Чёрное солнышко

      — Спасибо за всё, господин Крепус, — встал из-за стола Кэйа и выдавил из себя учтивую улыбку; Дилюк, внимательно следящий за чаинками в своей чашке, еле сдержался, чтоб не фыркнуть на это. А когда настороженная — он знал, что на самом деле она захлебывалась злорадным смехом — звездочка остановилась на нем, то всё таки демонстративно отвернулся.       И Дилюк не считал это зазорным и не достойным поведением для двенадцатилетнего мальчишки перед тем, кто был младше него на полгода. Таким лгунам как Кэйа, по мнению Дилюка, полагалось ещё более красноречивое презрение.       — Спокойной ночи! — Вон, как тот мастерски смутился, запнулся о слова и выкатился кубарем из зала; даже на обеспокоенный вопрос отца не ответил, будто со страха. Если не знать, какая у него была гнилая начинка, то легко можно было поверить в бедного перепуганного ребёнка.       Как только дверь бесшумно закрылась, Дилюк тоже попрощался с отцом, который уже готовился начать правосудие прямо за столом. Направился Дилюк в гостиную, чтоб скрыться в учебной литературе по правилам построения небольших отрядов, в мягкости кресла из красного бархата, в покрывале с явно сумерскими растительным узорами вместе с подмерзшими ногами. Спрятаться в спокойствии, которым укрывалось по вечерам поместье Рагнвиндеров.       Звезды с любопытством заглядывали в окна; в коридорах неярко горели свечи, горничные с минуты на минуту должны были отправиться их тушить; на кухне совсем скоро послышится последний звон посуды, половицам тоже недолго осталось скрипеть. Только бы Дилюку хватило оставшихся пятнадцати минут, чтобы дочитать главу…       — Дилюк Рагнвиндер, у меня к тебе серьёзный разговор, — вошёл в помещение отец. Спокойствие сбежало роем крыс в первые попавшиеся щели, оставило в комнате отца и сына один на один, отдало свое место авторитету главы семейства. Дилюк не видел отца, потому что сидел спиной к двери, но почувствовал, как по коже пробежала тревога, перебирая своими мелкими ворсистыми лапками. Конечно, он понимал, что рано или поздно к нему обратятся. И всё же его уверенность тут же растаяла снежинкой на носу, стоило отцу выплыть из-за спины, стоило Дилюку повернуться к нему лицом, оставляя книжку раскрытой на коленях. Взгляд взрослого тут же вдавил в кресло, ребёнок и не заметил, как начал горбиться; будто широким размахом крыльев взрослой хищной птицы ему закрыли солнце.       В очень удачно расположеном напротив кресле появился отец, сложил ногу на ногу, а руки на колено — в домашней одежде, которая отличалась простотой кроя и ткани, но всё ещё оставалась опрятной, подчеркивающей острые черты лица, нежные запястья, которые последние десятилетия не держали ничего воинственнее вил. Он не повышал тона, не делал голос суровее; звучали самые спокойные, словно штиль, интонации, а его домашний внешний вид ещё больше расслаблял. Но по ощущениям в ушах Дилюка начало звенеть:       — Разве так я тебя учил относится к членам семьи?       Дилюк готовился к головной боли и тошноте, он уже прикусил язык, чтобы сознание не убежало в ужасе в самый ответственный момент и не бросило его один на один с виной и страхом перед разочарованным отцом, в неспособности выдавить из себя что-то значительнее смиренного кивка головой. Но когда до него дошёл смысл слов, Дилюк непонятливо моргнул. Да, недовольный родитель всегда его пугал, но сказанные им слова оказались страшнее. Отец подождал пару секунд и, не услышав ответа, спросил что-то про то, что заслуживал ли Кэйа такого отношения.       Семья значит. Дилюк уставился в пол и сжал кулаки на коленках. Внутри стала гневно расправлять крылья огненная птица, она грозно клацала клювом и стучала когтями по присаде — только позволь, только дай долю секунды, чтоб языки пламени устремились к ехидным звездам и дали им сгинуть в голодной пасти.       — Кэйа мне не семья. — слова пылали злостью, сгорали и долетали до отца, укладываясь пепелищем к его ногам — искренней виной, извинением, признанием и бессилием. — Он мне даже не друг. Он странный, говорит и делает жестокие и неправильные вещи, насмехается надо мной. Отец, — Дилюк чуть не подскочил на ноги — птица ударилась о прутья грудной клетки. — Я пытался с ним подружиться, но он продолжает лгать и притворяться!       Только Крепуса не пугал пылающий орленок, не пугал дым и пепел. Всё-таки именно он стал тем, кто получил первые ожоги от рук Дилюка, первый вдохнул дым от тлеющих перчаток, когда его чадо не смогло управиться с мечом; столько раз ему приходилось убирать пепел, и скрывать подпалины на дорогих коврах. Чавкающее очередной случайно загоревшейся шпалерой пламя его не пугало уже давно. А огненные птичьи глаза, заключённые в клетку, не пугали тем более.       “Что же ты прячешь за своим гневом, дитя?”       — И это всё ещё не значит, что ты можешь так с ним поступать.       Дилюк фыркнул, обнял себя за плечи. Почему отец так яро защищал этого мальчишку? Странного мальчишку, который водил Дилюка за нос, пытаясь выставить себя то бедной пугливой сироткой, то говоря настолько жестокие и неправильные вещи, что становился больше похож на злодея из истории про доблестного рыцаря. Как раз со страниц теперь уже детской книжки на Дилюка смотрел неоправданно жестокий король, который каждого несогласного отправлял на эшафот. Сами моменты казни в книге никогда не показывали — расплывшегося в медово-сальной улыбке лица короля оказывалось достаточно, чтоб на долгие годы остаться страшным воспоминанием.       Тогда Дилюк сделал глубокий вдох через нос, распрямился и попытался усадить гневную птицу обратно на присаду. Сразу она не поддалась — стала ещё более отчаянно биться о прутья. Будто совсем от рук отбилась. Дилюк не помнил, чтоб раньше она была настолько строптивой. И все же на клетку легло полотно, устраивая птице ночь, убаюкивая её в темноте. Конечно, Дилюк не считал, что кто либо заслуживал подобного отношения.       — Я согласен, что поступил… Жестоко. — заметив осуждающий интерес у отца, Дилюк подавился на мгновение воздухом, и попытался сообразить, как не сказать чего-нибудь против себя. Желательно при этом было сказать такого, чтоб было против Кэйи — чтоб слова резали ржавыми ножами по сердцу. — Но после такого он не может быть мне ни другом, ни братом. — Слова рвали на ошметки душу и крошили в пыль кости. Кулаки сжали покрывало, глаза зажмурились от прикладываемых усилий, вскоре их осталось только на шёпот. — Он мне никто.       