Маленький птенчик

Настоящие мои терзания начались с того мгновения.

Холодное в рассвете солнце бездвижно замирает на темнеющей линии горизонта, страшится подниматься наверх, где ещё не отступила ночь. Ширится против вертикали, робко загорается золотистой яркостью. Тянется всё переливчатыми оранжевыми полосами по сонному небу. Задевает тонкие, синевой просвечивающие облака, пушистые же оставляет нетронутыми в их мирном медленном движении. Растягивается солнце в золоте, набирается жара и точно бы смелости, чтобы обрушить лучи свои на приоткрытую с ночи форточку, забраться на подоконник, дальше в комнату. Постучаться тремя на раз прикосновениями в задернутые шторы и отступить перед человеческим движением. Уходит вверх раньше смиренно ожидаемого тепла, пугается истошного птичьего крика, прячет от него все свои краски восхода, кроме серой. Та портит собой расцветающий в преображении мир и крикливых птиц. Их немного, четыре в ветвях разросшейся вишни, да пятая на покосившемся заборе. Поднимаются, юркие, в воздух торопливыми взмахами крыльев, провожают солнце, широко открывая желтые клювы. Поворачиваются пять пернатых голов на неслышимый ранее скрип открывающейся деревянной оконной рамы, синхронно наклоняются набок. Ставится на подоконник увядший комнатный цветок, протертые тряпкой сухие листья, стекает напрасно влага в подставленное под горшок треснувшее блюдце. Сыпется щедрой рукой желтое пшено, перекатывается странными прыжками по подоконнику и беззвучно падает в высокую траву. Слетаются к нему все заинтересованные птицы, меняют свой крик заметным в раннем утре щебетанием. Олег оттряхивает от пшена руки, косится на полную зерна бумажную упаковку с растерзанным краем, в задумчивости поджимает губы. Проводит рукой по колючей, за дни напряженного скрывания отросшей щетине. Не без усталости вспоминает о старом, наверняка слишком остром, бритвенном станке, ненадежно спрятанном в ванной. Фанерная дверца рядом с зеркалом повешенного шкафчика и никакой более украшающей защиты от тонких бледных пальцев. Дотрагивается до рваного, рубцом оборачивающегося следа на щеке, против здравого смысла прислушивается к творящемуся через комнаты. Набирает горсть пшена в раз больше, протягивает руку навстречу утренней прохладе, чтобы разжать пальцы. Падает зерно на сухую землю. Возни в другой комнате становится до отвратительного много, слышно её через предательски тонкие стены. Зазря включается кран, проливается вода в грязную, всю в растекшихся ржавых следах, раковину. Разумовский остервенело сжимает её белые при создании бортики и склоняется над сливом. До четверти уменьшенная порция не задерживается в измученном желудке, провоцирует боль со спазмами раньше последней ко рту поднесенной ложки. Заставляет набирать полные ладони хлоркой пахнущей воды, вытирать полыхающие краснотой щеки. И проливается она вся с открытых губ вместе с горькой желчью прямо в текущую воду. Мужчина слушает всё это, бездумно рассыпая зерно умолкшим от неожиданного изобилия птицам под окнами, пока пальцы не обнаруживают шероховатое дно, пачкаются в мелкой желтой пыли. Одергивает руку, уводит заплутавшие мысли от тесной ванной комнаты к поднимающемуся над горизонтом солнцу. Бросает короткий взгляд на ключом заведенные настенные механические часы с обломившейся минутной стрелкой. Неизбежно ускользающее время. Покачивает головой, ругая себя за мнимую нерасторопность. Волков моргает дважды, сосредоточиваясь на действительности, перекидывает через плечо чистое кухонное полотенце, ткань приятно остужает разгоряченную кожу. Без футболки каждое прикосновение ощущается липким, зябким, под ней же не видно чистых марлевых повязок на благосклонно заживающих ранах. Олег тихонечко открывает незапертую дверь в ванную, через образовавшийся проём передает рыжеволосому полотенце прямо в неустанно дрожащие пальцы. Чужая слабость теперь понятна, страшна в осознании, но более она не вызывает столь яркой по первости слепой злости. Пробует это странное чувство на вкус, пшеничное и сладкое, выплюнуть хочется. — Прости, я ел слишком быстро. — напрасно ищет новое среди вариантов озвученных оправданий, только не угадывает. Сергей виновато опускает взгляд, вытирает лицо, щеки, руки, стараясь при этом не поворачиваться к запотевшему зеркалу. Незаметно плещет на стекло водой. — В следующий раз будет хорошо. Пока не начнет вместе с болью литься с искусанных губ кровь. Волков сочувствующе сжимает худое плечо парня рукой, перемещает пальцы к лопаткам, и длинные рыжие пряди приятно щекочут огрубевшую кожу. — Да ты и раньше пшенную кашу плохо переваривал, так что это, в принципе, было ожидаемо. — Олег толкает тонкую дверь ногой, бьется та ручкой о стену, и на