И тянутся города

Следующий день они целиком посвящают поискам в Туле. Посещают основные достопримечательности, проходят главные туристические маршруты, гуглят популярные среди молодежи места, фудкорты и показывают сотрудникам всех этих заведений, а иногда и обычным прохожим фото Олеси, Макса и Бульки. Наибольший отклик находят именно снимки последней, но в результате Арсений и Антон просто теряют время, пока опрашиваемые издают звуки умиления. Общая картина наблюдений складывается примерно из одних и тех же комментариев: «да, возможно, видел», «да, кажется, были с собакой», «хотя, нет, это корги был», «ой, пушистик какой лапульный, а сколько ей лет? да не, я про омежку, а не пса», «нет, не помню», «ну, примерно неделю-две назад», «а может, и нет», «я вам без предъявления ордера ничего не скажу, шпионы проклятые». — Это бесполезно, — сокрушается Антон в конце изматывающего дня, сидя напротив Арсения и поглощая солянку. — Они, блядь, не подростки, а ебаные ниндзя — перемещаются так тихо и незаметно, что легче услышать, как ебутся гусеницы. Или стирают всем память после минимального контакта, как Уилл Смит с Томми Ли Джонсом. Они сидят на открытой веранде паба в забившемся в центр города арт-квартале — последней точке их расследования на сегодня. На противоположной кирпичной стене прямо перед взглядом насмешливо маячит крупными печатными буквами надпись «молодость все прощает», вновь и вновь отправляя мысли к беглецам. — Я думаю, дело в том, что они здесь были недолго. Может, проездом. Поэтому их никто и не запомнил. — Тогда какой смысл во всех наших допросах? — А ты предлагаешь сдаться? — Арсений задумчиво помешивает невкусный черный кофе. — Возвращаться в Москву? — Нет, но я ума не приложу, что мы тут можем еще обнаружить. Очевидно же, что они давно уехали. — Может, их самих тут уже нет, но есть шанс обнаружить кого-то, кто с ними общался хотя бы недолго и что-то знает об их маршруте. Гостиницы и отели отпадают, но они могли снять квартиру с рук. Или разговориться с кем-нибудь на заправке. В конце концов, есть куча собачников, которые всегда готовы поддержать диалог, пока их маленький друг пытается обнюхать чужую задницу. И нет, последнее — это не про Макса. — И что нам делать? — Распечатать объявления с лицами Олеси и Макса и мордой Бульки, причем именно Бульку сделать покрупнее, она больше сочувствия вызывает. Развесить по городу и ждать отклика. — Я тут подумал, — Антон в прострации стучит ложкой по тарелке, и Арсений морщится, когда мелкие оранжевые капельки слетают на стол, — почему мы до сих пор к поисковым отрядам не обратились? Пусть хотя бы в известных пабликах разместят информацию о пропаже людей. — Я размышлял об этом, — вздыхает Арсений. — И мне кажется, это не совсем честно. Туда обращаются люди, у которых нет ни малейших зацепок при поиске близких. Все, что они могут рассказать — ушел из дома и не вернулся. И те, кого они ищут, исчезли бесследно, никого ни о чем не предупредив, то есть им может угрожать опасность. Наши же просто сбежали по собственной воле. Мы знаем, что их не похитили и не убили. Вон, Макс даже весточку прислал, что у них все в порядке. Своеобразным способом, конечно, но все же. Как-то нехорошо с нашей стороны будет отвлекать людей, занятых серьезными поисками, на то, чтобы вернуть домой двух малолетних идиотов. На самом деле благородные порывы души — это не единственная причина, по которой Арсений отвергает такой вариант поисков. С тех пор как Макс после недели молчания скинул ему ссылку, Арсения не оставляет странный азарт, будто ему бросили вызов и он вступил в игру. А дальше он уже сам сделал свой выбор, пригласив Антона принять участие в партии в качестве своего напарника. Они вдвоем против Макса и Олеси, два на два — без обид, но Бульку трудно считать серьезным подспорьем для соперников. Скорее, наоборот, она только затрудняет их путь. Призвать же сейчас на помощь людей, профессионально занимающихся поиском пропавших без вести, это все равно что на глазах у всех закинуться мельдонием прямо на беговой дорожке. Арсений не хочет быть читером. Но и рассказывать Антону о своих странноватых резонах тоже не хочет. — Значит, будем расклеивать объявления на столбах, да? Я таким в последний раз на втором курсе занимался, — Антон расплывается в ностальгической улыбке. — Помнишь, реклама ярмарки шуб? Меня еще тогда зоозащитники заметили, облили краской и загнали на забор, а я слезть не мог и тебе звонил? — Смутно, — сдержанно отвечает Арсений. — Ну как же, ты меня еще после тайком домой привел, пока родителей не было, и мы… — Антон, не отвлекайся! Мы же дело обсуждаем. Антон моментально смурнеет и опускает голову над тарелкой. Конечно же, Арсений все помнит. В ноздрях до сих пор стоит насыщенный запах ацетона, которым пропиталась вся ванная комната, пока Арсений пытался оттереть пятна с шеи Антона, а тот хихикал от щекотки и выворачивался из рук хуже Бульки. Потом Арсений чисто из вредности сказал, что его обонятельные рецепторы перестали ощущать природный запах Антона, на что он возмутился, сбросил с себя остатки не испачканной одежды и залез в ванну. Арсений, конечно, попытался его вытащить, потому что это незаконное занятие чужой собственности, но в итоге сам каким-то образом очутился в ванне без одежды. А вот что было дальше, он действительно не сможет описать достоверно, потому что впитываемое через губы и руки выразить словами куда как сложнее, чем впитываемое через зрачки и сетчатку. — И знаешь, что, — Арсений нервно трет кожу между большим и указательным пальцами, — давай я объявлениями сам завтра займусь. — С какой это стати? — хлопает удивленно глазищами Антон. Когда он чем-то изумлен, глаза у него всегда становятся именно глазищами: светлеют на полтона, увеличиваются вдвое, выкатываются на несколько сантиметров из орбит, обрастают дополнительным рядом ресниц, становясь выразительнее. Ладно, возможно, Арсений немного преувеличивает, но разница действительно ощутима. — Мы же договорились, что все расходы и обязанности делим пополам. — У меня в этих делах больше опыта. Я могу сверстать макет, найти хорошую полиграфическую студию, выбить скидку. — Да какой там макет, еб твою мать?! Три фотки и подпись «помогите найти пиздюков»?! Ты это Теме Лебедеву, что ли, в качестве резюме отправлять собрался, что так переживаешь за результат? Чего там верстать? Кожа между пальцами