Императорский синий, царский красный

      Тихое теплое и спокойное утро. Таких в Мишиной жизни было довольно много, особенно — по выходным, но все равно каждому он всегда был рад, будто первому.       Проснулся он от солнечного света, который, незаметно подкравшись, дополз до его век, и они дрогнули и приоткрылись, являя миру небесно-голубой цвет его радужек. Просыпаться не от будильника было явлением совсем уж нечастым, и отсутствие приевшейся трели в ушах в первые минуты своего дня делало это утро еще прекраснее прежнего.       Было тепло, даже почти жарко; казалось, на нем лежит плотное одеяло, согревая и не давая нормально пошевелиться. Этот вес на груди успокаивал и заземлял, так и уговаривая вернуться ко сну и сдаться тягучей утренней неге, но все же Миша приоткрыл глаза снова и опустил свой взгляд вниз, сразу находя разбросанные по его плечу каштановые пряди.       Его “одеяло” тихо сопело, оперевшись на него щекой и обхватив рукой.       Точно. Они же приехали в Смоленск на какой-то там международный фестиваль, что, по большей части, являлось прикрытием для очередного экономического форума, а до этого — не виделись целую вечность. То, что вечностью казались всего две недели, проведенные порознь из-за слишком сильной занятости обеих столиц, было не слишком важно; главное, что им, наконец, удалось выбраться хоть куда-то вдвоем. Петербург был здесь из-за своей особой связи со словосочетанием “экономический форум”, а Москва потому, что он — столица, и потому, что Смоленск попросил его приехать лично. Сложно было отказать тому, кто когда-то взял тебя под свою защиту и несколько раз чуть не пожертвовал жизнью; вероятно, он был единственным, кого Московский хотя бы отдаленно мог назвать “отцом”.       Конечно же, у них с Романовым были свои отдельные номера со всеми удобствами.       И, конечно же, они все равно вчера вечером завалились в один, соскучившиеся друг по другу и, как только дверь закрылась, прижались к ней с внутренней стороны, не имея ни возможности, ни желания отрываться всю оставшуюся ночь.       Саша в его руках, пригретый со спины, видимо, теми же лучами, что разбудили главный город России, немного заворочался, но не проснулся, только морщась от того, что ему было жарко. Это происходило почти каждый раз, когда утро выдавалось хоть сколько-нибудь теплым и солнечным, что было не слишком привычно для северной столицы; потому Миша, аккуратно откинув с них одеяло, невесомо провел по его волосам, убирая их с лица и имея теперь возможность нормально на него посмотреть.       Прекрасен, как и всегда. По праву красивейший город страны, и Московский сейчас не про его архитектуру и белые ночи.       Умиротворенное выражение лица, без контроля над проявлением эмоций и своими манерами; он казался хрупким, открытым и уязвимым, без своего напускного высокомерия, и один этот вид стоил, по мнению Москвы, много миллиардов. Ему же — доставался совершенно бесплатно, почти каждые выходные, и он не собирался им делиться ни с кем и никогда.       Это — его сокровище, и ничье больше.       Снова задвигавшись и, видимо, начиная потихоньку просыпаться, Петербург, нечленораздельно что-то промычав, передвинулся так, чтобы уткнуться Мише куда-то в шею. Теперь столица разглядывал вместо лица его плечи и ключицы, и ярко видные на них следы их вчерашнего вечера заставили его внутреннего собственника довольно урчать, подкидывая все новые и новые картинки того, что происходило несколько часов назад, ночью, когда они сюда только приехали.       Вот он, запустив руку в эти самые кудри, щекочущие его подбородок сейчас, глубоко целует Романова, прижимая к двери, чувствуя такой же жар в ответ и слыша между поцелуями тихое “Я скучал”.       Вот они, так и не включив свет — а зачем, собственно? Кровать они как-нибудь, да найдут, пусть и в лунном свете, не электрическом, а друг друга знали наизусть, — вваливаются из коридора в спальню, расстегивая друг на друге одежду и откидывая ее, куда придется, совершенно не помня о заоблачных ценниках. То, что происходило, имело для них куда большую цену.       