I love you more than lilies

Томас больше не злится. Ну, только если иногда. Он пообещал это Ньюту, сидя где-то посреди ромашкового поля и хмуря брови. - Томми, не стоит злиться на весь мир, всё что случается к лучшему, даже если не всегда оно нам нравится, - блондин уже таким родным движением расправляет межбровную морщинку друга. И конечно же он прав, Томас слишком вспыльчив. Бегун в последнее время часто ощущал себя отвратительно, вечно бегать, вечно искать выход из тупика, постоянно куда-то мчаться и так и не добежать, терять людей, а после видеть их близких, задыхающихся в муках – не знают куда им идти, не знают что будет дальше. Не знают. Томас и сам уже не знает. Томас ненавидит. Томас плачет. Томас мучается. А Ньют не такой. Он как последний пакетик ромашкового чая в самый холодный день, как выспаться после нескольких бессонных ночей. Всегда холодный и смелый, рассудительный Глэйдер действовал на Томаса как самый лучший антидепрессант, с другом он был другим. Совершенно другим. Когда рядом был бегун, Ньют сразу смягчался, заботился, давал то, что было так нужно Тому. Любовь. И ведь правда, всегда когда брюнет закрывался в себе, нуждался в помощи, будто невзначай рядом был блондин. Случайно зашел в комнату, просто заметил что мина грустная – и куча других отмазок сопровождались беспокойным ворчанием такого родного человека. Они часами болтали, решали проблемы и становились ближе. Ближе. После предательства Терезы, они лишь сильнее сблизились. Каждый вечер они садились у костра, перекидываясь парой фраз. Но не это главное. Они просто питали присутствие друг друга, откладывая это на далёкие полочки памяти, храня и трепетно оберегая каждую такую ночь в сердце. Пустыня не самое лучшее место для чесания языками, поэтому, приняв единогласное решение, при таких посиделках они молчали. Им не нужно говорить, чтобы показать свою привязанность. Это и так видно. Это чувствуется. И Томас чувствует. Томас любит.

