Кровавые нарезки отовсюду

Шёпот клана образованных под ламинатом Ашана. Нарезка Юля, Веня, Филипп, Ксюша и Настя переводили латинский текст, Тота читала недавно переизданные "Вечера на хуторе близ Деканьки", Юра набирал на печатной машинке учебник по геометрии, Павел Петрович и Лиза проверяли чьи-то диктанты по санскриту. Вдруг кто-то шесть раз постучал в дверь. Шесть значило, что свои, скрывающиеся. Ученики, уже приготовившиеся прятать всё, облегчённо выдохнули. Лиза открыла дверь; все взгляды устремились туда. На пороге стоял уставший, израненный Пустельга в рваной шинели; мокрые, грязные золотистые волосы липли к его спине и щекам. Тянущийся за ним кровавый след снаружи присыпался идущим снегом, в подземелье же уже никого не тревожил. — Святополк? — удивилась Лиза. — Почему ты здесь? — Мне больше некуда было идти, — ответил Пустельга и обессиленно упал к её ногам. Теперь было уже не до латыни, не до книг и не до диктантов. Веня подошёл к двери, присел на корточки и потряс Святополка за плечо; тот не отреагировал. Юра позвонил Василисе Григорьевне — она была лучшим биологом и медиком клана. Остальные втащили истекающего кровью Пустельгу в подвал. Стянув со Святополка шинель и сапоги, Павел Петрович нашёл раны, из которых текла кровь, и заткнул той же шинелью, чтобы до прихода медиков Пустельга не умер от потери крови. Скоро пришла Василиса Григорьевна с подругой Галей и братом Герасимом. Этой троице непривычно было ждать, поэтому в подполье тут же начался экшн. Снимая обувь Василиса Григорьевна бросила: — Почему кровь шинелью останавливаем? Змея в шинели у вас тут от заражения крови умрёт. Тащите его в операционную, Гарашка, останови кровь, Галя, настрой приборы, будем осматривать. Что было хорошего на базе КВР, так это операционная. На неё когда-то пришлось потратить всю клановую казну, зато теперь она была объектом гордости Васильевского острова. Осмотрев Пустельгу, Василиса Григорьевна констатировала: — Сквозное ранение правой щиколотки, сустав раздроблен, большая берцовая кость повреждена. Шесть пулевых ранений груди, все приходятся на левое лёгкое, тут только пересаживать. Ниже, примерно где диафрагма, тоже рана, возможно задело лёгкое. Галь, подключи кислород. Потом ещё рана на правой ключице, но тут всё не так плохо, просто промыть, зашить и перевязать. И ближе к поясу немного его задело, тут даже зашивать не надо. Леший его разбери, где это его так. Короче, всё плохо. — В КМР есть принтер для печати органов, — вспомнил Герасим. — Съездить туда? — Да, съезди, — кивнула Василиса Григорьевна. — Постарайся побыстрее. Герасим вышел. — Он выживет? — спросила Лиза, пытаясь делать вид, что ей всё равно. Василиса Григорьевна покачала головой: — Не факт. Крови много потерял, сейчас без сознания — может и не очнуться. Да, у кого здесь четвёртая группа крови? — У меня, — сказала Ксюша. — И у меня тоже, — подключился Юра. — Двое, да? — переспросила Василиса Григорьевна. — Кровь донорствовать готовы, после того, как мы ему лёгкое поменяем? Ксюша кивнула, Юра тоже. — Галя, тащи перекись, нитки и иглу, будем раны зашивать, — Василиса Григорьевна натянула перчатки. <...> — Коми в коме, — сообщила Василиса Григорьевна, выходя из операционной. — Наркоз мы ему сделали, уже должен был закончиться, но он и так без сознания. Воины Вэрэнэ. Экстра Это место, четвёртая дорога, в народе звалась "коридором смерти", потому что живыми отсюда выходили разве что инквизиторы и дожигатели тел. Стоны, казалось, звучали здесь постоянно, не прерываясь. Один крик сменялся другим, то и дело слышались голоса, зовущие кого-то на разных языках. Только чтобы ступить на камни этой дороги уже нужна немеренная смелость. Кое-как доведя до камеры еле держащегося на ногах Мхара, двое аэма закрыли его в клетке с деревянным дном и ушли. Клетка висела на одной лишь верёвке и качалась от каждого движения. Вайто свернулся клубком на деревянном дне и стал ждать смерти. Не было сил даже думать о чём-то; казнимый просто слушал стенания за стенами и потихоньку отключался. Вскоре пришёл аэма с факелом, подошёл к месту заточения Мхара и произнёс фразу, ставшую идиомой: — Так вот ты какой, Мхара, жесточайший вайто-убийца. Сжигаемый не обращал на него особого внимания, пока факел не опустился на дно клетки, и огонь не начал тут же расползаться по дереву. Вайто инстинктивно отпрянул к противоположному углу, от чего клетка сильно закачалась, но длинный плащ сыграл свою предательскую роль, зацепив факел и вспыхнув. Огонь как будто взбудоражил казнимого, заглушив чувство голода, доходящего почти до обморока. Говорят, некоторые вайто теряли сознание ещё по дороге на казнь, а иные вообще умирали от нехватки ирр прямо в камере, где были закованы. Только Мхара, к его же несчастью, был не из таких. Пламя распространялось настолько быстро, что через несколько ниу огонь пылал уже практически везде. С пальцев ног закапала тут же