И вот его северный красавец уже под ним, отзывчивый и податливый, раскрытый перед ним и с совершенно чистой кожей — конечно, они ведь не виделись так долго, — которая манила и будто умоляла, чтобы Московский вновь пометил ее своими красными печатями. И он с готовностью и отдачей занялся этим, оглаживая бока, слушая неровное дыхание и чувствуя чужие руки на своей спине. Заканчивая с каждой следующей отметкой, он бегло оставлял на Сашиных губах легкий поцелуй и снова приподнимался, чтобы под тусклым светом луны посмотреть на то, как все смотрится теперь — нет, недостаточно, нужно еще.       То сдавленное “Мишенька, пожалуйста…”, и…       — Я не хочу никуда идти, — обдало его шею дыхание, и Москва, усмехнувшись по-доброму, провел рукой по его спине.       — Мы пока никуда и не идем. Доброе утро, — улыбнулся он откатившемуся на другую подушку Саше, смотрящему на него сонно из-под своих ресниц.       Тот потянулся, вытягивая свои руки вверх, и выгнулся дугой, словно кот, с закрытыми глазами, и поморщился немного — вероятно, снова боли в спине из-за старых зданий в центре, нужно будет вечером предложить массаж. Затем, упав обратно на подушку, Петербург повернулся к нему, протягивая руку и машинально поправляя блондинистую прядь, мешавшую Московскому за ним наблюдать да и, в целом, опасно близкую до этого к его глазу.       — И о чем ты, такой довольный, думаешь? Поспал бы еще…       — Да ни о чем… — глаза столицы предательски снова метнулись к отметинам на ключицах Романова, и тот, отследив этот взгляд, хитро прищурился, приподнимаясь на локте.       — Михаил Юрьевич, такие мысли прямо с самого утра? — нарочито осуждающе произнес он. — Как же так?       Москва отвел взгляд в сторону, раскрытый в том, что слишком уж откровенно и радостно пялился, но у Романова, видимо, были совсем другие планы. Уже без тени сна в глазах, он — до сих пор, кстати, с ночи совершенно обнаженный, — совершенно без смущения уселся на Мишины бедра, захватывая пальцами чужой подбородок и заставляя посмотреть на себя.       — Покажешь, о чем именно подумал?       — Непременно, — быстро ответил столица, притягивая Сашину голову к себе и сминая его губы своими.       Видимо, на уме у них все равно было одно и то же.       Петербург с готовностью ответил, неровно выдыхая прямо в поцелуй от того, как резко его притянули, но сам же углубил его, выученным еще столетия назад движением раскрывая Мишины губы и мягко проводя по нижней языком, будто в благодарность за то, что так быстро поддался. Руки Москвы как-то сами заняли свое законное место на его бедре и талии, несильно, но ощутимо сжимая, и это ощущалось правильным и нормальным.       Его место — именно здесь, в аккуратных руках Миши, на его губах и в его сердце.       Воздух отчаянно заканчивался, и, как ни хотелось обратного, оторвались друг от друга, тяжело дыша и все еще находясь настолько близко, что тончайшая ниточка слюны не разрывалась, все еще связывая их губы. Но и этого было мало; Московский, не теряя времени, впился в его шею прямо под подбородком — место, которое он прекрасно знал, как-то по-особенному сводило Романова с ума, — выбивая из северной столицы тихий стон от неожиданности и пыла.       Каждый такой звук воспринимался им всегда, как высшая награда и похвала; поэтому он делал все, чтобы слышать это снова и снова. Одежды не было, и ничего не мешало ему приласкать своего прекрасного Сашеньку всюду, где хватало рук.       — Сколько у нас времени? — тихо спросил Петербург, даже не стараясь держать голос ровным и теряя последнее слово в рваном выдохе от того, что Миша прикусил место вчерашнего засоса.       — Достаточно, — коротко ответил Москва, тяжело дыша и не в силах насытиться и оторваться от Саши хоть на мгновение.       Какая разница вообще? Это даже не их форум, справятся как-нибудь без них, если что. Будильник еще не звенел, а даже если зазвенит — приезжать прямо к открытию было необязательно.       Вместо этих рассуждений следовало сосредоточиться на кое-чем гораздо более важном — Романов, поерзав в попытке устроиться поудобнее, напомнил, в каком интересном положении они находятся сейчас, и столица был более, чем готов этим положением воспользоваться.       Совершенно идеальное утро.       Или оно было таким — до момента, как в дверь номера не раздался стук:       — Ты уже встал? Мне нужно обсудить с тобой некоторые детали плана по нашим иностранным гостям, все-таки, фестиваль международный, и… — раздался из-за нее взволнованный голос Смоленска.       — Ох, черт, — тихо проговорил Саша, приподнимаясь с Мишиной груди, на которую улегся до этого, желая быть настолько близко, насколько было возможно.       Но, видимо, сказал он это недостаточно тихо.       — С тобой там… кто-то есть? — раздалось удивленное из-за двери.       — Я скоро выйду, подожди меня внизу, — бросил Москва, пытаясь хоть как-то поправить ситуацию и прогнать незваного гостя.       — Ну уж нет. Я захожу, — голос за дверью звучал решительно, и столицы, переглянувшись, поняли.       Это его город. Конечно, он мог достать ключ-карту, открывающую любые двери гостиницы.       Оставалось всего несколько секунд.       Петербург подскочил и схватил с пола первый попавшийся предмет одежды; бесполезно, все равно за пару секунд нельзя было придать ему вид того, будто он с утра пораньше решил зайти и обсудить несколько рабочих вопросов. Подобрав еще что-то, он заозирался, ища, по-видимому, хоть какое-то убежище.       Москва же, не подбирая ничего, решительно вышел к двери, намеренный отбить это нападение быстро и с честью. Запоздало он понял, что встречать того, кто заменил ему отца когда-то, без штанов — это как-то не слишком правильно, но когда он потянулся взять их с обувницы (каким образом они вообще туда вчера попали?), дверь раскрылась, являя его взгляду Смольного.       — Эй! Может, хотя бы отвернетесь? — возмущенно прикрылся подобранными штанами Миша.       — Не “выкай” мне здесь! — ответил ему в том же духе Смоленск, прикрывая глаза ладонью и закрывая за собой дверь номера. — Оделся, сейчас же!       — Да что случилось-то? — сбитый с толку и насильно выдернутый из до мурашек приятного момента, Московский был дезориентирован.       Взгляд Алексея прошелся по коридору, останавливаясь на Сашиной рубашке, валявшейся у входа в спальню, еще одних брюках примерно там же, выдававших то, что столица был здесь не один, и двум сумкам у входа.       Он решительно направился в сторону спальни, и Миша, едва надевший штаны и не сумевший его остановить, ринулся следом. Ему оставалось лишь молиться о том, что Романов успел что-то предпринять.       — И где она? — раздраженно ворвался в комнату Смольный, оглядывая смятые простыни и скинутое на пол одеяло.       Саши в комнате не было. И в ванной, в которую быстро заглянул их гость, тоже.       — Видишь? Здесь никого нет! — воскликнул Московский, сам не веря тому, что говорит.       — Никого? Ага, как же… — недоверчиво протянул Смоленск, а затем, заметив на прикроватной тумбочке два телефона, Сашин и Мишин, направился туда, безошибочно определяя, какой из них бывшему его подопечному не принадлежит. — И еще эта “никого” оставила здесь свой телефон!       — Это мой рабочий, — попытался выйти из положения столица.       — И давно ты ставишь на обои рабочего римскую архитектуру? — с ноткой истерики усмехнулся Алексей.       — Ладно, хорошо, она оставила здесь свой телефон, но какое это имеет значение? — уже не зная, за что ухватиться, Москва начал путаться в своих показаниях. — Все же хорошо!       — Выходите, юная леди, дайте мне на вас взглянуть, — шипел Смоленск, не обращая на слова Московского никакого внимания и, пронесясь мимо, обратно к входной двери, открыл стоявший там огромный шкаф в пол. — Может, Вы и провели этого юнца, но я таких, как Вы, насквозь вижу.       — Что происходит? — начиная брать себя в руки, Михаил стал возвращать себе командный тон, наконец, переводя на себя внимание разъяренного не пойми, с чего, воплощения.       — Что происходит, говоришь? — повторил его Смольный, вставая напротив и поднимая перед собой найденный телефон, будто он был важной уликой. — Ты спал тут с кем-то случайным, а я знаю, что приехал ты один. Из наших тут только ты, я, да Петербург, значит, если это и был город, то кто-то из иностранок. Если это был человек, тогда я еще больше поражаюсь твоей беспечности! Ты столица, черт тебя дери, а допустил, чтобы рядом с тобой остался телефон, передающий сейчас, может, бог знает, что, бог знает, кому! Что насчет безопасности? Осторожности? Еще и прямо перед международным фестивалем!..       Точно. У него же настолько давно не проводились хоть сколько-нибудь важные мероприятия, что к этому он готовился несколько месяцев, лично убеждаясь в том, чтобы все было по высшему разряду.       — В лучшем случае, если кто-то узнает, это будет скандал! В худшем… Может, это вражеская шпионка! — продолжил Смоленск, рассмотрев все у входной двери и направляясь теперь досматривать ванную. — Головой вообще думаешь?       — Тут никого нет, успоко… — начал было Московский, сам не понимая, а где же, собственно, Саша.       И, к сожалению, одновременно со Смольным получая на этот вопрос ответ, когда из небольшого зеркального шкафа в спальне раздался звон металла, а затем — приглушенное ругательство. Строго посмотрев на Москву, на автомате вставшего между ним и этим шкафом, Алексей с силой оттолкнул его на кровать, проходя мимо и одним резким движением распахивая дверцы.       Шкаф, как и положено шкафу в лучшем номере региональной гостиницы, от открытия дверей включил свои внутренние лампочки, что добавило картине какой-то ироничной кинематографичности. На перегородке, отделявшей верхнюю часть шкафа, где были вешалки и где упала металлическая перекладина, видимо, и издавшая тот звук, сидел Саша, одетый лишь в незастегнутую Мишину рубашку и, слава богу, боксеры. Он приподнял опущенную прежде, чтобы не касаться вешалок сверху, голову, и, увидев перед шкафом Смоленск, кивнул ему, будто бы они встретились, скажем, в коридоре перед собранием:       — Доброе утро, Алексей Рюрикович, — поздоровался Санкт-Петербург, стараясь держать спокойными лицо и голос и даже сейчас не изменяя своей вежливости.       Смольный отступил на шаг, давая Романову выскользнуть из своего убежища и встать за Мишину спину. Теперь, когда уже не было смысла скрывать звуки каждого своего движения, он попытался быстро застегнуть пуговицы, чтобы его ключиц с живописным ожерельем из плодов Мишиного труда не было видно, но этим лишь привлек туда внимание Алексея.       Тот стоял, открывая и закрывая рот и совершая какие-то дерганые движения руками, видимо, не зная, с чего начать, и пораженно смотрел на всю эту картину.       Его бывший подопечный, когда-то — маленький парниша, приказывавший себя защищать, — стоял топлес, в одних брюках и взъерошенный, словно цыпленок. За ним в его рубашке, верхние пуговицы которой все не желали поддаваться, находился растрепанный Александр, будь он неладен, Романов.       Весь их вид вполне однозначно указывал на то, что происходило тут до его внезапного визита.       — Леш, ты, это… присядь… — осторожно сделал шаг к нему Московский, выставив руку вперед.       — Не-смей-мне-указывать, — на одном дыхании отрезал Смольный, все также смотря на них своим единственным глазом.       Его грудь часто вздымалась и он шумно втягивал воздух, будто пытаясь надышаться перед погружением в воду; было видно, что он где-то на грани между отрицанием и истерикой. Немудрено — он так волновался из-за этого своего фестиваля, что всю последнюю неделю весь Центральный федеральный округ побаивался ему звонить и писать, беспокоясь, что любая искра может взорвать его самообладание и разразить шторм.       Что ж… Две столицы этим и так неспокойным для Алексея утром неосторожно дали ему не просто искру, а целую боеголовку.       — Сколько это уже продолжается?! — спросил он, немного выровняв дыхание.       — Лет… двести?.. — осторожно ответил Московский.       — О, боже, — не в силах, видимо, на них больше смотреть, Смоленск прикрыл свой единственный глаз, пытаясь хоть как-то структурировать свои мысли в темноте своего сознания. — Кто еще знает об этом?       — Буквально никто, кроме тебя, — поспешил успокоить его столица.       Смольный медленно кивнул на это, глубоко вздыхая, чтобы, наконец, найти опору и спокойно все обсудить.       — И пара городов из наших областей, — вспомнив, добавил Москва. — И Казань.       Сперва, когда перечисление продолжилось, Алексей замер, раскрыв глаз, и с каждым новым именем раскрывал его чуть шире, смотря на них почти в ужасе.       — И Екатеринбург, — подсказал Романов. — Ох, и я, все же, сказал Гатчине!       — Правда? Не знал, — удивился Михаил.       — Да! — подтвердил Петербург радостно. — Она очень рада за нас.       — Ну, в этом я не сомневался, учитывая ее замечания еще тогда, на балах в тысяча восемьсот…       — Так, замолчали оба, — резко прервал их милую беседу Смольный, встав, начав ходить взад и вперед и нервно посмеиваясь от абсурдности того, что видел и слышал. — Мне… нужно осознать это. Что скажет Святогор… Все остальные…       — Пожалуйста, только не говори никому, хорошо? — попросил Москва тихо, сперва пытаясь ходить за ним, но вскоре сдаваясь, снова вставая бок о бок с Сашей.       