сейчас лопнет от напряжения. Какой Антон дурак, боже. Не объяснять же ему прямым текстом, что Арсения и так трясет от нервов после двух дней бок о бок рядом с ним, будто после шести чашек кофе на голодный желудок (сейчас он пьет только вторую, все в норме). Каждый раз, как только он открывает рот, Арсений боится, что оттуда вырвется еще какой-нибудь обескураживающий вопрос, как это произошло в заповеднике. И хотя Антон ничего такого не спрашивает, Арсений все равно существует в постоянном напряжении. И вообще складывается такое ощущение, будто Антона совершенно не смущает их… их все. Словно вот это для него самый обычный вторник: спустя несколько лет сидеть рядом со своим бывшим и невзначай вбрасывать в разговор случайные факты из их общего прошлого. А еще долго не отводить взгляд, будто никаких правил приличия не существует. Хотя кто вообще знает, что у Антона творилось в личной жизни после Арсения. Может, он пустился во все тяжкие: фистинг, плей-пирсинг, куколдинг, фиггинг, дабл-кноттинг, дипфакинг, флексинг, коворкинг. Или что-то в этом списке лишнее?.. В любом случае, понятное дело, что у Антона после таких вот практик реакция на эти странные, но по сути безобидные разговоры с Арсением будет не ярче, чем на открытки от родственников в Ватсапе. А если наоборот? Если не было никакого безудержного дипфакинга и вместо этого Антон упал в крепкие отношения? Нашел себе какую-нибудь красивую омегу, наверняка молодую и покорную, как доктор прописал. И они, натурально, до сих пор вместе, Арсений же не интересовался. Стоп, но как же она тогда отпустила Антона в другой город с бывшим безо всяких возражений?.. Ах, ну да, он же не знал, что Арсений тоже поедет, вот и не о чем было предупреждать свою благоверную. Или благоверного. Какой же он козел! Только закончил одни отношения — длиной в целых девять лет! — как тут же вляпался в новые! Арсений пару месяцев только зализывал раны, а этот говнюк моментально пустился вскачь по холмам любви, только пятки засверкали! — Если ты просто считаешь, что от меня никакой пользы и я тебе только мешаю в твоем расследовании, так бы и сказал. Нахрена придумывать глупые отмазки? — бурчит обиженно Антон, и не подозревая, что степень его обиды не идет ни в какое сравнение со степенью обиды, которой только что за пару секунд достиг Арсений, придя к очевидным умозаключениям. На самом деле польза от Антона есть, и несомненная. Во-первых, несмотря на то, что заводить разговоры с посторонними для Антона по-прежнему стресс, в отличие от Арсения у него девяносто девять процентов населения не вызывает раздражения и желания дать совет сходить в места не столь отдаленные, а если конкретнее, расположенные ниже пояса. Антон способен унять назревающий конфликт в самом зачатке, просто чуть прикоснувшись к локтю Арсения, если потенциальный носитель информации о контактах с Максом и Олесей начинает тупить. А на Арсения это действует, как на кота прищепка на загривке: заставляет тут же замолчать и не двигаться. Почему так происходит, он пока не анализирует, просто довольствуется успокаивающим эффектом. Во-вторых, схожий эффект Антон оказывает и на некоторых альф, с которыми им приходится общаться. Его присутствие волшебным образом избавляет Арсения от необходимости отбривать нежеланные и наверняка банальнейшие подкаты типа «нет, никаких школьников с собаками я тут не видел, но тебе, сладкий, показал бы стиль собачки». Едва скользкий взгляд успевает прокатиться по фигуре Арсения, как тут же притупляется стеклянной пеленой, напоровшись на подошедшего Антона. И хотя Арсения не очень-то вставляет то обстоятельство, что его считают чей-то собственностью, он не может не признать, что такое позабытое ощущение защищенности и спокойствия по-своему приятно. Но сейчас он забывает об этих плюсах в сотрудничестве с Антоном. Если ради того, чтобы он отвязался и перестал смущать, придется соврать — ничего, Арсений пойдет на такую сделку со своей совестью. Пускай лучше Антон думает, что зря путается под ногами, чем узнает правду. Вопрос, а в чем, собственно, состоит правда, Арсений закидывает подальше, в ту нераспакованную часть сознания, где складируются и страх одиночества, и нетерпимость к рутине. Он даже не отвечает ничего — всего лишь закусывает уголок губ и чуть жмет плечами, но выходит, видимо, красноречиво: Антон меняется в лице. — Ясно, — и продолжает агрессивно и безмолвно мучать свой суп. Спустя минуту Арсений понимает, что погорячился. Может, и нет у Антона никакой омеги-молодухи, к которой он сбежал, едва успев слезть с Арсения, с чего он это взял вообще? А даже если есть — какие к Антону могут быть претензии? Они взрослые независимые друг от друга люди, и все, что с Антоном произошло за чертой их расставания, Арсения ебать не должно. И то, что ему в сложившейся ситуации неловко, а Антону нормально, это только проблема Арсения. Становится очень стыдно — и за собственную незаслуженную грубость, и за по-детски хаотичную смену эмоций, от которой страдают окружающие. А еще ведь Макса мысленно (ну и словесно, честно говоря, тоже) упрекал в инфантильности и поспешности действий. Стыдно, стыдно, стыдно. Но Арсений молчит, потому что он хорош только в том, чтобы с филигранной отточенностью хлестнуть словами, а забирать их назад так и не научился. — А знаешь, даже хорошо, что мы разделимся, — подает голос Антон, прикончив наконец солянку. — Ты прав, занимайся тем, в чем хорошо разбираешься. А я тогда завтра дойду до музея оружия и там поспрашиваю. Мы его, конечно, исключили из списка привлекательных для молодежи мест, но я бы после Ясной Поляны ничему не удивлялся. Может, Макс решил, что настоящему гэнгста необходимо побывать там, где много пушек. — Хорошо, — одобряет Арсений — меньшее, что он сейчас может сделать для Антона. — Можешь заодно сам там погулять, развеяться. А то в самом деле — приехал в город и толком ничего о нем не узнал. — О, да брось, таких тупых ебланов, как я, одно посещение музея не исправит, — ядовито произносит Антон. — Не нагнать мне пропущенные годы эволюции за каких-то пару часов. — Антон… — мягко и расстроенно шелестит Арсений, осознавая, насколько глубоко кольнул его своим отторжением. — Я все понял, Арс, больше не буду вертеться под ногами, не переживай. Антон поднимается из-за стола и идет расплачиваться к барной стойке, не оглядываясь. До гостиницы они добираются по отдельности.