***

Любит и сейчас. Даже раза в 4 крепче, чем раньше. Любит, сгорая как спичка, сгорает для Ньюта. Понял он о своей любви только когда чуть не потерял свой лучик света. Лучик лунного света, что освещает дорогу домой. Ньют и сам был для юноши домом. И Томас этот дом больше не потеряет. Никогда. Перед глазами снова пролетают обрывки ночи, обжигающе-красный свет пеленой накрывает глаза Томаса, будто отрывая от реального мира, и лишь дальние звуки взрывов, рушившихся домов, рушившихся миров всех этих людей возвращали в сознание. Но парню плевать, не плевать только на содрогающегося друга, лежавшего на его руках. Грудь блондина тяжело вздымалась, а Том, кажется, не дышал. Бренда успела, шприц с сывороткой уже несколько минут лежал опустошённый. В сознании навсегда запечатались крики мучавшегося глэйдера. «Убей меня, Томми.» «Не будь трусом, подари мне достойную смерть.» «Ну же, Томми, давай!» Как бы там ни было, Томас струсил. А может, не допустил самой ужасной ошибки в своей жизни – смерти своего Ньюта? Определённо второе. Парень на руках понемногу успокаивался, склера приобретала нормальный цвет, конечности не трусились. Он уснул. Сердце Томаса сделало тройное сальто, выстукивая какой-то бит, взгляд упал на кулон, что ранее с криками и таким тяжелым «пожалуйста, Томми» отдал ему Ньют. Томас не знал. Не знал, что потом прочитает это письмо более 20 раз. Выучит каждое слово, каждую кляксу, поставленную то ли от плохой ручки, то ли от трясущихся рук. Ньют мирно спал на скамеечке берга, будто ничего не случилось. Словно это не он с пол часа назад задыхался от боли. Блондин всегда был таким. Как бы он не мучался, мир этого не узнает. Никто, кроме Тома. Томас и есть его мир. Бегун снова утонул в своих мыслях, сидя на излюбленном камне. С той ночи, разрубавшей жизнь на до и после, прошло полгода. А можно было ли всё изменить? Можно ли было не терять столько людей? Не разрушать чьи-то жизни? Слишком много вопросов. Злость на себя кипела в висках, растекаясь по венам вместо крови и наполняя его с головы до пят. Томас терпеть себя не мог. Он никогда не винил своих друзей, не винил людей за их решения. Для него виноват только он. Он. Ньют подошел совсем тихо, словно лунный свет, скользящий по волнам. Парень уже совсем оклемался, только вот пару тёмных вен на руке обжигали не хуже горячей сковороды. Бледная кожа наконец приобрела живой оттенок, хоть и оставалась на несколько тонов светлее любого другого обитателя Тихой Гавани. Он снова жил, не выживал. Жил. Жил, для Томаса. Подсел так же тихо, легонько двигая ногами, с пару секунд розовый закат взглядом провожая – запоминал каждую его деталь. Прощался с ним. Ньют всегда был тесно связан с природой. Он был её частью. Когда Ньюту было плохо, небо закрывали тучи темнее воды в Марианской впадине. Дождь лил как из ведра, показывал всё что на душе у глэйдера. При хорошем настроении (что было довольно частым явлением) солнце сияло так ласково, как ласково мама обнимает своего ребёнка. Всё цвело рядом с Ньютом. И Томас тоже цвёл. - Дай угадаю, «а мог ли я всё изменить»? Томми, ты опять злишься на себя по тупым причинам? – Ньют словно не спрашивал, а констатировал факт, в то время как бегун чуть не упал, заставляя друга смеяться. Да, блондину это свойственно – подкрадываться со спины, после невзначай начать диалог и довести собеседника до инфаркта. Но Том и не против. Пусть пугает его сколько хочет, только бы не исчез. - Неа, я же пообещал, - под проницательным взглядом Ньюта пришлось сдаться. – ну, только если иногда. Блондин устало улыбнулся. А ведь они так и не поговорили за все эти полгода. Ньют не узнал, что юноша уже на зубок заучил его письмо и полностью разделяет его чувства. Понял и принял он это, конечно, не сразу, но довольно быстро – под выжидающим взглядом Минхо пришлось. Именно с этим острым на язык парнем Томас поделился переживаниями. Всё же, он доверяет Минхо как себе. Даже больше, чем себе. В себе то Том уже не совсем уверен. Сделав глубокий вдох, брюнет легонько толкнул Ньюта под рёбра – беззлобно, не зная как диалог первым завести – на что получил вопросительный взгляд. Всё же, момент самый идеальный. - Ньют – Томас всё ещё мнется, не зная как все свои мысли выложить – знаешь, после той ночи мы мало говорили, – блондин слушал, не смея прерывать. Том безумно ему за это благодарен, потерять нить своей и так ускользающей мысли очень легко. Особенно ему. Особенно, если это про твои чувства. – в общем, я прочитал твоё письмо. Ньют, я люблю тебя больше, чем лилии. Казалось, что земля остановилась и начала крутиться в другую сторону. Ньют помнит. Помнит, что лилии Томас любит больше всего в мире. «Знаешь, наверное это единственное что они мне оставили – любовь к лилиям. Это первые цветы, которые я увидел после лабиринта.» - как-то проскользнуло в их диалоге, но блондин это прекрасно запомнил. Бегун руки заламывает, кажется, более глупого признания придумать нельзя было, но Ньюту этого достаточно. Тёплая рука на запястье брюнета сказала всё, что должна была. Немного поломавшись, Томас всё же двинулся первым, мягко касаясь его губ. Поцелуй был невесомым, сравнить его можно только с лёгким бризом осенью, приятно щекочущий лицо. Остаток вечера бегун провёл рядом с Ньютом. С его Ньютом. Томас больше не собирается злиться на себя. Ну, или хотя бы постарается.