сгоравшая кровь. Хотелось забраться повыше по переплетениям прутьев из лойойрэ, подальше от этих смертоносных сполохов, подальше от боли, чтобы дождаться, пока прогорит деревянное дно и остаться в живых. Только здесь всё было рассчитано до четвертьбзы и полуниу: сначала умирал сжигаемый, и лишь потом прогорало дно. Ноги начинали отниматься, покрываясь обугленной кровью. От дыма стало уже почти невозможно дышать. Отсутствующее ощущение приближающейся смерти дополняло это ужасное состояние: Мхара не был настроен умирать, ну не мог он умереть сейчас, не мог, здесь точно что-то пошло не так! Казалось, это какая-то совершенно нелепая, бессмысленная гибель. Однако реальность не изменишь. Вместо стонов из горла вырывался только мучительный хрип. Пламя уже не лизало кожу, ощупывая принесённую ему жертву, оно пылало прямо на кроваточащей плоти, в некоторых местах прожигая её аж до костей. Непонятно, что стало причиной смерти: задохнулся ли пленник или погиб от отключки большинства органов. А может, всё-таки голод, нехватка ирр? Литра крови хватало чуть больше, чем на двое суток, а здесь вайто висел уже сильно дольше. Дно наконец прогорело и окровавленный, обугленный труп упал на камни. Наверное, после сожжения оставались самые жуткие трупы из возможных. Пленники, обычно довольно симпатичные, превращались в кровоточащие, покрытые горелой коркой тела с лицами, изуродованными до неузнаваемости. В их чертах запечатлевались следы невыносимых мучений, часто от дыма лопались сосуды на глазах, в которых отражался либо страх, либо страдания. Даже опытным палачам становилось неприятно от вида такого трупа. Через несколько йнэ в камеру зашёл аэма, который должен был дожечь тело и развеять пепел по ветру. Молодой паренёк, который работал здесь пока не долго и годился только на дожигание трупов, что считалось максимально простой работой. И правда: просто поджёг тело и ждёшь, пока сгорит. Звали его, вроде бы, Льенэ или как-то похоже; подойдя к трупу он с любопытством заглянул ему в глаза и тут же в ужасе отпрянул в сторону. Глаза Мхара не оставили в себе ровным счётом ничего. Только кромешное одиночество и пугающая, бесконечная пустота. Воспалённые, местами лопнувшие сосуды, идеально симметричным орнаментом расползались от по-вайтовски ярко-красной радужной оболочки, воронкой уходящей в бесконечную бездну зрачка. О γ ар ри, да страшнее этих бездонных мёртвых красных глаз ничего нельзя было даже придумать! Аэма робко положил горящую головню предположительно на то место, где должна была находиться диафрагма сожжённого и отошёл к решётчатой двери камеры. Сожжён труп, пепел развеян по ветру, вестники разнесли по всей Аэма слово о том, что мёртв самый жестокий вайто-убийца на континенте. Слухи о незрячем убийце, ведущем за собой смерть на поводу, остались в легендах. Почему он звался "самым жестоким вайто-убийцей во всей Аэма, если не во всём Эзимоёахэ"? Вроде вайто-убийцы всегда выкашивают много народа. И всё-таки Мхара был особенным. Таких, как он, в Эзимоёахэ никогда не видели, да и не увидят, надеюсь. Кровь была буквально единственной составляющей его рациона, в то время как другие вайто вполне питались и другой органикой. Он почти никогда не чувствовал голода.... как и жалости. Будучи слепым почти с рождения, он не знал, что такое "видеть" и имел идеальные нюх, слух, вкус, осязание и память. В крови он ценил всё: и вкус, и запах, и текстуру. Он умел различать разные виды крови вплоть до рода, к которому принадлежала его жертва. На ощупь он отличал иррсодержащую кровь от неиррсодержащей. Мхара предпочитал артериальную кровь, поэтому прекрасно знал анатомию всех существ в Эзи. В принципе, ему было всё равно, какую кровь пить — ему нравились все виды, только иррсодержащая была жизненно необходима. В Каэёме он ориентировался как в своём сознании. От зрячего его отличала только неспособность к чтению, писал же он даже лучше любых каллиграфистов, при чём не только на аэма, но и на ритху, и на гитии. Среди вайто Мхара считался кем-то вроде недостижимого идеала. Однако прославило его не бытие виртуозом своего вида. Его прославила жестокость. Он убивал примерно с шести лет; сначала просто убивал и пил кровь, но вскоре это наскучило ему и он начал изворачиваться. Сперва он выпивал столько крови, сколько хотел, и просто сжигал ещё живую жерву. Потом стал высасывать кровь и прожигать некоторые жизненно важные места, например, низ лёгких. Жертву он вроде бы оставлял в живых, но она неизбежно медленно и мучительно умирала уже без вмешательства Мхара. Дальше — хуже, старше — извращённей. К семнадцати годам он начал писать на жертвах текст. Поначалу это были отдельные фразы, часто идиомы, просто дополняющие его излюбленный метод мучительной смерти. К восемнадцатилетию убийцы его имя, Мхара, стало как будто запрещённым в Каэёме. Тому, кто произносил это слово, зажимали рот и принимались рассказывать что-то из темы "ты хоть знаешь, кто это такой?!". Мхара называли как угодно, кроме Мхара: Замада (аэ. убийца), Шайгэма (аэ. вестник смерти), Гоэрэго (аэ. тёмный), Маното (аэ. поветрие), Роанысё — Гэманысё (аэ. увидишь — умрёшь)... Дальше — хуже, старше — извращённей. Когда Мхара исполнилось двадцать три, там, где он появлялся, стали находить трупы, сплошь испещерённые текстом. Стихами. Он сочинял стихи и писал их на своих жервах. К его двадцати пяти годам трупы, оставляемые им, превратились в отдельный вид искусства. Раскалённым лезвием, глубоко вдавливая кончик меча в плоть, он выводил на ещё живых дояталю уже бесконечные, зацикляющиеся стихи своим каллиграфическим почерком, на ощупь добавляя орнаменты, декоративные элементы, проводя углём утолщённые линии букв. Красный и чёрный вместе стали напоминать об убийце-виртуозе, поэтому сочетать эти цвета каэёмцы сами себе запретили. Порой Мхара проводил за убийством несколько десятков йнэ, даже при том, что писал быстро. Он не знал, как это выглядело, а выглядело это бесподобно красиво и бесподобно жестоко. Наверное, именно Мхара ввёл в Эзимоёахэ такое сочетание. Трупы его жертв заспиртовать бы и хранить в музее для потомков. Долгие извращённые убийства и погубили Мхара. Убивай он быстро — ещё бы столько же прожил. У него была привычка не оставлять дело незаконченным, поэтому даже когда он за убийством чувствовал, что к нему подходит кто-то не из своих, он никогда не оставлял стихи незаконченными, продолжая писать, игнорируя опасность. Так он попал в Каэёму Раэо Гиманаэд Замадут (аэ. Каэёмский Пункт Сожжения Убийц). Его чудесным образом вытащил оттуда его сводный брат Шамаэ, и Мхара стал первым и единственным побывавшим там и избежавшим сожжения вайто. Этот жуткий опыт, казалось, сломил убийцу, так что ещё почти неделю после побега вся Каэёма думала, что Мхара мёртв. Однако прийдя в себя после пыток он вернулся к виртуозным убийствам, напомнив о себе. Шамаэ больше никуда не отпускал его в одиночку — мало ли что ещё может случиться с этим психом! Но вскоре напомнили о себе охотники из Пункта Сожжения. Шамаэ не смог ничего сделать — в этот раз на казнь нарвались оба. В сорок первый день Лоэгосианхээ 22213 года летоисчисления квэи, в праздник Раишаэни, был предан огню Мхара, самый жестокий вайто-убийца в Аэма, если не во всём Эзимоёахэ. Крылатые выражения: - Жить надо так, чтобы после смерти не каяться. - Взялся делать — делай идеально. - Во всём должна быть красота, не так ли? - Пить кровь своих и пить ртуть — одно и то же. - Не важно какой ты расы и не важно почему. - Пусть это будет поражение, зато идеальное. - Не важно, какая из сторон проиграет войну, ведь всё равно все попадут в песни. - Что после смерти все равны сказал живой. - Всё в жизни сводится к отсутствию жизни. Воины Вэрэнэ. Вступление Пара красных глаз без эмоций зыркнула сверху вниз на подошедшего аэма. — Так вот ты какой, Мхара, жесточайший вайто-убийца. Клетка слегка качнулась на единственной удерживающей её верёвке от того, что на деревянное дно опустился горящий факел. Вайто отпрянул к решётке, но поздно: длинная его одежда уже загорелась. Несколько лет минуло с тех пор. Давно уж отзвучало эхо от стонов пленника, давно оттрещал огонь на его теле, давно и прах его развеян по ветру. Уже забыли эзимоёахэ о Мхара, демоне-вайто, убивающем всех и вся без определённой цели. Только зря... За плющовой занавесочкой (Весна). Глава 19. Падение Было тихо. Только ветер негромко посвистывал где-то в ветвях деревьев, да чириканье птиц сливалось в приятную мелодию с журчанием Винмы. От молодых листьев пахло чем-то приятным, чуть-чуть сладковатым. Закончив свою вдохновенную речь, Даонэ замедлил шаг, прикрыл глаза и слегка запрокинул голову наверх, наслаждаясь весенними звуками и запахами. — Эта кровавая весна так прекрасна в своей мрачной ауре, как ещё ни одна весна ни в одной в моей жизни. Невероятно.— вздохнул он, складывая руки за головой и умиротворённо созерцая ясное дневное небо своими чёрными как смоль зрачками. Облака плыли так медленно, что казалось, будто они стоят на одном месте. — γЫкэ-хэб, я обязан признаться кое в чём, пока ничего не случилось, — тихо сказал Титта. — В чём же? — поинтересовался, не меняя позы, охотник. — Ты такой прекрасный оратор. Даонэ созранял совершенно спокойное выражение лица, но Титте показалось, что он улыбнулся. Вереск под ногами почти бесшумно шуршал, создавая ещё большее ощущение покоя. Внезапно с ближайшей кроны стремительно слетел Хми и вогнал γЫкэ примерно в диафрагму длинный металлический шест, пригвоздив Даонэ к корням какого-то дерева. γЫкэ конвульсивно откашлял кровь и не то с презрением, не то со смирением взглянул на Сигинлониу исподлобья. Убийца не менял позы и продолжал сидеть перед Даонэ на корточках, держа шест. Согнувшийся в три погибели охотник с трудом поднял голову. Кровь стекала с уголков его рта тонкой ярко-алой струйкой. Рубашка