***

К вящему неудовольствию Арсения на то, чтобы расправиться со всеми планами, у него не уходит и половины дня. Тяжело и контрастно жить в обществе, где любые услуги тебе предоставят за пару транзакций и движений пальцами по экрану телефона, если, конечно, это не касается рассмотрения заявления о перерасчете платы за воду после замены счетчика (Арсений ждет уже пятый месяц). Макет объявления он клепает за минут десять, потому что Антон, конечно, был прав: нужно всего лишь скомпоновать три фотки и текст, разве что не такого экспрессивного содержания, как тот предлагал. Причем восемь из этих десяти минут уходят на то, чтобы определиться, какое фото Макса выбрать, ведь в соцсетях он представлен в двух образах: или с высунутым над расставленными указательным и средним пальцами языком, или с какими-либо засунутыми в ноздри предметами: картошкой фри, колпачками от маркеров, маршмеллоу, один раз даже с не самыми мелкими корнишонами. Арсений оставляет выбор за фотографией, на которой у Макса из носа торчат две кукурузные палочки, и ненавязчиво фотошопит — если не приглядываться, то можно подумать, что у парня просто запущенный гайморит. Дальше сложностей тоже не возникает: Арсений печатает стопку объявлений толщиной в три пальца и нанимает для их распространения расклейщика, а после того, как он забирает работу, тут же жалеет о содеянном — запланированных занятий больше не остается. Рассудив, что раз уж Антон на сегодня взял на себя культурную часть программы, то Арсений вполне может посвятить свое время более низменным сферам жизни, например опросить сотрудников тульских АЗС, он идет приводить себя в порядок. Умывшись, побрившись и уложив волосы, Арсений остается вполне доволен отражением, чего не может сказать о собственных добродетелях, и на выходе из ванной комнаты, уже поворачивая ручку двери, продолжает поправлять челку, не отрывая взгляда от зеркала. За излишний нарциссизм он тут же расплачивается: по инерции врезается в дверь всем телом, когда шарообразный замок под пальцами не слушается и вместо того, чтобы привычным образом крутануться вправо, остается в изначальном положении. Арсений хмурится и дергает снова — раз, второй, третий — ручка стоит на месте, даже на миллиметр не смещаясь. Тогда он наваливается на дверь плечом и пробует открыть, уже прилагая усилия, но и они остаются напрасными. Приехали. Он застрял. Арсений нервно хихикает — какая глупость. Ладно бы застрял в лифте или его заперли по ошибке где-нибудь в раздевалке спортзала с симпатичным альфой, как это бывает в плохих ромкомах, так нет же — в качестве временного пристанища судьба избирает для Арсения уголок задумчивости, а вместо хоть самого захудаленького альфы выделяет розовый ершик. Он бьет в замок уже ногой, сам до конца не понимая, делает ли это в попытке сломать механизм или же просто выместить злость и отчаяние, но в любом случае трюк не срабатывает. От напряжения ладони потеют, бесполезно скользко проворачиваются вокруг ручки, и Арсений судорожно трет руки о штаны, позабыв, что рядом висят три полотенца. Так. Нужно просто успокоиться, и тогда голова сама начнет соображать. Ничего страшного не случилось; вот если бы он таким образом застрял в сортире у себя дома, где живет один, это было бы неприятно. А Арсений в гостинице, тут куча людей вокруг, ему обязательно кто-нибудь поможет. Вот горничная, например. Она зайдет убираться, услышит Арсения и непременно позовет на помощь. Нет, стоп, так не получится. Сегодня уборка номеров уже проводилась, значит, в следующий раз в номер кто-нибудь намеренно постучится лишь завтра. Ладно, спокойно, спокойно. На ресепшене же всегда есть администратор, нужно позвонить ей, пусть возьмет запасной ключ и поднимется наверх. Арсений хлопает себя по бокам, проверяя карманы, и понимает, что телефон остался снаружи. — Ммм, — мычит он беспомощно, оседая на пол. Рисунок на кафеле — какие-то разлетающиеся во все стороны румяные купидончики — сейчас кажется самым раздражающим в мире, хотя еще двадцать минут назад Арсений его даже не замечал. Взгляд испуганно скользит по эмали и фаянсу — здесь столько всего гладкого, блестящего и белого, и никогда еще эти качества в предметах обстановки не вызывали тянущего ужаса. Раковина издает булькающий глотательный звук, пугая Арсения от неожиданности, и утягивает в канализацию застрявшие где-то в горле гофрированной трубы остатки воды. Точно! Есть же канализация, соединяющая замурованными под коробкой стен трубами помещения между собой. Арсений вскакивает на колени и ползет, не отягощая себя сейчас брезгливыми мыслями, к стене за унитазом. Стеновая панель там немного отходит от вертикали, и он цепляет ее пальцами, чтобы отодвинуть в сторону. Перед ним открывается неэстетичный вид: вереница серых, черных и грязно-белых труб, упирающихся в пол и потолок. Арсений оглядывается вокруг, хватает металлическое ведро для мусора и стучит по чугунной фановой трубе: — Эй! На помощь! Я застрял! Он выкрикивает вникуда номер своей комнаты и краткие нераспространенные предложения, в общих чертах обрисовывающие его незавидную участь. Ведро вскоре начинает вываливаться из рук, и Арсений понимает, что ладони снова повлажнели. Он утыкается лбом в колени и видит, как на мягком светло-мятном трикотаже остаются мокрые следы. Испугавшись, Арсений откидывается спиной на стену, запрокидывает голову и широко открывает рот в попытке глотнуть побольше воздуха, внезапно загустевшего до консистенции смузи. Прижимает холодную ладонь к шее — кажется, что она раскалена. — Помоги-те!.. На последнем слоге голос срывается и жалко растворяется в столь необходимом сейчас лимитированном кислороде. На что Арсений надеялся? Конечно, его никто не услышит, это же гостиница, днем постояльцы бегают по своим делам, а обслуживающий персонал сидит на первом этаже, откуда его крики наверняка не слышно. Прекрасно. Просто отлично. Он умрет тут, задохнувшись. Подающий надежды талантливый молодой артист театра, несправедливо потерявший место в одной из лучших московских трупп, скончался на полу сортира тульской гостиницы. Что за бесславный конец. Это что же, в гроб придется лечь красным и распухшим, с вылезшими из глазниц белками?! Какой