ходу еще несколько раз соглашается с тем, что в следующем приеме пищи будет легче. Голос разве что случайностью холоден, да и нет в нём необходимой уверенности. — Красный. — слова обыденно даются с трудом, часто обрывается в самом начале несложная фраза. Разумовский покачивает головой, липнут намокшие длинные пряди к лицу и шее, хмурит брови. Дергается, когда мужские руки сжимают плечо чуть сильнее. — Красный плеер на кровати. Заберешь, Олег? — Да он мне как-то не особо нужен, пользуйся. — и сам вспоминает о недавно починенном устройстве, изначально явившем себя в хитром переплетении белых нитей. Оборачивается на зашторенное окно в опустевшей спальне, краем глаза замечает оставленный красный прямоугольник. — Почему ты решил, что я его заберу? — Как твои раны? — вскидывает голову резко, птицеподобным движением, и смотрит синими глазами взволнованно на оголенную кожу, пестрящуюся белыми полосами повязок. Без разрешения дотрагивается до одной пальцами, ведет по сухости, но остается зеленый след от вылитого на руки в ночи средства. — Мои руки… Разумовский отшагивает на два шага назад, слабнет и исчезает хватка мужских пальцев на плечах. Не замечает этого, только свои в зеленке перепачканные пальцы. Следующий шаг делает напрасно большим, ударяется спиной о шершавую побеленную стену наивно созданного коридора и теряет все непроизнесенные слова до единого. Боли много, полыхающая она касается спины в каждой обработанной гематоме, багряных, розовых, желтых пятнах. Приоткрывает рот, выпускает сдавленный от удара голосящий выдох, и потирает пальцы до красноты, только не уходит от этого зеленый след, прочно въелся в кожу. Парень поджимает дрожащие губы, обматывает ладони тканью серой, слишком большой для исхудавшего тела, футболки, чтобы видно ничего не было. — Ты это чего? — проговаривает в нерешительности, не думая двинуться с места до ожидаемого через минуты спокойствия. Выставляет перед собой обе руки, ладонями вверх и тянет по лицу глупую улыбку. Холодеет от неё что-то внутри, просачивается сквозь синие нити швов. — Просыпайся, уже утро. — Лола из пустыни. Похищенная. — обрывками показываются воспоминания об ушедших в темноте часах. Парень не сдерживает их, слишком много для этого требуется силы, и произносит неразборчивыми звуками поперек хорошо получающихся фраз. Не избавляет руки от ткани футболки, сильнее в ней путается. — И птицы с синими крыльями. Да? — Так и знал. — теряется прежняя стойка, совершается неосторожный шаг вперед. Олегу на такое смотреть тошно, когда страдания сомнительного много, что того гляди все прольется. Он грубо хватает парня за ладони, распутывает из футболки перепачканные в зеленке, влажные от пота руки. Брезгливо вытирает пальцы о чужие штаны совершенно быстрым действием, заглядывает в синие глаза, от ужаса расширенные без янтарных искорок. Щелкает перед носом, вынуждая сфокусировать на себе затуманенный в утреннем часе взгляд. — Кто я? Кто ты? Что тут делаешь? — более подходящих вопросов в голове не находится, да и мужчина не особо утруждает себя их поиском. С характерным тиканьем двигаются стрелки на механических часах, случайно обнаруживается подходящий для расспроса ритм. — Отвечай быстро и чётко, ждать никто не будет. — Я Сергей Разумовский, я болен. — путается в звуках и буквах, делая крайнее слово едва различимым. Старается увернуться от пристального взгляда, жмется весь, стараясь заново запутать руки в футболке, когда Олег смотрит строго сверху вниз. — Ты Олег. Мы выросли вместе в одном детском доме, ты любил раньше сладкую газировку. У тебя руки теплые. — Прекращай юлить, четко отвечай. — обрывает бессвязный, лишенный смысла поток слов. Странные воспоминания, не вызывающие ничего кроме раздражения. Мужчина сжимает худые руки чуть выше запястий, не позволяет еще раз путать их в ткани. — Кто я такой? — Олег Волков. Мой…друг? — Сергей вскидывает брови, прокладываются глубокие морщины на влажном лбу. Сам на взгляд отвечает, стараясь при этом, чтобы вся синь радужек заметна была. — Мой друг. Режет уши и душу одно наспех произнесенное слово, которое и не понимают толком, проговаривая скорее в попытке увернуться от очередных вопросов. Следом за ним неожиданно появляется осознание, пронзает тело ледяными иглами насквозь. Волков утвердительно кивает головой, жмурится. Нельзя парня вот так спрашивать, тянуть из него ответы против воли, требовать невозможной для обстоятельств собранности. Не пустыня же, да и он не солдат. Задевает отстреленную, нитями прошитую мочку уха, прошибает всё перекроенное тело электрический разряд. Свои собственные мысли собирает не сразу, смешение получается абсурдным, странным, постоянно лезет на первый план произнесенное слово. Олег