Чёрное солнышко

Начало

      Не Дилюк поднимался на второй этаж Винокурни. Не Дилюк закрылся в своей спальне. Не за Дилюком тянулся грязный след, и не на его перчатках была кровь. Она же такая яркая, алая, после хиличурлов всегда пахла мокрой шерстью. Но сейчас она была тёмная, кроме неё была грязь и что-то ещё, а запах исключительно паленой кожи — мерзкий и липкий, оседающий на языке и в мозгу. И его внутри так много, ему тесно в голове, что она начинала гореть. Но в поместье нельзя пустить феникса, чтоб он прочистил череп изнутри.       Это всё происходило не с ним, не в этой жизни — в одном из кошмаров, который развеется, как только Дилюк проснётся. Это однозначно будет тот самый сон, который он ещё долго не сможет забыть, но всё обязательно развеется, разлетиться пеплом, а Дилюк сможет перестать глотать воздух порциями, потому что полноценный вдох будет ему под силу.       Только как проснуться?       Почему Кэйа не пытался его разбудить? Почему под пальцами только нервные иголочки, в руках дрожь, а не знакомые тёплые ладони? Перед глазами всё плыло, Дилюк попытался смахнуть влажные дорожки со щёк, но на непослушных немеющих пальцах только кровь. Грязная, тёмная. Не его, а… Архонты, это ведь лишь кошмар.       Почему Дилюк не просыпался от обеспокоенного шёпота и просьб просто не забывать дышать?       Потому что Дилюк забыл, как дышать.       Во сне же нельзя умереть, так почему Дилюк задыхался?       Он умирал. Дилюк однозначно умирал, отправлялся вслед за отцом, раз предательский воздух не хотел попадать в легкие. Ещё немного и его сердце перестанет качать кровь, иначе бы оно не билось в такой сильной истерике, словно в последний раз. Было жарко, душно и до одури, до безумия и тёмных плывущих мушек перед глазами страшно.       Банальное, такое простое желание — пробудиться от кошмара, но у Дилюка не получалось. Не мог же он навсегда застрять во сне, где умер отец, а Кэйа предал его? Или всё же мог — иначе бы он перестал умирать и уже бы проснулся. Только в отличии от отца, он умрёт жалко — на полу собственной спальни, в поту и грязище, забыв, как дышать, не сумев в конце концов проснуться от кошмара.

Конец

      Впервые со времён отбытия из отчего дома, когда казалось, что единственный оставшийся для Дилюка вариант — это борьба за существование, постоянная война один на один против целого мира, в котором он был вынужден драться за каждую секунду, где не осталось ничего, что держало бы его в случае смерти, он с болезненным осознанием понял, насколько глупо было всё это. Насколько оно того не стоило. Что на деле так ценно было именно то, что Дилюк хотел до дрожи в пальцах сейчас вспомнить, но не мог. Он видел только кровь и тёмную силу Глаза Порчи. Предсмертные хрипы, мольбы о пощаде, молитвы Царице. Что угодно, но Дилюк не мог вспомнить голос отца, его тёплые заботливые нотки, как он рассказывал о временах своей юности, как учил Дилюка выжигать по дереву и мастерить мечи. Даже игра в шахматы стиралась перед внутренним взглядом — в кресле напротив было молчаливое бесформенное пятно. Детально вспоминался только крик ужаса, когда артефакт обернул свою силу против отца, его неполные и судорожные вдохи, вид ран, которые появились в одно мгновение. Тяжесть клинка в ладони и то, как мягко и без сопротивления лезвие вошло в ещё теплую и живую плоть. Как же сильно Дилюк хотел вновь почувствовать запах цветущих виноградников, свежей выпечки Аделинды, жаркого и душного Луди Гарпастума. Хотя бы на мгновение услышать скрип мельниц, пение хора и бардов, даже те глупые не смешные шутки пьянчуг в таверне — шум свободной и полной жизни мондштадцев. Ощутить беззаботность и счастье, которое окружало его когда-то, которое он считал данностью. Даже если это отдавало болью в ребра, потому что в обрывках воспоминаний всегда присутствовала ложь. Но Дилюк был готов встретиться с этими чувствами — до тщетных попыток поднять неуклюжее тело из снега чужой страны. Так хотелось вновь ощутить тепло родного тела, спрятавшегося вместе с ним в тени виноградников.