кошмар, нужно, пока еще есть силы, оставить родственникам сообщение на полу своей кровью, чтобы похоронили в закрытом гробу. А мама еще переживала, что это Макса загрызет медведь. Вот где настоящая-то трагедия, мамочка. Большинство омег в мире сейчас на вопрос «альфа или медведь?» предпочитают последнего, но Арсений пошел дальше: он выберет медведя даже в дилемме «медведь или унитаз?». — Арс?.. — прерывает его мучения глухой неуверенный голос, будто из-под земли. Это галлюцинации? Или Арсений уже скончался от гипоксии, и это апостол Петр приветствует его у ворот Рая?.. Какой у него, оказывается, приятный тембр… — Арсений? — повторяет голос растерянно, но уже более четко. До Арсения наконец доходит, что в сложившейся ситуации можно было бы и отозваться, как-то предписывают нормы воспитания. — Я, — на связки будто осела гора пепла, и он сглатывает и прокашливается, — я здесь! Думает немного, стоит ли уточнить, что он в туалете, и приходит к выводу, что апостол наверняка в курсе его обстоятельств — ну не зря же он апостол, кого попало на такую должность не поставят. — Арсений — это я! Но я еще не готов! — в последнюю секунду приходит идея сторговаться и выпросить себе еще хотя бы пару лет на бренной земле. — Арс?! — апостол мгновенно начинает звучать громче и выразительнее, а следом слышится стук в дверь, только не в ту, что сейчас у Арсения перед глазами, а где-то рядом, за стеной. — Это ты кричал? Что случилось? Раковина опять страдает отрыжкой, не извиняясь, и этот звук приводит Арсения в чувство. Антон! Это же его голос! И вряд ли он тоже умер, это было бы крайне странное совпадение, значит, Арсений пока еще жив! — Антон! — спотыкаясь, он опять ползет к двери, и на этом коротком пути голова обретает ясность. — Я в туалете! Замок на двери заело! Я не могу выйти! Из-за стены слышится шум, несколько глухих ударов и сдавленные ругательства. — У тебя дверь в номер заперта, погоди, я сейчас вниз спущусь и позову кого-нибудь, чтобы открыли! — Антон! — в панике возопит Арсений, боясь опять остаться в одиночестве, но уже слышит затихающий топот ног — Антон побежал исполнять свое обещание. Сейчас он вернется. Конечно же, вернется. Это же Антон, он добрый, он бы ни за что не бросил Арсения в трудной ситуации… Непрошеная неприятная мысль — осколок воспоминания — отголоском тут же стучится в голову, и Арсений морщится. Это не то, это другое. Совершенно иные обстоятельства. Сейчас Антон не оставит его в беде. А если все же оставит?.. После вчерашнего? Арсений был так несправедлив к нему, чуть ли не послал прямым текстом. Конечно, Антон до сих пор обижен. Они не общались столько лет, он мог измениться и зачерстветь, стать более мстительным и расчетливым. Опять же этот жесткий безэмоциональный дипфакинг, черт бы его побрал… Бог знает, какие душевные пертурбации он совершает с человеком… Или Арсений уже исключил дипфакинг из списка потенциальных активностей постарсеньевской личной жизни Антона и остановился на сожительстве с милой покорной омегой?.. Он слишком запутался, а голова и так ничего не соображает в этой духоте… — Арс! Арс! — покореженный дипфакингом или нет, но голос Антона звучит бодро. — Мы тут, сейчас освободим тебя, слышишь? С той же стороны раздается еще и невнятный женский голос, а потом Арсений слышит скрежет, скрип, и человеческая речь резко обретает огранку, разделяется на две четкие звуковые волны. Ручка над ухом бесполезно трепыхается несколько раз; Арсений отползает обратно к противоположной стене. — Не поддается! А ну-ка, дайте я… Дверь трижды содрогается под глухими ударами, и совсем близко доносится возмущенный вопль: — Молодой человек, это гостиничное имущество! Не ломайте дверь! — Ваше гостиничное имущество не работает! Что мне еще остается?! — Стойте, я сейчас сбегаю, позвоню слесарю, ничего тут не трогайте, пожалуйста! Снова раздается топот, и Арсений в панике зовет: — Антон?! Ты тут? — Да, я здесь, не переживай, сейчас мы тебя достанем. — Никуда не уходи, пожалуйста, больше! — Все в порядке, Арс, я тут, слышишь? Я останусь с тобой, — из-за двери слышится кряхтение, благодаря которому Арсений понимает, что Антон сел на пол. — Ты в норме? — Да… Нет… Не знаю. Тут так душно. На секундочку мне показалось, что я умер. Я принял тебя за апостола Петра на входе в Рай… — В Рай? — недоверчиво переспрашивает Антон. — А ты оптимист. — Не смешно. Я же не умру тут? Блядь, Антон, мне кажется, что стены сужаются. Я… Блядь, блядь, здесь дышать нечем… — Тихо, тихо, Арс, ну что ты? Все в порядке, это всего лишь паническая атака, сейчас все закончится. Ты дыши давай. Просто дыши. Вдыхай медленно, глубоко, раз, два, три, четыре, теперь задержи воздух и плавно выдыхай, раз, два, три, четыре, пять, шесть. И еще раз. Вот так. Молодец. Расслабься, вытяни ноги. Сосредоточься на том, как ты дышишь. Закрой глаза. Слушай мой голос. Ага. Ага. У тебя отлично получается, давай еще раз. Раз, два, три, четыре… Арсений делает, как он говорит, жадно цепляясь слухом за чужой успокаивающий тембр, и постепенно схватившая его за горло рука разжимается, дрожь в пальцах утихает, а жар отливает от щек. — Арс? Как ты? — Чуть лучше, кажется. Спасибо. Откуда ты знал, что нужно делать? — Со мной такое тоже бывало пару раз, — бесхитростно признается Антон. — Однажды прямо в самолете, я думал, ебнусь. Соседом оказался врач, бывший стоматолог, он мне помог, рассказал, как правильно себя вести. Потом я и сам почитал об этом. Сейчас совсем не до смеха, но Арсений невольно улыбается. Вот оно, то, что всегда выделяло Антона из других альф. Он не стесняется признавать свои слабости и рассказывать о них. Не боится показаться немужественным и беззащитным. И эти прямота и отсутствие стремления казаться кем-то, кем он не является, всегда делали Антона в глазах Арсения более смелым, чем если бы он ежедневно носился по городу в дурацком сине-красном трико и отбивал бабулек от грабителей. — Антон? Ты продолжай говорить, пожалуйста. — Что говорить? — он звучит озадаченно. — Не знаю. Что угодно. Перечисли, что сейчас видишь перед собой. Прочитай вслух инструкцию по пожарной безопасности. Расскажи, как тебе дипфакинг. — Что?.. Какой дипфакинг? — Не знаю, не обращай