отступает от парня на полшага, слышит облегченное тихое дыхание, и сам потирает ему оставленные розовые отметины на бледной коже запястий. Сжимал подобно бою сильно, как привык в яростном прошлом. Теперь наблюдает за наливающимися краснотой следами от его пальцев. Беззвучно извиняется, плотно смыкает губы, приподнимая нарочито правый уголок. Комичная улыбка, подошедшая сильнее персонажу на заполненных краской страницах, чем живому человеку. Другой не получается, потому мужчина не старается как-то её исправить. Оттягивает края измятой футболки, но не разглаживаются правда чуть зеленые следы, остаются бессовестно заметными. — Он пролил на меня зеленку. — вспоминает Сергей, без ужаса теперь обращая мельтешащее внимание на свои руки. Потирает ради интереса большой палец, уходит зеленка с разодранной до ран кутикулы. — Так щипало. Он ругался потом? Не могу вспомнить. Там всегда за такое ругали. — А тут тебя никто ругать не будет, если ты, Серый, не решишь перепортить вообще всё. — почти удавшаяся попытка перевести весь неправильно начатый разговор в шутку. Голос только не веселый, горький от прежнего, вслух произнесенного статуса. — Ты помнишь, что было потом? — Ты дал мне таблетки. — сам принес их к постели только что зашитого человека, протянул вместе с водой, что плескалась в стакане от дрожи. Парень супится, осторожно отходит от стены и ногтем задевает одну из обработанных ранок на руке. — И убил его. — Ну и славно, значит ты пришел в себя. — радуется наигранно, очевидно фальшиво, зато избавляет себя от необходимости терзать чужую душу очередной смертью. Оставляет её, повисшую среди тишины разговора, как факт. Мокрое теперь полотенце перемещает на другое плечо. — Мне понадобится твоя помощь. И Разумовский отступает от темы, позволяя уводить себя от пугающей правды дальше по коридору в неизменившуюся за часы гостиную. Идёт неспешно, часто путаясь в ногах, задевая через раз углы, но не принимает предложенной помощи. Упирается обеими, перепачканными в зеленке, руками в подоконник. Впивается просыпанное пшено во влажную после ванной комнаты кожу, но не ощущается в этом неприятности, одно только смирение, терпение. Парень двигает умирающий от теплеющего солнца цветок в сторону к тонкой полосе тени, проливается вода из блюдца на потрескавшееся от времени дерево подоконника. Сам же подставляет свету своё бледное лицо, прикрывает глаза. Мягкий ветер ласково касается кожи трепетным любовным прикосновением, задевает выбившиеся из низкого хвоста рыжие пряди, мешает слуху и прохладному дыханию - дышать им от усилия трудно. — Только не перегибайся, выпадешь к другим птенчикам. — не смешно, но Олег остается довольным таким сравнением. Видно морщится, протягивая руки к настенным часам, ноют потревоженные полосы на животе, стягиваются сильнее синие хирургические нити на грубых швах. Лезет рукой в карман штанов за тяжелой связкой ключей, отделяет от неё один, не снимая с металлического кольца. Прокручивает несколько раз в часовом нестареющем механизме, быстрее двигается обломанная минутная стрелка, наверстывает криво отмеренное время. Поднимать руки вверх больно, пахнет кожа от этого спиртом в примеси знакомого страдания, только Волков принимает этот запах с холодным безразличием. Поддевает заржавевший гвоздь в стене пальцем, опускает на него пожелтевший шнурок петличного крепления. Перекашиваются часы налево, вблизи так сильно не видно, вдаль же не отходит и совета не спрашивает. — Менты уже нашли Матвеевича, точнее то, что от него осталось. По их каналам услышал ночью. — сиплое хрипение в допотопной рации, плохо различимые в произношении слова, трижды перемененная волна вещания, лишь бы услышать что-то помимо обрывков. — Он неплохо так наследил, пока добирался до нас, подпаленная крыса. Не сдерживается в выражениях, говорит еще много и точно бы долго, сплевывая капающий с языка яд прямо на грязный невымытый пол. Потрошит судьбу умершего, выискивая самые грязные факты, потому что Сергею его жалко до самого противного полного отвращения. Сжимается весь, закрывает уши руками и бесконечно смотрит в открытое окно, где сияет рассветающее золотистое солнце. Щелкает минутная стрелка, перешагивает середину часа и звук этот ненарочный отвлекает Волкова. — Ты извини, я не хотел, накипело видимо. — Олег чешет коротко стриженный затылок, шею, спускается пальцами к лопаткам. Медленно проникает в комнату робкий, всё ещё сонный, ветер. Благодарностью охлаждает перетянутые от усилий повязки на торсе. — Бледнеешь. Становится белым, как чистый бумажный лист в только что распакованной пачке с красивыми синими буквами на фоне. Сергей отрицательно покачивает головой, силится отнять руки от ушей, но задевает ими