около раны окрасились в тот же оттенок. — Чего ты хотел этим добиться? — хриплым голосом спросил γЫкэ. — Твоей смерти! — Хми резко встал, выдернув из диофрагмы охотника не замеченный наблюдателями прежде меч Сигинлониу. Шест остался в ране, но от того, что одно из находящихся там орудий вынули, кровь пошла сильнее и обагрила рубашку вплоть до нижней окоёмки. — Я не хочу, чтобы ты страдал от этой "второй жизни", — добавил убийца тише, чуть ли не со слезами на глазах, опускаясь обратно, но уже на колени. — Твоё бытие в этом полуматериальном обличии — просто сплошные мучения, γЫкэ. Заговор, который наложен на тебя — то же, что вечная пытка. Ты вынужден постоянно чувствовать боль просто чтобы существовать. Даонэ поднял правую руку, ту, на коей была рана от меча нинаниŋ. Хми нагнулся, так чтобы охотник мог дотянуться до его макушки. γЫкэ положил ладонь на голову Сигинлониу и мягко посмотрел на него всеми тремя своими глазами. Начиная с когтей, кожа Даонэ начала принимать серебристый оттенок, а когда приняла его вся, тело саних рассеялось в дуновении северного ветра лёгкими серебристыми искрами. На окровавленной траве остались лежать его одеяния, а в один из корней дерева остался воткнут острый металлический шест, измаранный той же кровью. Звякнул и остался в траве в очередной раз оставленный хозяином меч нинаниŋ. Такой алый оттенок остался и на макушке Хми. — Так умирают виргу, — шепнула Ниминху на ухо Ваца. — Я видела смерть Ао. Аланих отвела взгляд и через какое-то время не громче ответила: — Ни один из виргу не сравнится с ним. Сигинлониу встал наконец с травы, повернулся к соратницам и подал меч Ваца со словами: — Ваца, молю, возьми Сигинлониу и убей им меня. Аланих колебалась. Хми взял её руку и вложил ей в ладонь меч. — Убей. Ваца обеими руками схватилась за рукоять, как за ветку над обрывом, пару секунд поколебалась и со всей силы вонзила лезвие в пояс соратника. Сигинлониу в блаженстве улыбнулся и рассеялся в воздухе тёмно-бардовым дымком. Ниминху пару секунд постояла в ступоре, а после присела на землю, пошарила в траве когтями и аккуратно вынула из неё меч нинаниŋ. — Баорвэ тири имм — нэхтирвэ оинйы эо, — задумчиво протянула маимна, глядя в лезвие. — Мы нарушили правило: мы оставили всё, что у нас было. — Вот и ещё одного хозяина потеряло это лезвие, — продолжила Ваца. — Титта! Вор подошёл к ней. Аланих взяла у Ниминху меч нинаниŋ и протянула оба меча саних: — Забери это. Им они пока что больше не потребуются. — Только скажи сначала, что это была за неразбериха с лучами? — попросил Титта. — А, да. Это Ниминху. Она умеет такое устраивать, её Даонэ попросил. Титу взял мечи. Ваца показала ему мизинец правой руки и сказала: — Отсеки. — Которым мечом? — Даонэ. Труп потом съешьте. Вор осторожно взял лезвие и выполнил просьбу аланих. Из ранки завился дымок непонятного золотисто-рыжего оттенка, глаза Ваца потухли, и труп упал к ногам саних. Воины Вэрэнэ. Конец главы 11. 1(4) Вдруг стоны резко прекратились. Воины Вэрэнэ не сговориваясь бросились в 1,(3). Заглянув в камеру, они увидели Мхара, лежащего в крови, огне и цепях на полу. Воины Вэрэнэ. Глава 13. Сны Из соседней камеры опять послышались стенания. Воины Вэрэнэ смежили веки, откинувшись на стены. Яймо свернулся в клубок — ему удобно, у него хвост. Чтобы хоть как-то заснуть Ваэнга попыталась найти закономерность в стонах Мхара: громче и короче, длиннее и тише, тише и короче, опять громче и короче, пауза, тише и короче, тише и длиннее, громче и длиннее, пауза, громче и длиннее, рэрт, вообще анархия какая-то. Аэма долго билась с упорядочиванием криков и постепенно заснула. Вдруг в пустой тьме под веками что-то вспыхнуло и Лаё увидела сидящую спиной к ней скрестив ноги и окутанную пламенем фигуру в чёрном плаще — Мхара. Всё его тело кровоточило, багровые капли стекали по аолосам и плащу и падали в бесконечность. — Ты до сих пор думаешь, что я не чувствую боли? — раздался во мраке мелодичный голос духа. Лаё слышала, но правда не верила в то, что он чувствует боль, но ей не хотелось в этом признаваться, особенно самому Мхара. Точно прочитав её мысли, дух обернулся и грустно вздохнул: — И жестоко ошибаешься. "В смысле?!" — пронеслось в голове Лаё. — Я просто уже привык к этой боли. Однако чувствую её. Если я наступлю на стопу целиком, мне будет куда больнее, чем когда я хожу только на носках. Каждое касание чего-то кроме ветра даётся мне безумной болью, будто всё это — чистый пламень. "О боги," — ужаснулась Ваэнга мысленно. — "Выходит — где он не находись, всё нестерпимая боль?!" — Встань, — неожиданно для самой себя мысленно приказала Лаё. Мхара с грустной улыбкой повиновался. — Ты думаешь, так легче? — не то с издёвкой, не то с презрительным сочувствием произнёс дух. — Открою тебе тайну: нет. С несколько ниу в голове Ваэнги царило гробовое молчание. — Лаё! — Мхара вдруг резко повернулся. — Если я занимаюсь селф-хармом, то