внимания. Это я так… Говори, что угодно. — Бля, ну… ладно. Так, инструкция. Всем работникам при обнаружении пожара или признаков горения в здании, помещении, задымления, запаха гари, повышения температуры воздуха… Так, знаешь, это все звучит как-то слишком тревожно, давай как-нибудь в другой раз. Я… не знаю, что тебе рассказать. — Мне без разницы, Антон. Просто говори… Например, ну… А кстати, почему ты вообще здесь? Ты же должен был сегодня ходить по музею. — Ну я там и был вообще-то. Опросил охрану и тетеньку на кассе. Достижения, как ты можешь догадаться, нулевые. На мои вопросы все отвечают практически как три обезьяны: ничего не видела, ничего не слышала, с собаками сюда нельзя. Предлагаю, чтобы не ронять командный дух, оценивать не промежуточные результаты наших с тобой поисков, а их стабильность. В таком случае мы прямо молодцы: уверенно держимся ниже плинтуса. А сам музей, если интересно, конечно, красивый. Кругленький такой, на обсерваторию похож. Напротив — вот эта хуйня, которая в каждом городе есть: «Я сердечко Тулу». Ну, знаешь, специально, чтобы всякие идиоты-туристы с ней фоткались. — Ты сфоткался? — Ясен хуй, конечно. А потом взял билет, вошел внутрь. На втором этаже мне понравилось, там все, про что ты говорил: дух времени, капля живой истории. Например, охотничья двустволка бельгийского короля почти с меня ростом. В смысле, не король с меня ростом, я вообще хуй знает, какой он был, потому что жил в девятнадцатом веке, а ружье почти два метра в длину. Я бы тут мог пошутить, что мы с ним в принципе похожи, только у меня один ствол, а не два, но ты вряд ли оценишь юмор. — Да, шутка избитая, на два ствола из пяти, но ты продолжай. Арсений снова упрощает жизнь уборщице, когда протирает кафель коленями, перемещаясь обратно под дверь. Он опирается о нее спиной, а через несколько секунд чувствует небольшой толчок — Антон, похоже, устроился таким же образом с противоположной стороны. — Так вот, там приклад деревянный, резной, очень красивый! На нем выпуклый растительный узор — витиеватый, будто лабиринт, и пальцы сами собой тянутся провести, найти выход из него на ощупь. В углублениях он светлый, а на выступающей части орнамента дерево темнеет — очень красивый цвет, такой, знаешь, как небо осенью на закате, если смотреть на него в парке сквозь пожелтевшую листву. — Это, наверное, итальянский орех. Точно не ольха. — Да?.. Я не разбираюсь, может быть. А дальше идет замок — уже со стальными вставками, гравировкой — очень тонкой, будто заточенным носиком комарика писали. Ну и сами стволы — они из волнистого дамаска — такое ощущение, что сталь опустили в воду, где был разлит бензин, а когда вынули, эта пленка вязью легла на поверхность и впиталась… Прикрыв глаза, Арсений снова хватается за точку для концентрации, только на этот раз ею вместо собственного дыхания становится чужой голос — он вливается в уши раскаленным свинцом, но не губит, а растекается по телу приятной теплой тяжестью, заземляющей и притупляющей тревоги. — В общем, на втором этаже все экспонаты дореволюционные, и знаешь… Ну, я понимаю, что это прозвучит глупо, и это все такое же оружие — страшное и жестокое, проливающее кровь и обрывающее жизни, но… вот не воспринимается оно таким. Там все слишком красивое, сделанное с любовью, как на выставку. Наверное, это обманчивое впечатление, и может, в этом и была задумка мастера? Что-то вроде отвлекающего маневра: ты засматриваешься на узор клинка, пока он целится тебе в сердце… Не знаю… Но у меня ощущения тревоги в этом зале не было, лишь восхищение чужим мастерством. И в голове звучало каким-то рефреном: давным-давно, давным-давно, давным-давно… А раз давно, то как будто уже и не совсем правда. Но уже через один лестничный пролет все становится гораздо серьезнее: там оружие первой половины двадцатого века, Гражданская, Первая мировая, Вторая мировая… И сразу понимаешь, что это уже не игрушки, что вот этим людей убивали. Словно ощущаешь этот застывший в воздухе запах свежей крови и почему-то визг мошкары. И мимо витрин идешь быстрее: во-первых, там уже нет ни узоров, ни изящных форм, чтобы их рассматривать часами, — только функция вместо эстетики, а функция определена четко: «меня создали, чтобы убивать». Во-вторых, вся эта атмосфера начинает давить, и ты невольно ускоряешь шаг, сосредотачиваешься на номерах витрин, чтобы не сбиться с правильного маршрута: двенадцать, тринадцать, четырнадцать… А на то, что за стеклом, уже смотришь мельком, да и описания читаешь невнимательно. На четвертом же этаже я не выдержал. Там вооружение вплоть до наших дней. И ладно, на «калаш» я еще могу смотреть, не вздрагивая, но вот когда видишь в натуральную величину снаряд от какого-нибудь «Смерча»… И оно все такое огромное, некрасивое, парализует одним своим видом… Короче, я малодушно сбежал оттуда, не дойдя до конца экспозиции. Убедил себя, что хуй с ним, цветы лучше пуль, а мне вообще не по музеям прохлаждаться надо, а вернуться в гостиницу и сесть за работу. В итоге так и поступил. Хотя, наверное, это просто моя слабохарактерность проснулась, и я сдался… — Да ну что ты несешь, — Арсений даже открывает глаза от возмущения. — Нашел, из-за чего переживать. Какому нормальному человеку вообще нравится рассматривать современное оружие? Это все равно что прийти в операционную и любоваться, как пациенту ногу пилят. И не надо тут при мне говорить про слабохарактерность. Я едва сознание не потерял просто из-за того, что оказался заперт в коробке из четырех стен. Даже не подозревал до сих пор, что у меня такая сильная клаустрофобия. — Мы теперь фобиями меримся? Ну тогда ты сейчас отведаешь хуев в маринаде, я тебя на этом поле уделаю. Я когда твой крик услышал, решил, что у меня галюны начались от избытка впечатлений после музея. И это мне чудится, что на помощь зовет какой-нибудь раненый во время Брусиловского прорыва прапорщик… Я даже когда сюда, на третий этаж, все же решился подняться, все еще сначала на всякий случай выглядывал из-за угла — вдруг немцы… А вот клаустрофобии у меня, кажется, вообще нет. Пару месяцев назад я в лифте застрял между этажами, так меня оттуда два с половиной часа выковыривали — и ничего. Приятного мало, конечно, и