ворот футболки, некрасиво растягивает его, ищет пальцами несуществующие пуговицы. Старое интуитивное желание расстегнуть рубашку. — Забудь о моих словах, ладно? — славным ненавязчивым жестом проводит ладонями по воздуху, натуралистично показывая, как отгоняет неприятные мысли. Волков поворачивается к настенным часам, пальцем передвигает минутную стрелку чуть назад, слишком сильно торопится и время меряет ошибочно. — Сейчас другое важно, Серый. Поможешь мне тут немного прибраться, для вида. Не могу наклонятся, а у тебя вроде как брюхо не вспорото. — Сколько сейчас времени? — парень щурится, но не различает цифр, на которые указывают стрелки. Оставляет подоконник, следы от своих рук на нём. В очередной раз путается в ногах и замирает на месте. С такого, едва сократившегося расстояния, всё равно не видит точного часа. — Утро же? — Пяти нет. Ты мало спал. — как и Олег, в крови которого перестало действовать введенное обезболивающее, превратив два часа отведенные на попытку сна в агонию. Он привычно накрывает полосы на торсе рукой, уже сухие, но страшно выпирающие от не ушедшего ещё воспаления. — Поэтому тебя и тошнит. Новая попытка скормить неправду с глупой сладковатой присыпкой на жалости. Волков знает много больше о таком состоянии, страшном, насильственно созданным другими людьми, но говорить предпочитает о подобном меньше. Чуть улыбается, дружелюбно пропускает к часам, где стрелки действительно не касаются выпуклой пятерки. — Я не спал. Не получилось как-то. — говорит на духу, осознанно. Поворачивается на мужчину без надежды найти сочувствие. И не находит, одно только лицо кривящее раздражение и невысказанный упрёк. — Извини. — Порядок. — становится безразличным время, Олег почти верит в это, убеждает себя, не обращая и толики внимания на снова начавшую спешить минутную стрелку. Разве что мысли неустанно двигают его вперёд на три часа, четыре и кроме дома пустота видится. В пятом часу холодные наручники сковывают тощие руки, сам же удерёт и не обернется. Забудет о данном обещании, растопчет его тяжелыми армейскими сапогами и бросит на скормление показушному правосудию своего друга. Слово противное, два слога впивающиеся в челюсти, крошащиеся в кислую крошку на зубах. Волков закашливается, сжимает повязки на животе, раздирает липкие края, что прохладный воздух швы трогает. Сплевывает себе под ноги, не исчезает с языка кислота, разъедает до крови. Нет только её пока что. — Да нихера не порядок. Работы много. — указывает на комнату вокруг парня, всю испачканную следами существования в ней двух человек. Оставленные стаканы в разводах химически подкрашенного чая, стопка тарелок. Принесенная настольная лампа, сгоревший в поломанном проводе торшер и выбивающиеся из общей картины картонные коробки, громоздко сложенные одна на другую. — Поможешь и иди спать. Сюда никто не сунется, если успеем отвлечь их внимание. Сергей открывает рот, чтобы спросить очевидное, но опускает голову. Не перебивает, кивает головой, а под глазами круги становятся совершенно заметными, глубокими, слегка фиолетовыми за бледной кожей. — А лучше сейчас иди, тут я сам пока справлюсь. — предлагает, не сводя взгляда со следов явного сильного недосыпа, ухудшенного отказом от нужных таблеток, мнимой медицинской помощи в объятиях смирительной рубашки. Хуже них только гематомы на спине, о которых мужчина вспоминает не сразу, потому запоздало корит себя за подобный ход искаженных мыслей. — Поспишь часок и подойдешь. — Я не хочу. Не смогу. — Так попробуешь. Давай, может, таблетку? У нас было снотворное. — на глубине контейнера с красной крышкой, где стремительно пустеет блистер с пустыми в сути белыми капсулами. Олег доходит до кухни в безответной тишине, спускает на стол контейнер, громко щелкает, приподнимая красный пластик. — Всю не дам, иначе вообще вырубишься. — Не надо таблеток. — говорит тихо, шумными шагами разве что обозначая свое появление в дверном проеме. Прижимается к нему плечом, местом самой большой гематомы, и вынужденно отодвигается. Без опоры стоять в разы тяжелее. — Плохо с них. Страшно. Такого раньше не было, Олег. — Это просто смена обстановки так влияет. — не дать номера этой лжи, потому что сбился Волков со счета. Закрывает крышку контейнера, выпячиваются тугие защелки. Не возвращает его на место, накрывает разодранной местами старой клеенкой и ставит на кухонную тумбу ближе к обшарпанной стене. — Попривыкнешь и всё пройдет. — Я верю тебе. — ещё больнее чем все те слова, бесконтрольно вырывающиеся из-за красноватых искусанных губ. Сергей берет обеими руками кружку, тихо ставит её в раковину и включает холодную воду. Нехотя исчезают следы выпитого чая, остаются разве что въевшимися на стеклянном дне.