никогда не издаю ни единого звука, а уж тем более до обморока я никогда себя не довожу. Помоги мне. — То есть это не ты? — уточнила аэма. — Айх, ну конечно не я! — в отчаянии ответил дух. — Я хочу умереть, но я — блуждающая душа, пусть и имеющая полуматериальный облик. Для того, чтобы убить меня, не достаточно вскрыть мне все сосуды... и вынуть сердце. Я сумасшедший, да, но я не хочу увеличивать свои страдания, их и так уже через край! Помоги, я молю тебя! Быстрее! Лаё взбудараженно открыла глаза, нервно, но тихо встала и побежала через коридор в 1,(3). Предусмотрительно спрятавшись за стеной, она осторожно перегнулась через открытую створку двери и заглянула в камеру. Мхара стоял спиной к выходу и ковырял что-то мечом у себя в груди, мучительно постанывая. Кровь быстро стекала на пол. Всё тело духа было покрыто ею; руки, ноги, стопы, плащ сзади испещерёны мелкими разрезами, в которых брали начало красные струйки. Мхара буквально стоял в разрастающейся лужице вязкой и солёной красной жидкости разных оттенков. Казалось, будто он что-то шепчет, похоже, на гитии, но слов за стонами было не разобрать. Дух точно знал о присутствии Лаё, но игнорировал его. Вдруг Мхара резко повернулся. Ваэнга застыла в шоке — его глаза пылали ярким красным пламенем, как будто растворяясь в пространстве на концах, и с них тоже стекала кровь, а грудь вместе с рубашкой была разодрана почти насквозь, так, что окровавленые рёбра торчали в разные стороны. Уже весь пол камеры был заляпан ярко-красной кровью, капающей с пальцев, полы плаща, окоёмки рубашки, наконец, пяток, стекающей с пальцев ног... В красной и от крови, и от нехватки ирр на момент смерти левой руке Мхара сжимал собственное сердце, только что вынутое из груди, судорожно впиваясь в него когтями. Дух пристально посмотрел на аэма и негромко сказал на чистом гитии, языке огня, выделяя каждое слово: — Гитэцыни ват гицыо, гоцынитё ват гоцыотё. С уголков его губ тоже закапала кровь. Это точно был не тот голос. Не тот мелодичный недозагробный голос духа Мхара. Но чей тогда? Ваэнга быстро спряталась обратно. — Лаё! — раздалось вдруг хриплым вымученным голосом Мхара из камеры. Когда аэма зашла в комнату, дух без сознания лежал в крови на полу. Сердце, выпавшее из руки, валялось неподалёку. Воины Вэрэнэ. Глава 19. Вхикка, глава 20. 736 Было уже ближе к утру. Мхара спокойно смотрел в потолок, скрестив руки на груди. Вдруг он почувствовал чьё-то касание у себя на шее. Будто бы чьи-то холодные руки, протягиваясь прямо из пола, осторожно, с трепетом, касались краёв разрезанных сосудов. Поначалу казалось, что это приятно, но вдруг резким движением ледяные когтистые пальцы впились в горло духа, раздирая его пополам. Была бы кровь — она бы брызнула во все стороны из порванной уже во второй раз артерии, но крови не было. Мхара в мучениях прогнулся грудью вверх и попытался вырвать пальцы из своей выи, но хватка была просто железной — эти тонкие костлявые пальцы не разжал бы даже удар ножом в спину их обладателя! Была бы кровь — в горле першило, но крови не было. Всё, что вышло произнести, заключалось даже не в стонах, а в глухом горловом шипении с густым придыханием, чём-то вроде: "Гγхххγхххххххх" [если вы порвёте себе шею, я уверена — у вас получится в точности воспроизвести его]. Со стороны это зрелище выглядело до сгорания странно: дух извивался по полу, издавая странные хрипящие звуки и разрывая (а именно так это и выглядело со стороны) собственное горло, при чём всё это без единой капли крови. Наутро Мхара нашли на полу без сознания и с разодранным насквозь горлом. Homines viventes. Глава 18. Распятие Часов в десять утра Ао очнулся. На дороге лежал поверженный ночью стражник. К стене подошёл человек в латах и сказал, что сегодня вечером распятие. Арра пережидал рассвет с Истисом за стенами, а потом пошёл в город узнать про распятие. Незаметно пробравшись к зданию, где был подвешен Ао, шаман подслушал, что распятие сегодня вечером. У него в голове начал рождаться план. Арра пошёл советываться с Истисом. Латинское окончание перфекти решил, что это может быть не просто распятие, например, крест могут поджечь, или "убить" Ао копьём на кресте. Вариант "поджечь" больше всего волновал обоих, тем более что могло быть что-то ещё хуже. Решили, что действовать надо уже после распятия. Вечером на распятие Ао тащили стражники, потому что он не мог не только нести крест, но и идти в принципе. Арра следил за происходящим из укрытия, приготовленного заранее. Ао распинали одного, поэтому народа было не много. Тот богатый мужик хотел поиздеваться над оборотнем по полной, поэтому прибив ритху к кресту гвоздями перевернул его и оставил висеть. Через четыре часа, уже в сумерках, палачи вернулись. Ао спокойно висел на кресте, не пытаясь ничего сделать; со рваных от долгого висения ран капала кровь. Увидев, что оборотень ещё жив, христиане подожгли крест. Огненные волосы