И больнее всего резало по пустоте вместо сердца в груди у Дилюка. До невозможности вздохнуть больно и слез в уголках глаз. Потому что Кэйа в его детских воспоминаниях больше походил на порождение Бездны, чем на человека. Дилюк даже не был уверен, что стало первым регулярным сюжетом для его кошмаров: смерть отца, предательство Кэйи или почерневшее в миг солнце. Из всех трех Кэйа был самым красочным, потому что сердце уже начало принимать происходящее, слышать звуки чётко, осознавать смысл чужих слов, когда это случилось. И всё это с такой ясностью, так ярко…       — Давай прогуляемся, — послышался скрип кресла напротив. Дилюк отреаг ировал не сразу — сознание от него всё-таки сбежало. Когда он очнулся, отец уже стоял в рабочей рубашке, которую надевал, когда собирался работать на виноградниках, и терпеливо ждал, пока сын соберётся с мыслями и последует за ним. И Дилюк открыл дверь на улицу.       Солнце любяще приветствовало двух господ, ветру же дела не было до статуса гостей — он игрался с волосами, забирался под рубашки и щекотал носы редкими семенами одуванчиков. Отец успел где-то вооружиться секатором и корзиной, которую молча вручил сыну. Что ж, Дилюк знал своего отца достаточно долго, чтоб понимать: серьёзный разговор только начинался.       Солнечный май творил чудеса: дозревал первый урожай, который соберут в этом году. Да, не такой большой и сладкий, как последующие, но самый долгожданный после холодов. Ягоды были ещё зелёными, но неторопливо наливались цветом, а их никто не подгонял — всему было своё время. Крепус аккуратно ухватился за первую гроздь, лезвия секатора сошлись, и в корзине Дилюка появились мелкие, недоразвитые ягоды.       — Сколько книг ты прочитал о рыцарских подвигах?       Вопрос ввёл Дилюка в ступор — казалось, из этих книг состояла его двенадцатилетняя личность, настолько много их было. В фундаменте уже стояли даже не конкретные произведения, а идеи, что жили в каждом подобном романе, они стали его компасом, путеводной звездой, сама огненная птица вела его, следуя именно этим принципам. Дилюк мог с уверенностью сказать — эти книги сделали его тем, кем он стал.       Обернувшись и заметив на лице сына замешательство, Крепус потянулся к следующей грозди:       — А Кэйа подобные книги не читал, не слушал таких историй. Ему не знакомы понятия Рыцарской чести и достоинства.       — Ему ничто хорошее не знакомо, — буркнул Дилюк куда-то в корзину, и тем не менее, отец услышал:       — Хорошее в нашем понимании ему не понятно, верно, — Крепус молча перешёл чуть дальше по ряду.       А у Дилюка изнутри расцарапала грудь птица — из клетки вылететь она не могла, но истишно вопить и драть когтями прутья ей ничто не мешало — отец был в чем-то неправ. Откуда-то Дилюк знал это точно, как аксиому, как то, что вода мокрая, трава зелёная, что звезды — лишь карта, а в реке с Драконьего хребта всегда холодно. Хотелось предостеречь, предупредить, попросить со всей детской искренностью. Но о чем должны были стать все эти просьбы, Дилюк так и не понял.       Отец подозвал к себе — обернулся с несколькими срезанными листами и ягодами и не обнаружил сына рядом. Дилюк вернулся в настоящее, приблизился, ощущая практически физически, как время утекало бурным потоком, как совсем скоро этот поток утащит и его с отцом, если он ничего не сделает.       — Кэйа не знает, кто такие рыцари, почему стрелять в птиц из рогатки плохо, а день рождения праздник, — Крепус посмотрел на Дилюка, дождался, пока тот тоже поднимет голову и посмотрит ему в глаза: — Знаешь, почему?       Это были глупые вопросы, Дилюк считал их неуместными. Какая разница, почему, если итог был неверным? Кэйа никогда не исправится, не станет лучше, он — ночной кошмар, ставший реальностью и растоптавший осколки мира, сотканного из добра и справедливости. Созвездие павлина окрасило небо в кровавый оранжевый, затмило солнце и когтями вырвало из груди остатки сердца. Вопрос “почему” задают только когда ещё можно что-то исправить. Кэйа же был неправильным, на неправильном месте.       Не обращая внимания на запачкавшиеся штанины, Крепус опустился на колени, чтоб быть с Дилюком на одном уровне. Взял его маленькие ладошки в свои тёплые и мягкие, с давно зажившими мазолями, грязью под ногтями из-за работы на виноградниках. Он погладил тыльную сторону чистых двенадцатилетих рук и вновь посмотрел в глаза огненной птице:       — Я не прошу становится Кэйе старшим братом или другом. Но очень прошу тебя не отворачиваться от него только потому что его сердце не пылает праведным огнём. Ему просто нужно время. Поверь, орленок, мало кто готов устоять перед твоим светом.       Только отец был неправ, а Дилюк не успел его предупредить.       На мгновение Дилюк услышал крик агонии, когда Глаз Порчи обернул свою силу против отца.       — Орленок оказался слишком слаб, и не смог гореть достаточно ярко, чтоб выжечь из чужого сердца тьму, — ладони Дилюка были покрыты шрамами, они загрубели; рыжие локоны больше не укладывались на плечи буйным огнём; слова стали спокойными, почти бесцветными, но обрели вес. — Он врал. Всегда, обо всем. Он никогда не считал нас семьёй. — Дилюка окружал снег чужой страны, под ним увеличивалась проталина алого цвета, а ветер с острыми льдинками бил в лицо. — Разве такие как он, заслуживают понимания?       Крепус слушал внимательно, держал в своих тёплых и живых ладонях по-мертвецки ледяные руки своего сына, смотрел на осунувшееся и повзрослевшее лицо:       — Ты ведь уже давно ответил на эти вопросы, — Крепус остановился на секунду, будто ждал от Дилюка возражений. — Ты пытаешься найти ложь даже там, где её никогда не было. — отец наклонился ниже, стоило Дилюку попытаться спрятать взгляд. — Сам вдумайся: разве мог над тобой насмехается ребёнок, который был в ужасе после вашей первой ссоры и отсчитывал минуты до того момента, когда его выставят за порог?       Откуда Дилюку было знать, насколько Кэйа был коварен? Насколько хорошим актёром был? Может не только слова про семью, но и все те страхи юного Альбериха были притворством? Истерики, попытки спрятаться даже в корзине с грязным бельём, неумелое говорение на мондштадском, недоумение, когда Дилюк отобрал у него рогатку. Опухшие и покрасневшие на утро глаза после ночной истерики из-за кошмара.       “Знаешь, рядом с тобой всё кажется в разы проще”, — однажды сказал ему Кэйа, когда они валялись в тени деревьев после то ли прогулки, то ли тренировки. Тогда мир пылал яркими красками, будто художник брал из палитры самые открытые, наивные цвета, чтоб на холсте не нашлось места для более спокойных оттенков. Тогда Кэйа завязывал травинки в узелки, ковырял что-то среди опавших листьев. А Дилюк лежал на мягкой земле, слушал дальнейшее пояснение:”Иногда я думаю о том, что Судьба мне уготовила. Эти сюжеты меня всегда… Пугают. Потому что я боюсь не справится, принять неверное решение. Боюсь, что правильного и вовсе нет”, — теперь Кэйа смотрел на голубое небо, затянутое лёгкой, почти прозрачной, вуалью облаков. Он будто был здесь и одновременно где-то очень далеко. — “Но когда ты рядом, я хочу верить, что что бы ни случилось, вместе мы уж точно справимся.”       Было ли это ложью?       Сейчас Дилюк не хотел со злобой посмеяться над любовью Богов к шуткам, ему даже больно не было — болеть было нечему. Всё осталось под тем дождём годы назад — даже на момент, когда Дилюк узнал, каким человеком был его отец на самом деле, из его внутренностей ничего не всколыхнулось. Было пусто. Без звона, без болезненной ярости и печали. Ветер затих. Где-то между солнечной винокурней и колючим снегом раздался громкий шепот Дилюка:       — И где же правда?       Отец с досадой покачал головой и протянул Дилюку руку, чтоб сын поднялся. И не колеблясь ни секунды, тот за неё ухватился, оказываясь на винокурне перед до боли знакомой дверью и стучась в неё — отец просил зайти к нему, как празднование совершеннолетия закончится.       Кабинет отца всегда отличался опрятностью и строгостью — даже когда он работал бумаги лежали аккуратными стопками, чернильница стояла в отдалении, чтоб не быть случайно сбитой, а все печати лежали в строго определенном порядке. Но почему-то сейчас здесь творился хаос: будто кто-то в порыве безумия и ярости искал что-то среди многочисленных записей и потайных отсеков, открыл каждый ящик, простучал каждую доску в полу и вытащил на обозрение всё, что получилось поднять из под слоя пыли — первую правду.       — От тебя мало что можно скрыть. — отражались слова эхом, пока отец сидел за своим столом и с любопытством осматривал свои записи — старый потрёпанный блокнот, который явно многое пережил. — Так и не сказанные слова ты тоже не упустишь.       В груди у Дилюка стало больно — плакала огненная птица, не знавшая этих записей, не сталкивавшаяся со страницами, где отец смутно писал о своём путешествии по всему Тейвату и очень подробно о радости отцовства.       “Не подозревая об этом, он подарил моей душе рассвет”       Хлопнула обложка, щелкнул замок двери — отец взял блокнот и вышел на холодный свет из окна, за которым виноградники только начинали баловать зелеными ягодами. К концу мая они точно созреют.       Крепус был в рубашке, которую надел на День Рождения Дилюка, брюки не испортили складки; лишь ботинки немного испачкались из-за дождя, но при входе на Винокурню господину выдали чистую обувь. Картину дополняли плавные и полные силы движения, без единого лишнего жеста; ласковые и любящие глаза — никогда не открывавшие душу до конца.       Топчясь у порога, Дилюк думал, что было бы слишком дерзко встать с отцом на один уровень в этом разговоре — сын должен был внимательно слушать и вникать. И всё же половицы под ногами заскрипели, а в окно, за которым разразился дождь, размывший дороги, теперь смотрели двое.       — Тебе исполнилось восемнадцать, ты стал гордостью Мондштадта, Ордена. — отец повернулся к Дилюку, мягко, одними уголками губ он улыбнулся. — Я горжусь тобой.       А внутри у юного Рагнвиндера замурлыкала огненная птица — Дилюк улыбнулся в ответ, ярко, не таясь, зажигая второе солнце. Потому что ему недавно исполнилось восемнадцать, и его руки не окропила первая кровь, сердце не сгорело в ненависти, а солнце никогда не чернело. Послышался гром.       — И, наверное, пора случится важному разговору между нами. — отец с трепетом провел пальцами по страницам, хранившим его самые нежные чувства, страницам, что так и не поведали в своё время его тайны Дилюку, ищущему ответы. Тишина тоже предвкушала: сколько этим стенам пришлось пережить из-за желания Крепуса Рагнвиндера похоронить грехи в прошлом , чтоб они так и оставались там, не трогая его в новой жизни под светом ласкового солнца Мондштадта.       Но одного его желания было недостаточно.       — По молодости и глупости я связался с Фатуи. — отец отвернулся, наблюдал за застывшими на полках книгами, между которыми мелькали пожелтевшие от времени конверты — письма от близких, которые Дилюк так и не смог открыть. Голос отца был сухим, строго деловым. Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Поверил, что смогу всех обвести вокруг пальца и получить силы, которые даруют Боги, не отдав ничего взамен. Но по итогу старые товарищи воспользовались самым надежным планом: надавили на моё хрупкое эго. — он передал блокнот Дилюку, продолжая пересчитывать письма. — Впрочем, ты уже и сам обо всем узнал.       Ещё раз громыхнула молния, расчертив небо на две половины, отпечатавшись на сетчатке у Дилюка на долгие секунды, пока он не заговорил:       — К сожалению, не от тебя. — Дилюк был спокоен и сдержан: вел себя, как образцовый сын, не смея дерзить. Но даже не скосил взгляд в сторону отца. — Я до последнего надеялся, что хоть ты был со мной честен.       Послышался снисходительный хмык:       — Не находишь несправедливым, что ты обвиняешь во лжи меня, когда сильнее всех обманываешь себя ты сам?       “Это наше семейное хобби: водить меня за нос” — Дилюк медленно закрыл и открыл глаза, звонко выдохнул сквозь зубы и только после этого начал вновь:       — Не находишь несправедливым, что если б этот разговор всё же случился, то всё было бы хорошо? Орден бы защитил тебя, мы бы наверняка что-то придумали.       Отец на мгновение нахмурился, но выражение его лица быстро вернулось к спокойному состоянию:       — Ты бы не смог остановить меня от использования Глаза Порчи в другой ситуации.       Дилюк нахмурился и чуть слышно сказал:       — И всё же я бы пережил это легче...       Блокнот стал слишком тяжелым, чтоб держать его в руках, поэтому Дилюк подошел к подоконнику и аккуратно уложил его туда, взяв небольшую паузу в разговоре.       — Однако никто не сбегает в порыве мести на другой конец Тейвата. — говорить было больно во всех смыслах, в груди сжималась пустота вместо сердца. И всё же сквозь ком в горле, сквозь осуждающий такой всплеск эмоций взгляд отца Дилюк продолжал. — Все дети перестают верить в речную фею. И всем грустно, им обидно, что их обманывали.       Ощутимо стемнело, силуэты в комнате еле различались, Дилюк больше интуитивно чувствовал, где находился отец. Но свет никто зажигать не спешил.       — Но никто хлопает в порыве ярости дверьми и не бросает Глаз Бога как прокаженную Бездной вещь. — Дилюк обернулся на отца, кожа перчаток заскрипела о твердую обложку — часы его жизни, которые он потратил в тщетных попытках найти хоть какую-то зацепку. — Мой мир не рухнул бы в одночасье!       Было очень душно, будто Дилюка заперли внутри собственной головы и он бегал загнанной псиной по кругу. Праздничный камзол оказался меньше на несколько размеров, в воздухе стало слишком много пепла — прилипчивого, оседающего тяжелым грузом. Под его весом Дилюк уронил голову:       — Если бы вы оба не держали языки за зубами, ничего из этого бы не случилось…       Прошёл бы очередной День Рождения, не ставший праздником на костях. Прошел бы очередной дождь, не смывший пелену лжи, рано или поздно вышло бы солнце и осветило мир, позволяя забыть о ночных кошмарах.       Но из календаря исчез один праздник, правда была озвучена, а солнце так и не засветило, оставляя Дилюка среди воплотившихся в реальность кошмаров.       — Ты прав. — всё такой же спокойный голос разбавлял шум дождя. Дилюк даже начал оборачиваться, как Крепус посмотрел на него и ничуть не изменившись, добавил: — Случилось бы что-то другое.       После щелчка пальцами зажглась одинокая свеча на столе. Теперь Дилюк встал перед отцом — больше не прятал взгляд, намеревался выстоять эти гляделки, которые так и не смог ни разу выиграть до этого:       — Если бы ты не строил вокруг меня радужный мир из цветочков и бабочек, я бы был готов.       Отец лишь пожал плечами:       — К чему? К тому, чтобы безвозмездно отдавать себя на служение народу? К тому, чтобы биться за свои идеалы, нести ответственность за себя и других, не бояться принимать сложные решения, иметь в себе храбрость и силы вести людей вокруг тебя вперёд?       — К неожиданному нападению, к гнили внутри Ордена, к… — Дилюк на миг отвернулся, но тут же вернул взгляд на место и уперся руками в стол. — Да ко всему, что случилось в тот день!       Отец подошёл к свече и спустил самодействующий тушитель на несколько сантиметров ниже. Долго что-то искал на дне подсвечника среди растаявшего парафина, напоминающего теперь снежные вершины гор, а когда попытался заговорить вновь, то голос вышел, хоть и уверенным, но…разочарованным?       — И ты искренне в это веришь?       В то, что старания отца по воспитанию достойного сына пошли прахом только потому что ребёнок не смог предотвратить неизбежное?       “Я в душе не чаю, о какой мразе ты говоришь, щенок”. — в первый час после пары оторванных ногтей плевался кровью фатуец, ещё не зная, что предстояли ему не одни сутки ожидания и молитв о собственной смерти, пока он часами сидел в одиночестве перед следующими пытками.       “Приятельский совет: судья должен быть беспристрастен, чтоб выносить справедливые приговоры. Так что прекращай себя казнить”. — хлопнули его по плечу возле вечернего костра, когда он поздно вернулся после очередной попытки напасть на след.       Кое-что со временем не менялось: Дилюк гляделки проиграл.       — История не любит сослагательных наклонений, орленок.       Совсем стемнело, одна несчастная свеча освещала немного, однако Дилюку этого было с излишком: отец сам подошел к нему и невесомо погладил по сгорбленной спине. Здесь ему было восемнадцать, но ощущал Дилюк себя пятилетним ребенком, который хотел спрятаться от всего мира под родительским крылом. Несмотря на то, что он научился справляться один.       — Ты хотя бы планировал однажды мне обо всём рассказать? — получилось совсем слабо, на грани слышимости.       После значительной паузы, Дилюк выпрямился, а отец прибрал руки обратно к себе, будто ничего и не было. Смотрел только, виновато опустив голову:       — Сможешь мне всё это когда-нибудь простить?       Когда-нибудь? Среди жарких песков пустыни не собирался.       — Я и не виню.       Не после того, как отец научил его выжигать по дереву. Не после уроков фехтования. Не после того, как отец терпеливо давал ему время, чтоб научиться контролировать стихию и лишь вздыхал, при виде новых подпалин на коврах и скатертях. Не после того, как подарил ему счастливую жизнь среди ласковых ветров.       — Идеальных родителей не бывает, но ты был очень к этому близок.       Снова раздался гром, сверкнула молния, дождь бил по крыше. Тихо, спокойно, больно. Но мгновение было именно таким, в котором Диоюк хотел бы остаться навсегда.       — Знаешь, зато Кэйа ещё может рассказать. — Отец погладил Дилюка по плечу — размазал свою кровь, которая сочилась из множества мелких и не очень ран. Апрельская винокурня растаяла, как пух на водной глади; пропала и молодость отца. Потому что отец всё же был прав, а Дилюк в любом случае не успел бы его предупредить. И бурный поток унес их обоих, рассыпал перед отцом дорогу, обрушил дождь, перевернул бричку, разодрал её когтями Урсы, а Дилюка усадил обратно в алую проталину.       — Я пытался убить его, — отвернулся Дилюк и прижал ладони к себе. В его ушах выл обжигающий холод чужих земель.       — А ещё оказался недостаточно сильным, чтоб защитить меня. Ты убил меня, — доносилось между предсмертными хрипами, пока отец сидел напротив Дилюка. — Ты оставил Винокурню, предал моё наследие.       А потом Рагнвиндер старший тихонько потянул младшего за рукав, призывая к себе повернуться. Но все мысли из головы вышибло, когда отец заключил сына в самые крепкие объятия, которые тот получал за последние три с половиной года:       — Неидеальный отец, такой и сын, — послышался натужный вдох, сделанный лишь из-за лютого упрямства. — И несмотря на всё я прижимаю тебя к своей груди и молюсь перед каждым Архонтом на коленях, чтоб в твоей душе наконец наступил рассвет.       