***

Горячее проснувшееся солнце протягивает к маленькому дому свои, до ослепительной яркости осмелевшие, лучи. Пробирается сквозь трещины в покрашенных выцветшей красках стенах. Заливается всё в невиданное ранее помещение с обыденно запертой дверью, прячет в себе застоявшуюся темноту. Только необходима та, чтобы слабые мониторы отображали больше оттенков серого, чем самый светлый и едва ли приблизившийся к черному. Солнцу это неважно, оно неторопливо всей горячей массой шагает через воздух по убранной непроветренной комнате по-хозяйски. Не прячется вовсе, стирает длинные черные тени в свету. Трогает беспрестанно телефонную трубку, перещелкивающую кнопку годы назад поломанного настольного вентилятора, мозолистые пальцы, обмотанные разноцветным переплетением тонких проводов. Не находит в этом действе достаточного для продолжения интереса, отступает от стола к занавешенному окну, видит своё отражение в широких порезах пыльных штор. Тянется к ним бессущественно. Чтобы подсветить разметавшиеся по воздуху серебряные частички невесомой пыли, их странный кружащийся танец, который портится от долгих вдохов, сбивается совершенно и рушится в поспешных, надвое поделенных выдохах. Мало этого для жгущего изнутри желания, солнце слепящими лучами гасит оставшуюся яркость трех, под неверным углом поставленных, мониторов до едва различимого минимума. И само загорается ярче, невыносимая для чувствительного человеческого глаза вспышка света, когда мешают движению хриплые инородные помехи. Оживает подключенная белым проводом к разобранной до видимых частей зарядной станции старая рация. Издает в изуродованной тишине хлюпающие звуки через треснувший тонкий пластик перед осипшими динамиками. Обозначает явное своё присутствие зеленым цветом крохотной лампочки, но свечение это недолгое. Четыре с половиной секунды, прежде чем угасает износившийся светодиод. Ругается всё слышно, монотонный сиплый гул, меняющийся пронзительными механическими визгами. Портит и без того неразборчивые в тихой сути слова. Олег прокручивает выпирающую кнопку с долей колкой раздраженности, меняет сбивчивый канал вещания. Звук становится чище, теряет шум долгих помех, но мужские голоса оставляет неразборчивым бормотанием. Переменяется канал обратно, тонут слова тотчас в гуле потревоженных радиосетей, замирает кнопка аккурат между двух подстершихся белых черточек. Среди всего удивительно четко проскальзывает знакомое имя, вторая вариация, неправильно произнесенное отчество. Мужчина хмыкает, задевая губы жестокой кривой ухмылкой из-за чужой, по неопытности и незнанию совершенной ошибки. Выдвигает на четыре секции лезвие у короткого канцелярского ножа. Пробует заточенную остроту подушечкой пальца, о металл же растирает яркую капельку пролившейся теплой от жизни крови. Дважды до исчезновения монотонности проворачивает заедающую излишком шевеления кнопку рации. Записывает номер выбранного канала черным маркером на ладони, сантиметром ниже большого пальца. Жмурится, неотступное солнце закрывает картинку на выгоревших от времени мониторах своим жаром. Только не гонит его, хватается обеими руками как за шанс. На манеру самокрутки берет маркер в рот, накрывает пачкающуюся часть спадающим погрызенным колпачком. Сильнее обматывает провода вокруг, полного красных следов от грубых пальцев, запястья. Ударяются друг о друга не отсоединенные от них разномастные микросхемы, вывороченные из пластика зеленые и красные детали. Олег выбирает несколько, перемещает обмякшим языком маркер на правую сторону, обхватывает его губами, тянет через проспиртованную краску неприветливый утренний воздух. Впаивает поочередно десяток неприятно пахнущих от раскаленной докрасна теплоты деталей, перетягивает от них вьющиеся провода. Путает синий с фиолетовым, одиноким оставляет желтый, красный с белым промазывает едким клеем без кисточки. Пробует вобрать больше горьковатого воздуха, зубами до белесых отметин сжимает корпус, тащит маркер изо рта, только не вынимает до конца. Обрезает ножом неспаянную часть у каждого провода, сдирает с крайнего сантиметра проводов защитные цветные оболочки. Оголенные переплетает между собой, подгибая выпирающие медного окраса жесткие нити. Дергается рука, Волков вынужденно закрывает глаза, прислушивается, раненное ухо нарочито прижимая к плечу до ощутимой вспышки бодрящей боли. Убирает раскаленные на концах провода, двигает дальше по столу, чтобы свисли с него странными заметными нитками. Двумя пальцами берется за влажный от слюны маркер, старой привычкой в едином жесте стряхивает с него не существовавший никогда пепел. Ему нравилось курить раньше, в пустыне и ином градусе жара, когда черные рации звучали подобно текущей минуте, хрипели они иностранными словами, сыпали в воздух невыполнимые угрозы. По