Ао, свисающие почти до земли, мигом вспыхнули; глаза без зрачков отражали в себе плямя костра, и добавляя своё собственное пламя, горели ещё ярче. Крест сгорел, а оборотень нет. Не делая абсолютно ничего, Ао упал с превратившегося в пепел креста на землю. Палачи с одной и Арра с другой стороны с ужасом наблюдали, как огонь сжирает всё вокруг, а с Ао ничего не происходит. Христиане перекрестились. Какой-то палач догадался принести воды и потушить хотя бы часть пожара, но далеко не весь. Арра встал из укрытия, и, произнеся заклятие, исчез опять. На земле остался лежать без сознания Ао в почти полностью сгоревшей рясе. Палачи в страхе убежали. Потом христиане описывали это как сражение ангела и демона. Удостоверившись, что палачи ушли, Арра вышел из укрытия. Взяв Ао за руку, он потащил оборотня к выходу из города. Была глубокая ночь, поэтому их никто не видел. На выходе уже ждал Истис. Арра положил друга на спину волка, а сам пошёл рядом. Решили срезать через лес, поэтому шли по полю. В темпе шамана они добрались до леса за три часа, через лес прошли за два. Оставалось пройти через горы. Этот путь занял не больше четырёх часов. Когда они вошли в селение, было уже утро, где-то девять часов. Все выжившие были на ногах. Иноселяне ушли, а все остальные были настолько заняты реставрацией деревни, что никто даже не заметил странную троицу, вошедшую в селение: волка, шамана и оборотня без сознания. Арра решил остановиться в своей хижине, полечить там Ао, а вечером найти Аннго и отдать ему Истиса. Волк одобрил это решение латинским текстом на камнях. Когда они дошли до хижины, шаман снял Ао со спины волка и положил на подстилку. Истис лёг у пустующего очага, и Арра закрыл дверь. На полу валялись цветки цинны; шаман взял их и начал обряд. В дверь постучали. Арра не мог прерваться, поэтому находчивый волк вынул листик из свободной подстилки и нацарапал там на латыни: "Не входи, Арра совершает важный обряд". Этот листик он просунул в щель под дверью. Пушту, стоящая под дверью, не умела читать по-латински, поэтому заглянула в окно. Там девушка увидела странную картину: шаман совершал обряд над Ао, а около очага лежал волк, свернувшись калачиком. Пушту решила вернуться через пару часов, когда шаман закончит. Она возвращалась дважды, но каждый раз видела одно и то же. Через шесть часов Арра наконец закончил и впустил Пушту. — Почему ты..., — она хотела спросить, почему шаман так долго не впускал её, но увидев два голых стебелька цинны и лежащего без сознания Ао ужаснулась: — О боги, что с ним сделали? — Ну, сначала подвесили к стене за запястье, а потом распяли и подожгли, — Арра содрогнулся, вспоминая это всё. — О великая Тар-Мирафеб! Да он бессмертный! — Он просил не рассказывать подробности, как выживает абсолютно везде. О, кстати, знакомься: это Истис, он умеет писать на латыни. — Так это он написал это! — засмеялась Пушту показывая листок. — Откуда он здесь? — От одного нашего тайного помощника, арианца Аннго, христианского еретика. Это латинское окончание перфекти немало помогло мне! — Раз он твой друг, значит и мой тоже, — улыбнулась Пушту, садясь на свободную подстилку и гладя волка по спине. Homines viventes. Глава 9. Плен Арра вышел на луг. Он был жестоко изранен и почти не мог двигать правой ногой. С грязного шаманского балахона, превратившегося в лохмотья, капала кровь. Опираясь на посох обеими руками он пытался выйти с поля боя, чтобы немножко реабилитироваться. Вдруг к нему подошли два дюжих мужчины, и, схватив под руки, потащили куда-то. Шаман не пытался сопротивляться, он был даже рад этому, потому что слишком устал от битвы. Воины притащили его к какой-то длинной высокой закрытой телеге с решётчатой дверцей в задней стенке и кинули внутрь. Арра потерял сознание. Через какое-то время Ао тоже схватили. Он отбивался, но никаких обрядов сделать не получалось, потому что он не мог свести руки вместе. Его тоже кинули в телегу и закрыли дверцу. Ао огляделся. У задней стенки сидели пятеро оборотней: Веритас, Лию, Урту, Арва и Фирро. Урту наигрывала какую-то мелодию на дудочке. Рядом с ними сидели Пушту с Дерим и Виверет. Совсем у дверцы находился Ригго. Вдова Диорат осматривала раны...