Остановившись, Смоленск скрестил руки на груди и повернулся на каблуках, чтобы смерить его взглядом.       — Никому не говорить? Да вы уже, видимо, растрезвонили это всем, кто готов был послушать! О чем ты думал, Миша?! — воскликнул Алексей, надвигаясь на него и тыкая указательным пальцем в его грудь. — Меня не волнует, кого ты любишь и с кем делишь постель, безумно рад, если ты нашел свое счастье, и так далее, но сейчас мы в отеле, полном важных иностранных городов и их делегаций, здесь будет множество камер и тех, кто будет просто счастлив подпортить твою репутацию коверканьем фактов, и тебя волнует, что я могу рассказать Святогору?       — Он еще не знает, — вставил аккуратно Михаил, зная, насколько мнение Великого Новгорода было важно Петербургу.       — Ох, прошу меня простить, что вслух говорю о чем-то, чем вы еще не готовы поделиться с миром, — саркастично ответил Смольный. — Но, Миша, это ты решил, что, извини меня, оприходовать западную столицу своей страны, живя на одном этаже с воплощениями городов из СНГ и имея картонные стены, это хорошая идея.       — Вообще-то, я северная столица, Алексей Рюрикович. Западной нет, — поправил его Петербург.       — Я отчитываю не Вас, молодой человек. Будет еще, кому отчитать, если продолжите быть так неосторожны, — смерил его строгим взглядом Смоленск.       Затем он сел на кровать, хватаясь за голову и бормоча себе под нос:       — Весь имидж… Все слова о важности традиций будут пустым звуком, если вскроется… Еще и самый непохожий на нашего, русского, город выбрал… А если узнают, что это ты его еще и учил, какие разговоры пойдут…       — Все будет хорошо, Леш. Я знаю, что ты просто хочешь защитить от всего, что только можно, но не переживай за нас так сильно, — аккуратно подсел к нему Москва.       — Если я скажу, чтобы вы двое разошлись, не подходили друг к другу и не светились рядом в нерабочее время, это хоть как-то на вас повлияет? — обреченно спросил Смольный, уже зная ответ.       — Нет, — твердо ответил Московский.       — Нет, Алексей Рюрикович, — уверенно произнес Романов.       Услышав, как второй из них сказал это, быстро и без сомнений, они бросили друг на друга теплые взгляды.       Пронаблюдав за этим, Смоленск, фыркнув и отведя взгляд, чтобы не подсматривать за чем-то чужим, поднялся и направился к выходу. У самой двери он остановился, оборачиваясь, и увидел в двери спальни обе столицы, все так же помятые и лохматые, смотрящие на него немного виновато. Мишенька так вообще глядел, будто ждет либо плевка, либо хоть какого, но доброго слова.       Просто маленькие, несмышленые городишки.       Потерев переносицу Алексей сказал им:       — Ладно уж, живите, как жили, бог с вами. Кто вас двоих, кроме друг друга, вообще стерпит, сорванцов, — несмотря на слова, сказаны они были таким тоном, каким хвалят напортачивших, но исправившихся детей. — Миша, тебя я жду одетого, вымытого и причесанного, в холле через десять минут. Саша, делай, что хочешь, но чтоб из номера вышел одетый с иголочки, и, если кто спросит, говори, что зашел за документами. Ясно?       — Спасибо, Леша, — подошел к Смольному Москва и обнял крепко, а Петербург лишь кивнул, осторожно улыбаясь ему.       — Так, все, хватит нежностей. У нас фестиваль, — не выдержав этой семейной атмосферы, скинул с себя руки Московского Алексей и вышел из номера.       Столица остался стоять у входа, переваривая произошедшее, а Романов, подошедший к нему сзади, сказал задумчиво.       — Я думал, все пройдет куда хуже, — заметил он. — Но рад, что ты не отрицал и не постеснялся представить меня ему в… новом свете.       — Кого стесняться? Тебя? — обернулся Михаил, торжествующе улыбаясь и чувствуя, что жить теперь стало еще чуточку легче и спокойнее. — Ты — мое главное сокровище, и, будь моя воля, я хвастался бы тобой всему миру.       Подхватив северную столицу и немного приподняв над полом, Москва закружил его, не в силах сдержать эмоций.       — Льстец, — закатил глаза Петербург, улыбаясь тоже.       — Честный, — опроверг его Московский.       — За это я тебя и люблю, — оставил на его губах быстрый и легкий поцелуй Романов, и они пошли одеваться, зная, что утро, может, идеальным сегодня и не было, но спокойнее и немного счастливее они стали точно.