следу идут, поганые, жизни не видевшие ищейки закона. Топчутся на месте, против ветра нюхают забористый запах человеческого сожжения, взорванного обманчивой случайностью двигателя, расплавившихся шин. Олег сильнее сжимает маркер, пачкает язык потекшим черным пигментом, прижимает его отвратительной горечью к нёбу. Выбирается из-за стола, скрипит расшатанный деревянный стул последней неуслышанной мольбой, выкручивается до искаженного угла одна из ножек. Не обращает на это внимания, поддерживает сухие в марле повязки рукой, с брезгливостью отмечает влагу своего пота в отклеивающихся уголках. Требовательно взывают обработанные швы, не принимают они, бугристые и широкие, стерильных синих нитей. Мужчина ближе к краю двигает рацию, насколько позволяет измотанный изолентой белый провод. Поворачивает самый широкий монитор изначально погасшим экраном к поднимающемуся по спокойному горизонту солнцу. Не находит отвертки, двумя стержнями от найденных исписанных ручек выкручивает маленькие шурупы. Аккуратно, без слышимости в испещрённой помехами тишине лишних вдохов, складывает их на пополам сложенный тетрадный лист. Внутри корпуса ожидаемо пусто, давно вытряхнули всю начинку, оставив сомнительную видимость действия. Волков потирает начинающую опухать шею ровно по отпечатавшимся на коже следам пухлых пальцев, проспиртованный вдох от этого получается до неправильного коротким, но более его не совершают. Закладывает внутрь разверзнувшегося потертого корпуса всё странное цветное переплетение, крутит незаметные с первого взгляда кольца в дозаторах подсоединенных неоново-желтых трубок. Выпускает маркер изо рта за очевидной теперь ненадобностью, падает тот гулко на дощатый пол, и наклоняется к своему творению. Нос щекочет дивный аромат пороха, пущенного по искусственным венам светящегося терпеливого пламени и обожженного металла. Олег смакует его в чистом воздухе, тянется черным перепачканным языком к очевидно кислым ободранным от изоляции проводам. Вырывается всё же выдох облегченный, в боли до самого края расслабленный. Волков проводит по сотворенному пальцами, запускает в не пульсирующее до заготовленного момента кошмарное устройство обе руки. Провода оплетают пальцы, точно бы прирученные одомашненные в жаркой пустыне змейки. Им головы рубили, чтобы жалить не смели, но не этим. Эти целые, показывают колючие медные зубы, вьются все вокруг вложенного таймера. Сияют перламутровыми отблесками в рассвете. Олег нехотя убирает от них руки, оглаживает самые выпирающие части и шепчет бессвязно успокаивающую речь. Укладывает получившееся устройство ровнее, вмещает его всего в тесный корпус старого монитора. Улыбается, покачивает головой и заново, без воли уже совершенно, поддается вперед. Тянет все до последней дозволенные капли дурманящего огнем и вспышками запаха. Накрывает крышкой, вкручивает разметавшиеся по тетрадному листу шурупы с неудобной резьбой в прежнее их место. Многословит прибавленная в звучании рация, трещит и перекрикивается новыми неизвестными голосами, пропускает в пишущийся эфир очередь из нелестных, заведомо оскорбительных слов. В который раз коверкается несложное, если постараться наконец-то его выговорить, узнаваемое отчество. Подгоняет незримо, без прикосновения. Волков следует за растянувшемся по столу солнцем. Любовно отодвигает поддельный монитор в сторону, обеими руками придерживая крошащийся в плохо заметных трещинах корпус. Ставит на выбранное место, не сводит пристального светлого взгляда и наклоняется к выдвижному ящику стола. В переливающихся каплях отражается одновременно сияющее небо и опустошение комнаты, распыляется всё на замертво погасший исцарапанный экран. Мужчина не брызгает водой из пульверизатора много, два спешных касания пальцем, и отходит на почтительное расстояние. Вытирает о штаны пальцы до сухости, подбирает оставленную стопку угрюмых серых книг с часто вырванными страницами. Пыль впечатывается во влагу, но не растворяется в ней. Остается на мониторе, выигрышно подсвечивается теплым солнцем, становясь при этом без усилия заметной. Будто бы копилась здесь несколько дней, холодных месяцев, один неполный притихший год. Волков пододвигает монитор сильнее к краю, дует на его шустро подсыхающую влагу. Тихие шаги по коридору, дернувшаяся трижды дверная ручка. Но лишено это действие требовательности, как и просьбы, что прорезалась бы по спёртому воздуху. Олег поворачивает на себя работающий монитор, прислушивается к удаляющемуся в противоположную от двери сторону шарканью. Решает промолчать, наклоняет экран с нечеткими серыми квадратами двенадцати картинок под полыхающие солнечные лучи. Выдвигает лезвие канцелярского ножа еще на одно деление, накрывает выбранное место на мутном мониторе пальцем, проводит долгую полосу вниз до черной