Арры? Да, его. Он лежал на полу без сознания. Ао увидел через решётку Огао и позвал его. Парень подошёл к к дверце и Ао сказал: — Огао, видишь поле? Там растут такие синие цветочки, цинна. Нарви их, пожалуйста, и принеси сюда. Они нам сейчас очень нужны. Огао послушался. Он принёс пучок цинны и просунул через решётку. Ао взял цветы и поблагодарил его. Цинна нужна была для лечения. Ао положил горову Арры себе на колени и стал нашёптывать заговоры, кладя полупрозрачные лепестки цинны на его раны. Только после седьмого заговора Ао заметил, что повозка едет вниз по склону. До города оставалось ехать примерно шесть часов. На тринадцатом заговоре Арра очнулся. Оставалось три часа езды. У Ао бешено кружилась и болела голова, с волос стекала кровь. Пробитый висок давал о себе знать. Первым, что увидел Арра, было лицо склонившегося над ним оборотня. Шаман заметил, что Ао улыбался; в его глазах горело не смертоносное пламя пожара, не огонь кровавой битвы, а, скорее, тёплый домашний язычок пламени в очаге. Впервые Арре не хотелось закрыть их капюшоном. Ао спросил: — Закрыть? — Не надо... — Ну ладно. Оборотень прислушивался к музыке, которую играла Урту, чтобы отвлечься от своего состояния и не потерять сознание. Пушту спросила: — Ао, всё нормально? — Да, — ответил оборотень, стараясь поверить в это. Фирро подполз к ним. У него полностью отнялись ноги. Он поднял с пола цветок цинны и приложил лепесток к виску Ао. — Ты угадал. Спасибо. Фирро нашёптывал заговор и не обращал на Ао никакого внимания. Ему самому было плохо, хотелось лечь на пол и оставить этот мир, но он не мог. Урту сменила мелодию. Они приехали к какому-то зданию и дверцу открыли. Первым схватили Фирро и потащили в подвал. Оборотень не успел закончить заговор. Арра не помнил, как он попал в сырое подземелье с каменным полом. Там уже были Фирро, Арва, Урту, Лию, Веритас, Виверет, Пушту с Дэрим, Ригго и Диорат. Урту опять стала наигрывать тихую мелодию на дудочке. Тяжёлая дверь приоткрылась и на холодный пол кинули Ао. В руке он сжимал пучок цветов цинны. Шаман сел рядом с ним на колени. Ао смотрел на него своими тёплыми глазами и всё ещё улыбался. Он протянул Арре цветы. — Возьми. Тебе они сейчас нужнее. Шаман взял цинну и Ао потерял сознание. Изо рта оборотня текла кровь, образуя на полу небольшую лужицу. Арра упал на пол и глухо застонал. Пушту сказала: — Я больше никогда не буду стрелять из лука. — Почему? — спросил шаман, выпрямившись. — Когда выпускаешь стрелу из рук, тетива произносит его имя. По щеке шамана скатилась слеза, и, смешавшись с кровью, упала на камни. Арра встал. — Я умею заговаривать раны, но их очень много, — сказал он. — Кто-то может помочь? Урту перестала играть и подошла к шаману. Веритас и Арва встали. Фирро слишком сильно устал, чтобы что-то сделать, да и удар головой об камни сильно сказывался на его состоянии, поэтому он продолжал лежать на полу. Лию спросила: — Сколько людей тобе нужно? — Я не знаю точно. Чем больше, тем лучше. Тогда подошли и они с Пушту и Виверет. Арра бережно оторвал от одного из цветов несколько лепестков и положил на раны Ао. Их оказалось куда больше, чем предпологал шаман: помимо пробитого виска Арра нашёл две раны в спине, одну на шее сзади, одну в ноге и три на руках. На это всё еле хватило целого цветка (у цинны довольно много лепестков). Каждый стал заговаривать по ране. Когда пришли стражники, принёсшие им воды, и увидели то, чем занимались пленники, они в страхе убежали, думая, что иноверцы вызывают дьявола. За три часа они управились, раны зажили. Но Ао не очнулся. Тут Виверет заметила воду и побрызгала ей в лицо оборотню. Эффекта не было. Никто из оборотней не знал заговоров против обморока, да и язычники тоже. Вернее, знали трое: Пушту, Фирро и Диорат, но Пушту их почти забыла, Фирро ещё реабилитировался, а Диорат тоже плохо помнила. Она попробовала вспомнить, но у неё не получилось. Решили просто полечить пока Фирро. У него было не так много ран, и через 40 минут он уже вполне мог стоять и совершать обряды. — Всё таки наши боги лучшие, — сказала Виверет. — А ты сомневалась? — улыбнулся шаман. Фирро сел на колени у головы Ао и стал произносить заговор. Ригго налил себе в горсть воды и отхлебнул немного. Вдруг пришли опять стражники, схватили Лию и потащили куда-то. Арра мучительно пытался сообразить, что с ней делают. Ао очнулся. Шаман подполз к нему. Вдруг откуда-то сверху послышались дикие стоны и вопли. Арра спросил Ао: — Ты знаешь, что с ней делают? — Пытают, верно, — ответил оборотень, бросив на Арру свой пронизывающий взгляд. — Кто это? — Лию. Крики сверху прекратились; чарез минуту в подземелье бросили Лию. К ней подошёл Арва и сел рядом. Ао спросил: — Что там было? Лию было сложно ответить; она задыхалась, на её спине через разодранную рясу были видны рубцы как об бича, но они не кровоточили. Собрав все свои силы, Лию ответила: — Избивали. Раскалёнными железными прутьями. — Надо выбираться отсюда, — сказал Ригго. — Но как? — спросила Пушту, в отчаянии глядя на Ао. — Заклятие замков! — вспомнила Виверет, умеющая немного колдовать. Homines viventes. Глава 10. Побег В этот раз пытки были другие. Точнее, это были, наверное, не пытки, а казнь, чтобы припугнуть пленников. Ао в висок вогнали раскалённый металлический шест, заострённый с обоих концов. В подвале не слышали криков: их, собственно, и не было. Всё произошло настолько быстро, что язычники ещё не успели оправиться от шока, когда стражники бросили полумёртвого Ао в подземелье. Homines viventes. Глава 17. Вызов судьбы Арра дождался глубокой ночи и пошёл разыскивать Ао. Шаман нашёл его прикованным