Прошло три года со смерти отца, на теле Дилюка было больше зарубцевавшейся кожи, чем целой, он соскучился по рассвету и ясному небу над головой; ему недавно исполнилось восемнадцать, и его руки окропила первая кровь, сердце сгорело в ненависти, а солнце навсегда почернело; ему было четырнадцать, вперёд его вел праведный огонь, он сам зажигал другим солнце, потому что рядом с ним оно должно было гореть для всех; ему двенадцать, отец взял опеку над странным мальчиком, который Дилюку не нравился; ему десять, он впервые познакомился с огненной птицей, и она поселилась в его сердце компасом, указывающим правильное направление; он умещался у отца в руках младенцем и даже не догадывался, что лишь своим рождением подарил кому-то рассвет.       — Всё время, что я нахожусь в пути, меня преследует Чёрное солнце. — прошептал Дилюк куда-то отцу в плечо и прижался к нему сильнее. — И раньше я никогда не оглядывался, потому что боялся встретиться с тем, от чего сбежал три года назад. — Он всматривался в горизонт, что был за спиной отца, жадно запоминал каждый миг, и спустя несколько секунд зажмурился. — А сейчас я вижу занимающийся рассвет, папа.       Голос Дилюка дрогнул. Крепус глубоко вдохнул и прижал сына к себе ещё крепче, будто не хотел отпускать после столь долгой разлуки. И всё же…       — Хорошей дороги домой, орленок.       И когда Дилюк открыл глаза, чтоб увидеть над собой незнакомый деревянный потолок, почувствовать под собой тепло затопленной печи, а кожей колючесть пледа, то не смог вспомнить ничего, кроме того, как замерзал раненый где-то в снегах Снежной. Только отчего-то после пробуждения ему было невероятно спокойно, безопасно. Ему будто снова было двенадцать, когда мир ещё не рухнул в чернь, отец был рядом, а в груди было громко бьющееся сердце.       Похоже, ему снилось что-то очень хорошее.

***

      Когда хлопнула входная дверь, послышались удары ботинок друг о друга и сваленные на пол дрова, Дилюк проснулся окончательно. И первым, что его смутило стало даже не то, что он лежал на незнакомых простынях и смотрел в незнакомый потолок. А отсутствие тяжести фатуйской маски, к которой он привык за несколько месяцев постоянной носки.       — Чем я могу вам отплатить?       Мужчина обернулся на Дилюка, будто ожидал, что тот проспит ещё несколько часов. И, вешая тулуп на один из гвоздей возле входа, на котором вещей было меньше всего, прогнусавил:       — Сразу к делу?       И, похоже, большую часть седины в своей бороде он обрёл вдали от людей. Это объясняло его немного помятый и неопрятный вид. Но при этом в его доме было чисто; простыни, на которых лежал Дилюк, и вовсе пахли мылом. А различные связки трав, развешанные тут и там, источали спокойные природные ароматы, которые гармонировали с запахом досок.       — Не хотелось бы..       Но Дилюка явно не слушали: мужчина поднял дрова и направился к печи.       — Мне достаточно…       Раздался грохот — одно из поленьев упало на пол и отскочило под лавку.       — По возможности…       Грохот от падения всех остальных дров из рук мужчины, пока тот наклонился, чтоб поднять упавшее под скамейку полено, заглушили слова.       И Дилюк лег обратно головой на подушку, лишь по звукам понимая, что вокруг него происходило. И как только заслонка на печи была возвращена на место, он наконец сказал:       — Вы не желаете мне смерти, этого достаточно. — И так-то этого не было достаточно.       Мужчина разогнулся, вытер руки о тряпку, лежащую на скамейке возле печи, и закинул её себе на плечо:       — Хорошо, — широким жестом он вытер пот со лба. — Тогда, как затянуться раны, вернись домой, мальчик.       Показалось. Дилюку наверняка показалось из-за того, как громко хозяин перекладывал дрова. Он всё же приподнялся на локте, игнорируя боль, будто это помогло бы ему лучше услышать.       Когда мужчина присел за стол, обтер свою лысину, а после в эту же тряпку высморкался, то добавил:       — Семья наверняка по тебе убивается.       Ту дум. Ту дум. Ту дум.       Настолько хорошо забытое, ещё полумертвым оставленное в когтях созвездия павлина годы назад, что Дилюк признал его не сразу. Дыра в груди иногда болела, выла, её хотелось выдрать, в ней хотелось исчезнуть, в конце концов, чтоб его уже стошнило этой гнилью. Но раньше, чем это случилось, Дилюк услышал тихие, слабые удары сердца. Их было всего несколько, но ненадолго они оглушили.       Когда в его груди вместо пустоты появилось живое, бьющееся сердце? Хозяин помог Дилюку сесть, после протянул плошку с бульоном, Дилюк, не отдавая себе отчёт, принял её — под полупрозрачными кружками жира плавали волокна мяса.       А в его груди билось сердце.       — Не веришь, что выжил? — поставил свою порцию на стол мужчина. Смотрел с сочувствием и радостной усмешкой, будто не впервые видел такой ступор, после возвращения с той стороны.       А Дилюк буквально так себя и чувствовал — живым человеком, хотя совсем недавно мог признать в себе только ходячий труп.       Ели молча, каждый в своих мыслях — мужчина только ложкой стучал о дно тарелки и хрустел пышным хлебом.              Через несколько минут тишины Дилюк как можно спокойнее поинтересовался:       — Сколько до ближайшего поселения? Мысленно путь Дилюка уже составлял плюс несколько часов сверху, потому что названный хозяином город он обойдёт стороной.       Не отрываясь от своей тарелки супа, мужчина потянулся за хлебом:       — Два дня езды.       — Благодарю. — кивнул Дилюк, в то время как с досадой вычеркивал неожиданный побег из списка вариантов обеспечения себя защитой — в голове у него не завалялось знаний о том, где находился домик лесничего, так что самостоятельно сориентироваться он не мог. Пришлось отрабатывать другой сценарий:       — Так понимаю, в город вы ездите не часто. — отпил немного горячего бульона через край Дилюк, и обжег язык. Поморщился — хорошо, что хозяин не заметил.       — Я там вообще не бываю. — пожал тот плечами и положил ложку с супом поверх куска хлеба, направляя всё это в рот. Ответил, не прожевав. — Так, пару раз в месяц выхожу на связь, прошу отправить ко мне повозку, не более.       Следующую порцию Дилюк зачерпнул ложкой:       — По вам, наверное, скучают. — он внимательно следил за движениями мужчины, за мельчайшими изменениями эмоций на лице, рассчитывая если не увидеть, то почувствовать неозвученное.       Ложка опустилась с тихим звоном в тарелку. Мужчина невесело усмехнулся и отвёл взгляд:       — Сам посуди: кто бы забрался так далеко в лес, если б его ждали. После еды хозяин выпил какой-то мутный раствор, стоявший на его рабочем столе. Дилюку же выдали травяные отвары и сменили повязки — он не думал, что всё было настолько плохо. В снежной суматохе ему казалось, что он получил всего несколько рваных ран, а смерти в ноги его свалило обморожение. Как выяснилось, чёрные пятна у него перед глазами были тогда из-за потери крови.       — Попробуй поспать ещё, — завязывал бинт в узел мужчина. — Теперь уже крепким здоровым сном.       Но Дилюка больше волновала обстановка и пути отступления, в случае необходимости. Деревянный потолок, тепло печи, колючесть пледа, запах разнотравья. В одном из углов была полка, на которой стояли свеча и картинка с довольно графичным изображением Царицы. По вечерам жители Снежной всегда поворачивались к тому углу, шептали, молитву и делали пас рукой — “крестились”, как они говорили.       На бельевой веревке висела драная, но постиранная одежда Дилюка — когда он заметил соблазнительный перелив тумана под стеклом Глаза Порчи, болтающийся на поясе, то испытал одновременно облегчение и ужас. А после секунду панику.       — Прошу прощения, — Дилюк откашлялся от скопившейся мокроты в горле. — Вы случайно не находили при мне письма?       Хозяин отрицательно покачал головой, Дилюк медленно кивнул и, не давая себе отчёт, неуклюжими пальцами сжал плед — было бы слишком просто, если б он не потерял письмо в той мясорубке.       — Если твои родные живут не на другом конце страны, то можно с ними связаться через телеграф.       Ком в горле упал в желудок, связал кишки в узел, в груди не было места для вдоха.       — Спасибо за предложение, но моя семья не имеет доступа к телеграфу. А внутри что-то посыпалось крошкой. Архонты, это непослушное сердце ожило совсем ненадолго, так почему оно так много чувствовало — Дилюк сожалел об утрате какого-то там письма.       За весь оставшийся вечер мужчина только несколько раз подошёл к Дилюку, чтоб протянуть травяные отвары, пахнущие корнем солодки, иногда посматривал из-за плеча, явно рассчитывая на то, что этого не заметят, но больше ничего своему гостю не говорил.       А перед глазами Дилюка пробегала скупая, сухая, но всё-таки существующая вопреки всему переписка.

***

      Когда через пару дней Дилюку наконец разрешили вставать, то он прошёл совсем немного, найдя себе насест напротив печи — к сожалению — закрытой заслонкой.       — Спасибо за Вашу доброту, — повернулся Дилюк к мужчине, который уселся на скамью и сложил руки на столе. Тот ему в ответ кивнул, будто ему было совсем не в тягость, даже в радость:       — Что ж поделать: это моя работа — спасать всяких дураков в лесах, — и пододвинул к себе мешок картошки под столом.       Пока хозяин доставал нож, миску, куда складывать очистки, Дилюк решил немного помочь, поэтому встал, опираясь на лавку, а после о стенку. Не заметил, как случайно зацепился рукой за очередной веничек из трав, и тот слетел с гвоздика. Но когда Дилюк наклонился, чтоб поднять, то рефлекторно одернул руку, стоило ему понять, что это за растение.       — Вороний глаз? — Дилюк нахмурился и уставился на хозяина. Тот явно был не новичком в лесу, он не мог случайно собрать ядовитую траву.       Народ Снежной казался Дилюку странным, непонятным, иногда глупым и наивным. Но в эффективности их изощренных способов выживать и убивать чужаков он убедился на собственной шкуре, поэтому перья на загривке хищной птицы встали дыбом.       — У меня хронический синусит, — отмахнулся мужчина, будто это всё объясняло. Дилюку вот ничего не объясняло, поэтому он продолжил вопросительно смотреть на хозяина. Тот взгляда не замечал достаточно долго, чтоб это стало подозрительным. В один момент он обернулся, вздрогнул, как от неожиданности и добавил: — Настой из неё получается очень действенный. Да, готовить сложно, но и я знаю толк в народной медицине.       Дилюк кивнул глазами, не успокаиваясь, но стараясь дать понять, что это объяснение его устроило. Хозяину же было всё равно: он пытался достать миску с верхней полки. Пока он хватался кончиками пальцев за металлические бока, Дилюк успел добраться до картошки:       — Может Вам помочь? — он взял в руки одну из картофелин и нож. Который, впрочем, кроме систем картошки ему ни для чего не понадобиться, раз лесничий выбрал другое острое лезвие, по которому ходить. Вернувшись с миской, мужчина угукнул и тоже принялся за дело. Получались у Дилюка длинные тонкие завитки кожуры, что хозяин дома заметил:       — А я думал, что воины должны уметь только мечом махать, — первая чистая картофелина отправилась в миску. — Как вижу, в пути ты многому научился. — Но не успел Дилюк прикинуть ответ, как лесничий сам за него закончил: — Только не научился, что с зимним лесом тягаться без подготовки нельзя. Слова были насмешливыми, почти шуткой. Только Дилюк различил в них подвывание метели, рычание ночных хищников и безжалостный холод — его собеседник не понаслышке знал, о чем говорил.       Когда кончилась картошка и хозяин оставил гостя, чтоб тот её нарезал, а сам поднял один из ковров на полу и открыл небольшую дверцу. Дилюк уже видел такое, и думал, что его сейчас попросят помочь достать запасы из подпола, но мужчина молча спустился по лестнице. Пару минут шуршаний и из катомки мужчина выставил на стол закатанные овощи. Когда все ингредиенты были загружены в горшочки и отправлены в печь, мужчина поблагодарил Дилюка за помощь, но тот не спешил подниматься и возвращаться на больничную койку:       — Могу ещё чем-то помочь?       Мужчина основательно задумался:       — Да ни чем особо… — забегал глазами по дому, а потом обернулся и деловито посмотрел:       — Мне только нужно выйти по делам, а то с тобой несколько дней просидел, за порядком никто в лесу не следил. Проведя Дилюку быстрый экскурс, как поддерживать в печи огонь, через сколько доставать горшочки, где лежала еда, вода и остальное, перешел к последнему наказу:       — И на моем столе тоже ничего не трогай, а то мне потом здесь порядок не навести.       В ответ Дилюк кивал и запоминал. Собирался же мужчина долго и основательно: несколько слоев одежды, ружье, пули, снегоступы, зажигалка и веревка. Уже стоя на пороге, он снял шапку и откланялся, как напыщенный фонтейновский пижон:              — Проверю все силки и мигом обратно.       Дверь захлопнулась, Дилюк же смотрел в окно — ждал, пока лесничий скроется за деревьями. И приступил к самому важному — столу. По сравнению с фатуйскими лабораториями и кабинетами подобный обыск сложно было даже всерьёз воспринять: Дилюк недолго искал протянутые волоски и ниточки, пыль, мелкие крошки. Даже элементальных следов не обнаружилось. Как и чего-то хоть сколько то важного: похоже, все телеграфные сообщения тут же уничтожались.       