пластиковой рамке. Повторяет так из раза в раз, пока замершее изображение не становится неразличимым. Забирается пальцами в оттянутый карман штанов, путается провод наушников в связке ключей бессовестно, надрывается до тонкого сплетения. Волков вынимает его вместе с несколькими зацепившимися, неровно проржавевшими ключами, достает красный потрескавшийся плеер. Безразличное бормотание рации отступает, забирается всё кроме отличительно громких фраз на задворки перегруженного сознания, где гроза искрится. Шевелится там немного и притихает. Переключаются радиостанции, сменяются беглые пиксельные цифры в минутах, пока не обнаруживают собой нужную. – Если вдруг грянет гром в середине лета. – не подпевает, голоса сиплого не хватает, потому крайне четко проговаривает с детства известные слова. Отекает болящая от долгого удушения, мазью обработанная шея, пачкается гематомными пятнами. Мужчина игнорирует растущее желание потереть её до секундного расслабления пальцами, вместо этого поправляет выпадающий фиолетовый наушник. Прислоняет заточенное, кровью и теплотой опробованное лезвие к экрану. Проводит медленно, не вдавливая глубоко ножа по выбранному месту. – Неприятность эту мы переживём. Старится под металлическим прикосновением вещь на годы, гаснут подпорченные невозможно крохотные квадраты, расцветают разноцветными полосами. Олег делает царапины хаотично, отклоняясь от изначального плана проводить лезвием по помеченным местам. Получается в разы хуже, грязнее. Заново трогают дверную ручку, опускают её одним долгим беспомощным нажатием. Под неправдоподобно бодрый голос детского диктора, тот гласные тянет и буквы мягчит до противного, меняется звучащая песня. Олег недовольно покачивает головой, проводит резко рукой по коротким волосам. Поднимает напряженный светлый взгляд от монитора на запертую дверь, оставляет спину сгорбленной. Стекают крупные капли пота по обнаженному торсу, только не вызывают собой желания прикрыться. – Прекрати мучить дверь. Ты вытер все чашки? – голос бездушный, хриплый, ужасающе строгий в самых простых фразах. Отступает от него пристыженное солнце, тенью облака накрывает комнату. Волков выпрямляется всё же, весь кривится от томительной боли. Тут ему не перед кем прятаться, трескается, но остается на месте маска холодного самообладания. – А остальное? Тарелки, кастрюлю, сковороду к примеру? За дверью утвердительно бормочут, слово короткое, да и то толком не разобрать. Ослушиваются просьбы, дергают на себя ручку ревностнее. Топчутся, переминаясь с ноги на ногу, хорошо видно это в тонкой полосе света над полом. Мужчина переключает радиостанцию на очередную знакомую песню. Эта значительно тяжелее, сочится и пахнет развалом Союза, грязными гаражами, для смелости украденными сигаретами. Олег отодвигает от себя монитор, брызжет через пульверизатор хлорированной водой, ставшим теперь привычным порядком действий сдувает со страниц серебряную пыль. Оттряхивает руки прямо в сторону порченного экрана. – А с ванной что? Её протер? – приходится повысить голос, стены и двери тут толще, чем у упомянутой комнаты. Волков накрывает горло с судорожно дергающимся от неслышного кашля кадыком ладонью. Смотрит на получившийся запачканный результат недолгой работы. – Вот и займись этим, нечего тут мешаться. Проворачивается ключ в замочной скважине до второго щелчка, мужчина толкает неподдающуюся дверь чуть влажной рукою. Выпадает из уха наушник, теряется до последней ноты звук молодости, беспечной юности, помнящийся ещё с широких пластинок. Вместо него чужие немногословные извинения, настойчивое хрипение выбранного канала у рации. – Гуляют собачки. – вслух говорить легче, чем делать это мысленно, но, правда, не для горла. Олег отпивает из стеклянного стакана горький, с ночи заваренный чай, поджимает бледные от изнеможения губы. Без прежней осторожности двигает к себе последний третий монитор, покрывает экран мелкими, совершенно отличными от предыдущих, царапинами. Слишком чисто выходит, видно, что специально сделали, да и песня в тихнущем наушнике не трогает ничего. Абсолютно ничего внутри гудящей от недосыпа, влитого в глотку алкоголя, головы. Мужчина нервно сжимает граненые края холодного стакана. Хмурится, вдыхает неправильно много и плещет темным чаем на уродливый монитор, дергает за наушник провод. Не пропадает растущий шум, множится, крепчает в неимоверно жаркой тишине. Волков выставляет за час состаренные мониторы в кривой ряд быстро, выдвигает из-за стола скрипящий стул, сильнее шатается грозящая отвалится ножка. За него же не садится, лезет в верхний выдвижной ящик, нащупывает заранее положенную белую свечу, всю в подтаявших восковых каплях. Те тают и обламываются при касании. Исчезает надоедливая музыка, одинаково бодрые от кофеина голоса