пол грязный, но я вытерпел. Но при этом большие открытые пространства меня, наоборот, пугают. Какие-нибудь пустынные коридоры с высокими потолками, как в фильмах ужасов. Я в них сразу себя таким маленьким ощущаю… — Это потому что ты слишком высокий, и конкуренции не терпишь, — Арсений улыбается. — Тебе сложно дается мысль, что кто-то или что-то может быть больше тебя… — Может, ты и прав. В нас куча страхов сидит, Арс, и никогда не знаешь, при каких обстоятельствах один из них вылезет наружу… Прости, я это зря, наверное? Ты там и так загоняешься, а я еще больше тоски навеваю. — Нет, я уже в норме. Расскажи еще что-нибудь. — Да ты меня убиваешь этими заданиями… Я же совершенно не умею говорить. Да и о чем, у меня жизнь скучная. Ну вот, хочешь, расскажу про мужика, рядом с которым ехал в «Ласточке» до Тулы? — Хочу. — Что, правда? Пиздец ты странный, Арс. Ну, слушай. Он сидел с краю, через проход от меня. Мощный, мордатый такой мужик в жилетке с карманами. Знаешь, таких называют — мужик приличный. И у него барсеточка с собой на поясе — кожаная, с золотым замочком спереди, ну, тоже обычная, что ее описывать, ты такие тысячу раз видел. И вот я смотрю — пока продолжалась посадка, мужик сидел и мялся, будто в жопу кнопка воткнулась, но он высиживает яйца чешуйчатого крохаля, а это вымирающий вид, и вставать никак нельзя, вдруг птенцов украдут! Мялся он, мялся, перекатывался с одного полужопия на другое… Наконец машинист объявил, что мы трогаемся. У мужика на лице мгновенно отразилось ярчайшее облегчение; можно было подумать, что маленькие крохали, весь помет, благополучно вылупились, разлетелись и уже прислали ему приветы с горы Чанбайшань у границы с Китаем. Но ты уже, наверное, догадался, что причиной его душевного подъема была вовсе не преданность орнитологии. А знаешь, что на самом деле? Шавуха, которую он вытащил из барсетки, едва состав тронулся! Он оглядел ее любовно, погладил и, разинув рот так широко, что сверкнула золотая коронка, вонзил зубы в нежнейшую сдобную плоть… Запах настиг меня тут же и сразил наповал. Я наблюдал за ним несколько секунд, пока зависть не заполнила меня до отказа, выместив все остальные чувства… Тогда, глотая слюну, я отвернулся, чтобы смотреть в окно. И что ты думаешь? Там меня ждал новый удар: в эту же секунду в вагоне включили свет, и в окне я увидел отражение мужика, уже запивающего шавуху черным русским!.. Ну, как тебе история? — Захватывающе. Попробуй продать ее на Нетфликс. — Ну вот, я так и знал, что тебе не понравится! — Я не говорил, что мне не понравилось. — Ну да. Ты никогда не говоришь такого напрямую, но тем не менее очень четко даешь это понять. — Я не… — Арсений возмущенно оборачивается, но дверь остается равнодушна к его негодованию и не транслирует эмоцию дальше. — Я так не делаю! — Еще как делаешь. Ты ревностный приверженец пассивной агрессии и гуру молчаливого осуждения. И я не считаю это отрицательными качествами. Наоборот, прими это как комплимент. Ты одним взглядом можешь выразить больше, чем другой человек гневными отзывами с кучей восклицательных знаков на несколько страниц в книге жалоб. Я бы тоже так хотел: чтобы поднять одну бровь, и всем сразу становится понятно, что от меня лучше отъебаться. Умение ставить зарвавшихся людей на место и отстаивать свои границы — это тоже талант. И ты им мастерски владеешь. — Все, что ты сейчас описал, можно сказать гораздо короче: «ты та еще сука, Арсений», — бурчит он на всякий случай с обиженной интонацией, хотя похвала от Антона, пусть и сомнительная, заставляет щеки немного подрумяниться. — Ну а даже если так, когда тебя это смущало?.. Воспользоваться своим восхваленным Антоном даром Арсений сейчас не может: сквозь стенку тот не увидит его скептичный взгляд, поэтому приходится подыскивать слова, а в этом он не так хорош. Как это странно вообще: Арсений умеет болтать ни о чем часами, запутывая и очаровывая собеседника, если самому это нужно, но вот сейчас не может справиться с несложным, в принципе, риторическим вопросом. От необходимости отвечать его спасает звук уведомления на телефоне. — Антон? Это твой? — Нет, это тебе что-то пришло. — Можешь посмотреть, от кого там? Вдруг Макс что-то новое выставил? — просит Арсений, забывая, что вообще-то терпеть не может, когда другие трогают его личные вещи и в особенности телефон. Снова доносится кряхтение — Антон поднимается с пола, а потом шаги — заходит в комнату. — Это не Макс, — его затухший было голос набирает громкость, когда он возвращается к ванной комнате. — Тут файл «смета» от контакта «дизайнер Семен». — А, это по ремонту. Потом посмотрю. — О, у тебя же ремонт, точно. Ты прям полностью решил все делать, под ключ? — Ну да. — Блин, круто. Это ж прям решиться на такое нужно. Перебраться временно в другое место, перевезти вещи, привыкнуть, что до работы добираться иным путем… Арсений громко фыркает: — С последним проблем не возникло. Я уволился из театра. — Что?! — дверь снова дергается под спиной. — Ты серьезно? — Да, я, собственно, из-за того, что времени свободного много появилось, и решил ремонтом заняться. — Нихуя себе… А я почему-то не знал… — голос кажется каким-то то ли разочарованным, то ли потерянным, но, возможно, это дверь притупляет передачу настроения. Хоть Антон этого и не видит, Арсений пожимает плечами. Откуда он вообще мог узнать? Новость эта была слишком локальная, чтобы разлететься куда-то за пределы круга преданных театралов, в число которых Антон никогда не входил. Когда Арсения только взяли в труппу, Антон, конечно, исправно приходил на все его спектакли с букетами и шумно восторгался малейшими успехами, хотя в ту пору хвастаться большими ролями не приходилось. Как ни парадоксально, число реплик персонажей Арсения увеличивалось обратно пропорционально тому, как Антон терял интерес к подмосткам и происходящему на них. В год, когда они расстались, он, кажется, появился в театре только один раз, на премьере «Бега» с Арсением в долгожданной роли Голубкова. В общем, ни резонов, ни возможностей следить за ходом карьеры Арсения у Антона в последние годы не было. Тем более что в соцсетях он об увольнении не распространялся. Да если бы и распространялся — они с