Когда Дилюк наткнулся на запертый ящик, то провозился с ним недолго — больше времени ушло на поиск проволочки и гвоздика. Он старался не надеяться на что-то стоящее, поэтому лишь хмыкнул, стоило из выдвинутого ящика уставится на него двум пуговкам с облезлой краской. Они принадлежали розовому, потускневшему от времени зайцу. Вопрос, для чего эта игрушка была здесь, Дилюк решил быстро: в гостях у лесничего могли бывать и дети. Было логичным с его стороны иметь у себя что-то для отвлечения ребёнка от ужаса перед лесной стихией. И перед тем, как вернуть всё как было, Дилюк заметил на правой лапе имя девочки, выведенное ещё несмелым детским почерком.       Закрыв ящик, он продолжил смотреть остальные места в доме: половицы, подоконник, нижние стороны полок, стыки досок, пучки трав. Отодвинул заслонку с печи и пошарил рукой в пепле, в поисках несгоревших остатков карт, может быть он искал конкретный клочок бумаги, заодно вытащив горшочки. Последний шанс оставил подполу. Но хозяин оказался даже слишком порядочным человеком.       Возможно, стоило лечь спать — восстанавливающемуся организму это не помешало бы в любом случае. Но Дилюк споткнулся о ковёр, который расправился не до конца после поисков среди закруток, и, чтобы удержать равновесие, схватился за оконную раму. Тело прошибло болью от беспокойства незаживших ран, в момент навалилась слабость, поэтому Дилюк сел на то, что было ближе всего — стоящий под окном сундук. Единственное, ещё пришлось повозиться с позой, потому что то в спину, то в бок упирался подоконник — зато на него было очень удобно сложить руки, а ноги подобрать под себя.       И стоило Дилюку мазнуть взглядом, по творящемуся на улице, как он уже был не в силах отлипнуть: небо покрывалось первыми звездами-веснушками, хотя другая половина, куда уходило солнце, еще горела алым. Будь на его месте бард, наверняка написал бы не одну песню, посвященную такому пейзажу — музыка бы струилась увеселительным ручьем по тавернам и по улочкам Мондштадта. Дети носились бы с вертушками, а кому родители не выдавали карманных денег на ярмарку, срывали б ветряные астры, и несли песню дальше, за пределы городских стен, где ещё ближайшие несколько дней праздник в мелодии не смолкал.       Верхушки сосен, снега, реки и горы отделяди его от бесконечных родных горизонтов, запахов цветущих одуванчиков и бескрайнего звёздного неба. Но даже так, на каком-то забытом Архонтами отшибе, это недостающее казалось ближе, как никогда за эти последние четыре года — вновь забившееся в груди сердце — трепещущие крылышки кристальных анемо-бабочек среди виноградников.       Хотелось плакать от одной этой теплоты, что начинала течь мёдом по венам. Как давно Дилюк не восхищался чем-то таким простым.       Как давно он не был дома.       — У тебя осталась семья, — мягко сказал хозяин, будто боялся спугнуть синицу с кормушки. Похоже, Дилюк не заметил, как наступила ночь, и лесничий вернулся со своих дел.       В теплом полумраке обстановка убаюкивала, укачивала, словно заботливая нянечка, не способная заменить мать, но желающая подарить все имеющиеся у неё тепло и любовь. Говорить не хотелось. И Дилюк бы промолчал, если б на него смотрел взрослый мужчина с седеющей бородой, а не розовый заяц с глазами пуговками, на которых потрескалась краска, а на лапе было выведено имя девочки плящущими буквами.       — Отец умер три года назад.       Ту дум.       Как просто. Будто Дилюк бросил горсть сухих пожухлых листьев. Больше его не выворачивало наизнанку, кости не ломались в труху, пустота в груди не скулила раненым зверем — теперь осторожно и без надрыва горевало сердце.       Хозяин отвел глаза в сторону, хватаясь ими за пол:       — Ты тоскуешь не как тот, у кого ничего не осталось… — он говорил это не Дилюку, а самому себе, и одновременно извинялся, будто вспомнил о приличиях. А потом снова посмотрел на гостя: — Твоя тоска полна надежды.       Пожав плечами, Дилюк уставился в окно — только в печке чавкал дровами огонь. Рагнвиндер считал свой ответ исчерпывающим, а желание мужчины выложить розового зайца ему на обозрение — заведомо нечестными торгами.       — Дурак ты.       А Дилюк впервые за долгое время видел на ночном небе такие красивые звёзды, что дела ему никакого не было до чужих слов, а время незаметно плыло мимо него.       Мужчина уснул быстро — после целого дня хождения по лесу это было неудивительно. Как поужинал, так устроился на лежанке из двух сундуков, доски и матрасика, и посапывал себе, иногда похрапывая. Дилюку же сон не шёл — и тепло, и темно и спокойно, но он будто целую ночь не спал чувствуя кожей каждый звук, слыша шевеление теней животных и деревьев за окном. По ощущениям Рагнвиндера прошло полчаса перед тем, как он бросил затею со сном и начал мысленно открывать и закрывать дверь, ведущую на улицу. А потом он на деле постарался слезть с печи, как можно тише, взял лежащий на ближайшей скамейке тулуп, накинул его на плечи. Трудности возникли с обувью, потому что влезть в утеплённые ботинки оказалось задачей не простой из-за боли в ребрах. Вдохнул, выдохнул, и шагнул на улицу.       Громко хрустел снег, подвывал ветер среди верхушек сосен. А внутри Дилюка было так тихо. Это была не та тишина, которая звучала алой ночью перед тем, как он начинал охоту; не та, в которой прятались чужие сгнившие души, желавшие ему смерти бесчисленным количеством способов; не та, которой отвечали Боги на его вопросы. Это была тишина, в которой убаюкивают любимых детей, вскрывают выдержанное десятки лет вино, начиная вечер на двоих; в которую оборачивают самые нежные слова.       Повернувшись к западу, Дилюк замер. Но на улице морозный ветер не церемонился — хватался колючими лапами за лицо и руки, не спрятанные под тёплые вещи, забирался сотнями иголочек под ткань — всеми силами пытался съесть заживо. Дилюк накинул капюшон, а ладони спрятал в глубине карманов — ногти стукнулись о метал забытой, одинокой и холодной моры — ничтожная цена за возможность быть ближе к чистому, не затянутому облаками небу. Звёздному покрывалу, которое почти таким же узором накрывало далекую землю, где гулял ласковый оберегающий ветер, любящий играться с волосами и рубашками, не обращая внимание на статус тех, кому пускал в лица одуванчиковый пух.       Рассвет наступит не скоро, но самый тёмный час перед ним закончился.