за запястье к стене и почти без сознания. Цепь затянули настолько туго, что с запястья капала кровь. Арра подошёл поближе к стене и позвал друга по имени шёпотом. Оборотень свесил голову и полуразмыто увидел шамана. Смотреть мешало то, что ужасно болела и кружилась голова. Хрипя, Ао произнёс: — Меня хотят распять. А сейчас уходи отсюда, тут существуют стражники. Арра не успел уйти. Из глубины города вышел странного вида стражник: у него были растрёпанные чёрные волосы и рубаха вместо лат. Он приставил нож к спине шамана, но Арра успел сделать "лиирим" и в его руках появился горящий шар. Шаман отскочил в сторону, повернулся лицом к противнику и бросил в него этот шар. Стражник быстро перекрестился и защитился от удара Арры. Теперь атака последовала со стороны стражника и Арра остановил её, сдерживая своими силами. Чтобы перенаправить атаку сил не хватало, но сдержать удар шаман вполне мог. Христианин добавил к атаке ещё энергии, Арра ещё. У шамана её уже почти не осталось. Тогда Ао, у которого на глазах разворачивался поединок за его жизнь, собрал последние силы и пустил в ход всю энергию, которая у него была. Стражник не ожидал двойного удара, поэтому не успел перекреститься и сдержать атаку, и упал замертво. Ао повис на цепи без сознания. Эта победа стоила ему очень дорого. Шаман ушёл за пределы города. Светало. Илюа: Смерть Шаафуи В коридор позвякивая амулетами вышли двое рээристов, несущих незакрытый гроб, в коем был привязан Шаафуи. Рээристы стали чуть ли не первыми, кто начал использовать гробы — в Эзимоёахэ всегда предпочитали кремацию. Да и здесь сии длинные деревянные ящики нужны были только для ритуалов... Говаривали, это здание полностью построено из гробов с убитыми пленниками. Гаанэй проследила за рээристами до поворота, дальше надо было менять место слежки. В штабе рээристов были неостеклённые окна в потолке; анархистка вылезла в одно из таких на крышу и, проползя какое-то расстояние, заглянула в другое. Она угадала: через дырку можно было увидеть зал, к испещерённой всякими знаками и символами южной стене которого был приколочен гроб с Шаафуи. Анархист буквально висел на одних руках, хоть и был зафиксирован довольно хорошо. Рээристы по традиции привязывали пленников к гробам белыми лоскутками — и Шаафуи не был исключением. Так, казалось, ненадёжно привязывать — однако под четырьмя этими тряпочками — одна связывала руки, вторая фиксировала шею, третья охватывала талию, четвёртая стягивала щиколотки — почти невозможно было пошевелиться! Не то что попробовать сбежать. В зал вошёл тшатэ с луком и колчаном стрел на поясе. — Эгзэ? — узнал пленник. Рээрист молча кивнул и встал у северной стены, ровно перед гробом. "Шаа", — лучник достал из колчана стрелу и натянул тетиву. "Фуи", — прошуршала стрела серебристой вспышкой по воздуху и воткнулась идеально в диафрагму анархиста, сбрызнув кровью белую ткань. Стрел было ровно четыре; ещё трижды Эгзэ натягивал тетиву, ещё трижды эти серебристые иглы втыкались глубоко в плоть пленника, трижды в разных местах окрашивался красным чёрный балахон. Диафрагма, сердце, горло, печать на лбу. Как всегда спокойный, чуть презрительный предсмертный взгляд Шаафуи Гаанэй пронесёт в памяти до собственной смерти. Дальше анархистка побоялась наблюдать; спрыгнув с крыши она не оборачиваясь побежала по мощёному проспекту по направлению к владениям пацифистов. Там безопасно. Via vitae. Второе пришествие Федька проснулся от неожиданно яркого света сверху и выглянул из подвала. Всё было как обычно, только над крышами сияла яркая звезда, коей раньше там не было. Она как будто затмевала Луну и остальные звёзды, мерцая на небосводе вроде бы не одна, но в то же время будто в полном одиночестве. — Так вот ты какое, второе пришествие, — улыбнулся Феодор и ушёл обратно спать. Коварёва сидела на подоконнике, проверяя с фонариком и в наушниках рецензии учеников и тоже заметила свет. Выключив фонарик, она распахнула окно, высунулась наружу. Новая звезда сияла в тёмном небе. — Астрономия ли, боги ли? — спросила девушка сама у себя, наслаждаясь ледяным январским воздухом. — Надо Ромке позвонить, он любит астрономию. Только Калиса валялась в безвестном подземелье на самой окраине Петербурга и не видела зажёгшегося светила. Кому было знать, что если человек истекая кровью лежит где-то с насквозь продырявленной диафрагмой это отнюдь не значит, что он мёртв... В прочем, почти уже мёртв. Почти. Почти... Наверное, самым неприятным в этих мнгновениях была не боль чуть ниже лёгких, не чувство приближающейся смерти, а осознание того, что Калиса могла бы быть спасена, но умрёт, потому что никто не знает, что она ещё жива. "Наверняка же кто-то прийдёт сюда," — подумалось вдруг. Калиса достала из кармана куртки весь вымазанный кровью блокнот, неаккуратно вырвала лист, подобрала с пола пулю, обмакнула её в собственной крови и дрожащей рукой начертала что-то на бумаге.