Антоном уже давно друг от друга отписались. Не стал бы ведь он тайком заходить на страничку своего экса? Не стал бы, да?.. — А что случилось? Тебе в другом театре место предложили? — продолжает любопытствовать Антон. Рассказывать про глупый конфликт с худруком Арсению совершенно не хочется, а еще почему-то именно сейчас в собственном восприятии этой истории возникает оценочный эпитет «глупый», хотя раньше он смотрел на все это исключительно на серьезных щах. — Может, не будем сейчас об этом? Мне как-то некомфортно… — Конечно! — спохватывается Антон. — Извини, если лезу куда не надо… — Все нормально. Расскажи лучше про свою работу, ради чего ты сбежал из музея? — А я разве не упоминал? Хотя там тоже ничего интересного. Я всего лишь… Антон осекается, когда из коридора раздается топот и два голоса: женский — уже знакомый и взволнованный и мужской — новый и незаинтересованный. — Быстрее, быстрее, пока эта парочка тут все окончательно не доломала, — суетится администратор. — Мы не парочка! — спешит тут же опровергнуть ее слова Арсений, но его, кажется, никто не слушает. — Плотник в запое третий день, но я дозвонилась до сантехника, это Анатолий. Молодой человек, отойдите, вы ему мешаете… Кто-то снаружи опять дергает ручку, и от двери приходится в очередной раз отпрянуть. Затем слышится тихое сдавленное «ой, бля…», в которое заложено слишком много чувств: тут и раздражение, и усталость, и недовольство напоминающим о себе ревматизмом, и недосып, и даже нотки неутоленного голода, и наконец дверь вздрагивает под новым ударом, но не беспомощным и отчаянным, как в прошлый раз, а сосредоточенным и нанесенным со знанием дела. Скрежет металла о металл просачивается сквозь щели, ползет по скользкому кафелю и без спроса забирается по голым щиколоткам под резинку домашних штанов, а там уже впитывается в кожу. Отступившая было тревога вдруг накатывает с новой силой: звук удара звучит слишком громко и угрожающе, рикошетит от попок и щечек купидончиков на стенах и обрушивается на сжавшегося в комок на полу Арсения. Некстати в голову лезет сцена из «Сияния», и кажется, что дерево вот-вот разлетится в щепки под лезвием топора, а в зияющую дыру протиснется лицо сантехника с торжествующим «а вот и Толик!». Удары сотрясают дверь еще несколько раз, заставляя Арсения вскинуть ладони к ушам и крупно вздрагивать на каждом толчке, как вдруг все резко прекращается. Тишина давит на нервы еще сильнее шума, и, когда Арсений уже готов издать обессиленный вопль отчаяния, злосчастная ручка с тихим щелчком, без малейшего скрипа, спокойно проворачивается вправо и дверь распахивается. Сантехник Анатолий оказывается немолодым коренастым бетой совершенно безобидного вида с усталым помятым лицом, без нарисованного воображением Арсения пугающего оскала из триллера. Характерная его вторичному полу приземистость, которую в его случае уместнее даже назвать низкосракостью, контрастирует с высоченным Антоном, обеспокоенно выглядывающим сзади, и на его фоне сантехник кажется каким-то приплюснутым. Скользнув незаинтересованным взглядом по обмершему Арсению, Анатолий принимается невозмутимо ковыряться в замке, но уже с внутренней стороны, а Антон протискивается в ванную и садится перед узником санузла на корточки. — Арс, ты как? Воды принести? Он мягко касается плеч, обволакивая теплом и запахом, и Арсений наконец выдыхает застоявшийся в легких ужас. — В порядке, — из ободранного паникой горла голос выбирается сморщенным и тоненьким, но Арсений сейчас не комплексует. — Уже, кажется, все хорошо. И Антон улыбается ему — улыбается губами, глазами, бровями и щетиной на щеках, улыбается с такими облегчением и радостью, как если бы Арсений сообщил ему, что тот выиграл пожизненный запас сыра-косички, — и тянет свои длинные руки вперед. Арсений даже не задумывается, зачем — просто инстинктивно копирует его движение и раскрывает грудную клетку. Руки чуть щекотно задевают его под мышками, скрещиваются на спине и немного заваливают вперед, позволяя наконец обмякнуть на чужом теле и расслабиться. В голове у Арсения не зажигается красным сигналом опасности мысль о неловкости таких объятий между ними, потому что он вообще не может думать ни о чем, кроме одного: Антон очень-очень теплый и такой мягкий на ощупь, что это совершенно не сочетается с результатами визуального наблюдения. Будто он должен весить минимум триста килограмм, чтобы оставаться настолько плюшевым. — Я приношу вам извинения от руководства отеля и в качестве компенсации за причиненные неудобства предлагаю переехать в номер классом выше по той же цене, — кудахчет где-то за пределами кафельной коробки администратор. Извинения. Точно. — Прости за то, что отшил тебя вчера. Ну, по поводу объявлений. Ничего ты мне не мешаешься, я просто устал за тот день и хотел немного побыть наедине с самим собой, но не знал, как сказать об этом, — слова даются гораздо легче, чем Арсений себе это мог представить, но, справедливости ради, он и не смотрит Антону в глаза, уткнувшись лицом в тепло его плеча. — Всего-то? Да брось, я не обижаюсь. Но в следующий раз говори прямым текстом, что тебе нужно пространство и чтобы я временно отвалил. А то, я ж говорю, твои невербальные средства общения пугают почище всего четвертого этажа в музее оружия и внушают желание сьебаться на Северный полюс. — Я постараюсь их контролировать. И спасибо, Антон. За то, что не бросил тут одного. Антон неуютно поводит плечами, и Арсений, приняв это за сигнал о том, что время тактильности подошло к концу, виновато выпутывается из его рук и оказывается напротив смятенного лица. — Да было бы, за что благодарить, — шепчет Антон, внезапно преисполнившись неподдельным интересом к купидончикам на стенах. Смутился, что ли? Чтобы не давить на него, Арсений наконец отлипает от пола, с которым почти смешался на уровне ДНК за прошедший час, переводит взгляд на все еще квохчащую над Анатолием администраторшу. — Значит, номер классом выше, говорите? — и поднимает предостерегающе одну бровь. — А по-моему, размер моего морального ущерба тянет минимум на два таких номера. Все-таки есть еще ситуации, в которых его устрашающие невербальные средства общения могут сослужить неплохую службу.