***

      Подшив одежду и не найдя хозяина, чтоб уточнить, с чем тому нужна помощь, Дилюк устроился на сундук возле окна и достал из кармана мору. И мыслям будто было проще структурироваться, когда в руках крутилась несчастная мора: записку в запертом ящике с розовым зайцем Дилюк оставил, настойку из вороньего глаза он поправил.       А ещё его отряд был разгромлен, но необходимую истину Рагнвиндер нашёл — да, не то, что он хотел, не так, как он хотел. И всё же нашёл. Так был ли смысл продолжать этот путь? Вести за собой людей организации, копаться в фатуйской грязи, не спать днями ночами и не замечать закатов и рассветов? Уговор был выполнен — ему дали средства на реализацию операции на территории Снежной, закрыли глаза на его личный интерес, взамен получая в течении нескольких лет наяву то, что сидящим в головном мозге сети не снилось даже в самых смелых счастливых снах — своих людей на значимых и не очень постах внутри чужой страны, карты, договора и планы — к их ногам уложили козыри всех достоинств.       — На самом деле ты уже давно принял решение. — мужчина подошёл к Дилюку со спины неожиданно, от чего тот вздрогнул и выронил монету, и она покатилась по полу, Хозяин остановил её носком ботинка, поднял, произнося извинение, и вернул. — Просто попробуй её подбросить, пока есть время до прибытия повозки.       Дилюк считал, что тут и думать было не о чем, поэтому положил мору обратно в карман и направился за хозяином молча. Вместе они проверили количество и состояние шкур, связок с засушенными растениями и вяленого мяса для продажи.       — Возьми немного с собой, — протянул завернутую в бумагу крольчатину мужчина. И первым порывом Дилюка было отказаться — брать просто так его никогда не учили. Но, подумав лишнюю секунду, он поблагодарил и положил мясо в котомку — на лице хозяина появилась слабая улыбка, которую Дилюк постарался проигнорировать и отвлечься. И как вовремя послышалось ржание лошади и скрип колёс.       Хозяин тут же всё бросил, накинул тулуп на плечи, не всунув руки в рукава, и выскочил на улицу. Дилюк же убедился, что натянул повыше горло куртки и пониже капюшон — он мог обойтись и одним трупом — и вышел вслед за спешившим на улицу хозяином.       — Как жизнь молодая? — слез с телеги приятного вида мужчина с белой бородой и шрамом над губой — почему-то он расстегнулся и снял шапку, хотя по мнению Дилюка погода теплом не радовала: воздух на выдохе превращался в пар, который тут же сдувало ветром. Извозчик был весь такой весёлый, задорный — разве что фейерверки рядом с ним не взрывались. А потом он заметил Дилюка и стал разбрызгивать свою жизнерадостность ещё активнее. — О, смотрю, ты завёл себе друга. — и обнял лесничего за плечо.       — Мальчик поедет с тобой в город. — тихонько предупредил хозяин и постарался отгородиться ящиком с вещами, которые извозчик привез ему из цивилизации.       — Едет в город? Да что ж ты всех от себя гонишь то, а? — усмехнулся, всё же выпустил лесничего из объятий и подмигнул Дилюку. Тот никак на жест не отреагировал.       — Чтоб на могилу мою пришла только Мария. И то — ради того чтоб плюнуть и сказать, что это я так от ответственности ухожу. — повёл плечами лесничий и махнул головой, прося помощи с переносом заготовленного товара из дома.       Извозчику речь явно не понравилась, потому что тот быстро поравнялся с хозяином и обеспокоенно на него посмотрел:       — Говоришь так, будто помирать собрался.       Дилюк взял несколько шкур — в таком случае это делало всё в разы проще.

***

      Стоило домику лесничего скрыться за поворотом, а Дилюку устроиться более менее комфортно среди шкур, трав и мяса, как Извозчик к нему обратился:       — Ты не подумай плохого, он мужик так-то хороший. Да, нелюдимый, но кто из нас не без греха? — он повёл лошадь в сторону, скорее всего, пытаясь избежать кочку, да только налетел на неё с большей силой. В Дилюка прилетел веник полыни. — На его месте не каждый бы нашёл в себе силы дальше жить. А эти деревенские дураки пусть и дальше судачат, у человека горе такое, что им в жизни своими примитивными душами не понять. Дочка у него была — ходячее солнце…       А Дилюк думал о том, что он будет делать по приезде в город. По-хорошему — ему следовало найти связного, чтоб получить дальнейшие указания и передать свою информацию, сменить ещё одну личность, достать ещё одну фатуйскую маску, чтоб не приходилось убивать простых граждан, которые видели его лицо…       И ладонь наткнулась на мору в кармане. На возможность не решать. Поэтому Дилюк без долгих раздумий достал монету и подбросил.       Помеченная сторона — Мондштадт.       Чистая — организация, фатуйская грязь и прикрытие ночи.       Мора сверкнула золотистым боком на свету и упала на ладонь; открывать выпавшую сторону, почему-то, Дилюк не торопился. Мору можно было бросить особым образом, ветер, тепло рук — всё это могло повлиять на результат и сделать его не совсем корректным. Поэтому Дилюк перебросил мору, не давая себе на этот раз шанса в последний момент передумать.       И передумывать не пришлось — когда выпала чистая сторона, в голове сами собой всплыли тёплые слова отца, которые Дилюк точно когда-то слышал, но не мог вспомнить, когда именно.       “Хорошей дороги домой, орленок”