дикторов, нажимается до упора с последующим выключением круглая кнопка в центре красного плеера. Олег смотрит на положенное на стол устройство, пока поджигает короткий, ранее обожженный фитиль. С плеером и фиолетовыми перекрученными наушниками Разумовскому было бы легче, а он беспрекословно отнял это право для себя. Плавится воск вверху свечи, наклоняют её сильно набок, что льется вся светлой застывающей лужицей на компьютерную мышку. Мужчина накрывает ту четырьмя пальцами, растирает, чтобы остался различимый, серый от пыли, след. Снимает с маркера колпачок, стекает накопленная слюна с пигментов на восковые капли черными пятнышками. Кряхтит, надрываясь громкостью, рация, меняют канал на дальний. Двигаются ищейки к западу, в теплую многоуровневую конуру. Тащат за собой обожженную плоть по клочьям, каждый по куску в оскаленной морде. Виляют мигающими синим-красным-синим хвостами, только завывать забывают. Рано ещё, не окрепли для такого связки. Волкову нравится плавный ход собственных мыслей, методичное движение рукой со свечой над столом, капающие продолговатые следы искусственной грязи. Видятся еще собаки, когда рука в дрожи от перенапряжения замирает над купленной на барахолке клавиатурой. Здесь не хватает нескольких клавиш, это сильно заметно, всё запачкано шариковой ручкой, отметками после двусторонней клейкой ленты. Можно даже не стараться. Закашливаются в догадках две рации, резонируют в ту, что на столе. Олег наклоняет свечу. Его пятна расцветают на клавишах верхнего ряда, на продолговатом, едва ли нажимаемом пробеле. Бессильно закрывает глаза и опускается на противящийся жалостливым скрипом стул. Выкручивается сильнее ножка, приходится весь упор на правую сторону перенести. Пальцы на полосах проверяют ожидаемую сухость наощупь, приглаживают клейкие края. Мужчина убавляет раздражающие, произносящие всё меньше полезной информации, рации. Оглядывает скрупулёзно получившийся условный бардак, и гордостью ничего не откликается в уставшем теле. Винит за это прошедшие бессонные часы, белые таблетки, опущенные в протянутый стакан. Безусловно самого рыжеволосого парня, калачиком свернувшегося на кровати, так и ни разу не развернул он колючего одеяла. Обнимал себя за плечи, за прижатые к груди колени, пальцами беспокойно сминал простыни. Соприкасаются внутри гудящей черепной коробки мысли чернильными тучами, проскальзывает между ними кривая полоса неестественно яркой молнии. Шьется прошлое к настоящему грубыми нитями важных слов. Создает знакомое, почти что родное лицо, корчит его гримасой неисчислимого страдания. Старается прогнать его, отмахивается руками по замершему воздуху. К тихим шагам по коридору прислушивается, разве что нет их, не ходят по дому. Протирают газетной, от влагой спешно размокающей, бумаги глубокую советскую ванную. Волков наугад выдвигает ящик стола, краем глаза смотрит на бездвижное еще изображение, транслируемое с камер видеонаблюдения. Под перепачканными от ряда манипуляций пальцами находится тонкая тетрадь в мягкой обложке. Олег чуть ухмыляется, лишенная радости вынужденная эмоция, в который раз снимает с маркера колпачок. Сочится краска, ставит на бумаге растекающиеся точки. Меняет его на почти что исписанную шариковую ручку. В тетради на каждой странице по девять пропечатанных принтером квадратов, каждый клетками трижды поделен на трое и еще раз. Проставлены в лишенном смысла порядке цифры черной печатью, остальные же на первой странице заполнены толстым мягким карандашом. Глохнут окончательно рации, ставит Волков крупную пятерку в понравившийся квадрат, зачеркивает и всматривается в условие судоку. Размещает иную цифру выше, чтобы правильно с другими пересекалась. Дергается дверная ручка отчаянно, без шанса остаться в утреннем часу незамеченной. – Олег. Олег. Там в ванной, посмотри. В ванной. – прорезаются сквозь тишину слова, пока мужчина ставит двойку в выбранном порядком квадрате, ручка не прописывает округлый контур крупной цифры, оставляет размашистые полосы на пустоте рядом. Олег хмурит брови в противоположном квадрате проставляет семерку до полного завершения, вскидывает голову. Смысл звучащего доходит не сразу, в голове мысль к мысли перемешивается, путается в возможной сути и догадках. Откладывает незаконченный лист в сторону, загибает уголок страницы, чтобы вернуться после можно было. Проворачивает ключ в запертой двери, впускает в комнату шевелящийся беспокойный воздух, уверенно вышагивает в пустой коридор. Зовет Разумовского громко по имени, по фамилии, по прозвищу. Зовет его другом, когда шагов ответных в свою сторону не слышит, и шаркает отсиженной ногой по полу, спадает с пятки резиновая тапочка, различая в тихом ответе жалобные всхлипы. – Что в ванной, Серый? Рыжие волосы остриженными прядями на грязном полу.