***

Завтрак для «полулюкса» обслуживается на отдельной веранде, и именно там Арсений застает Антона утром — один на один против овсяной каши с тающим ледником сливочного масла в центре тарелки. — В ТикТок не заглядывал сегодня? — сразу интересуется Арсений, приземляясь в соседнее плетеное кресло. — Нет, а нужно? — Для нас там новое послание появилось этим утром, — не дожидаясь реакции, он подсовывает Антону телефон и включает видео. Сам Арсений уже успел изучить его до малейших деталей и сейчас смотрит на то, как зажигаются интересом все черты Антонова лица, а не на то, как на экране Булька, настороженно подняв хвост, стоит спиной к зрителю перед огромным песчаным загоном с металлической решеткой, над которой свешиваются две длинные шеи. Булька делает робкий шаг вперед, и шеи тоже заинтересованно сгибаются, опускаясь на один уровень с собакой. Булькины уши отчаянно пытаются найти комфортное положение на голове, елозя по всей макушке и выдавая смятение эмоций их обладательницы: от острого любопытства до дурманящего страха, а потом она неуверенно оборачивается к камере, и в карих глазах читается паническое «епта, хозяин, с этим дружить, от этого убегать или это есть?!». В ролике не слышно ни одного голоса — ни человеческого, ни звериного, потому что в качестве звуковой дорожки на протяжении всего видео на фоне гнусавый голос поет: «Эта история про то, как я попал в зомби-апокалипсис, выживал среди зомбаков…». — Чего?.. — недоверчиво тянет Антон, просмотрев тикток дважды. — Страусы?! Макс с Олесей что, до Африки уже успели добраться?! — Сомнительно, — хмыкает Арсений. — Я сначала решил, что это зоопарк. Потом, приглядевшись к обстановке, понял, что, скорее, какая-то ферма. И только в конце догадался заглянуть в комменты. Там другие люди узнали местность. Антон тут же открывает секцию комментариев и скроллит вниз. — Марьино, — читает он и поднимает на Арсения растерянное лицо. — Что это? Село какое-то? В Тульской области? — Да если бы. Я погуглил, это дворянская усадьба девятнадцатого века под Петербургом. А рядом с ней что-то вроде ранчо со страусами, гусями и прочими ослами. Вроде даже павлины имеются. — Под Питером? Чего это наших туда понесло? Ради страусов и павлинов? Арсений беспомощно разводит руками — мол, разве я сторож брату своему? Нахмурившись, Антон задумчиво барабанит пальцами по скатерти. — Так что, значит, отправляемся на северо-запад теперь? — Ну, получается так. Я посмотрел расписание: можем выехать прямо сегодня, успеем еще взять билеты на поезд в шесть вечера, и тогда ранним утром уже будем на Московском вокзале. — О, ладно, — Антон торопливо и шумно всасывает остатки чая. — Давай ты тогда покупай билеты на поезд, а я пока посмотрю нам жилье. Где это Марьино находится вообще? Мы ж, наверное, будем не в центре Питера селиться, а поближе к окраине, да? Арсений обескураженно приоткрывает рот: ему и в голову не приходило, что они с Антоном должны теперь быть неразлучны, как попугайчики. Для себя он на автомате разделил рабочую часть их отношений и организационную. — Вообще-то, — Арсений старательно смотрит Антону на левую бровь, потому что совсем отводить взгляд сейчас было бы невежливо, — мне не нужна гостиница. Я написал другу, тоже актеру, он живет в тех краях. А у него тетка есть — у той как раз освободилась квартира от жильцов, и она сейчас ищет арендатора на долгий срок, но пока согласилась на несколько дней меня пустить. — Оу, — всем своим видом Антон ярко иллюстрирует это самое «оу»: округляет и рот, и глаза, и брови, и даже масло в его каше окончательно растекается ровной лужицей. — Ясно. Конечно. Не вопрос. Класс. Я тогда себе что-нибудь сам подыщу. Он низко опускает голову над телефоном, но Арсению все еще видны остро-красные ободки ушей, выглядывающие из отросших пучков светлых на концах волос. Он не может взять в толк, почему сейчас чувствует себя не в своей тарелке: ведь друг в Петербурге есть у него, а не Антона, и логично, что ночлег будет предоставлен только одному из них. Нет вины Арсения в том, что у него широкие культурные связи, позволяющие сэкономить на проживании. Солнце выглядывает из-за макушки тополя и режет ярким лучом арсеньевский глаз. Приходится скосить зрение вниз, к подножию гостиницы: там кто-то как раз завел тарахтящий двигатель, и Арсений вынужден любоваться подпердывающим густыми черными выхлопами уазиком. Он недовольно морщится — и вот это уровень пейзажа для полулюкса?! Сдвигание кресла назад не спасает ситуацию: обзор на тротуар и проезжую часть закрывается, но уазик, будто почувствовав, что его оставили без внимания, начинает бурчать еще громче и возмущеннее, а солнце снова атакует слепящей вспышкой. — Антон, погоди, не бронируй ничего, — говорит устало Арсений, сдаваясь перед натиском всеобщего осуждения. — Я думаю, мы вполне сможем разместиться в той квартире вдвоем.