Последний подарок

Ее тащили по лесу, совершенно не церемонясь. Она ударялась головой о деревья, о камни, о сучки. Она осознавала, что это был самый глупый ее поступок, продиктованный эмоциями, но только не здравым смыслом. Она хотела мстить. За Гарри. Мальчик, который выжил однажды, не смог выжить второй раз. Это была огромная потеря. В том числе и потому, что все верили: Гарри точно выживет. Ну не может погибнуть избранный. Но он погиб. Конечно, орден феникса собрался и смог прижать пожирателям хвост, и те убежали вместе со своим лордом в Малфой-мэнор. Теперь орден феникса готовил штурм мэнора. Но Гарри уже было не вернуть. Она участвовала в этой операции, но зачем-то под покровом ночи решила вылезти одна. Она собиралась поджечь поместье вместе со всеми этими недолюдьми. Ей хотелось сделать это лично. Было, конечно, глупо полагать, что никто не будет охранять территорию. Она попалась. Теперь ее тащили чуть ли не вниз головой. Волосы волочились по земле, превращаясь в мочалку. Она была уверена, "золотую девочку" не оставят в живых или будут пытать, как уже было однажды. Ей не выйти живой из Малфой-мэнора. Сначала ее притащили в какую-то клетушку. Немного позже повели куда-то. Коридоры были словно бесконечными. У одной двери конвоир остановился, открыл ее и впихнул туда Гермиону. Она едва не упала и, подняв взгляд, наткнулась на Драко Малфоя. Он стоял, опершись на стол и сложив руки на груди. - Какие люди, Грейнджер. Я думал, ты умнее. Или после смерти Поттера у тебя совсем отказали мозги? Она сжала зубы. - Садись, - он указал на стул, стоящий напротив него. - Поговорим. Она прошла к стулу и села. Он даже не попытался привязать ее к стулу. Как будто был уверен, что она не станет сопротивляться. - Знаешь, Грейнджер. Не буду кривить душой, я сейчас не самый важный человек в поместье, но мне тоже разрешено "проводить время" с узниками, - он особенно подчеркнул словосочетание "проводить время", как будто там был какой-то двойной смысл. - Когда я узнал, что поймали "золотую гриффиндорскую девочку", я захотел с тобой "провести время", - он ухмыльнулся. - Ты понимаешь, что я от тебя хочу? - Нет. - Брось, Грейнджер. Ты не дура. Ты же все отлично понимаешь. - Ты будешь меня пытать? Он фыркнул. - Нет, конечно. Это не самое мое любимое времяпрепровождение. Я же не тетя, - он усмехнулся, напомнив ей об инцеденте с его Беллатрисой. - Мне нравится кое что поприятнее, Грейнджер, - он, прищурившись, посмотрел на нее. Гермионе стало не по себе. Уж слишком масленым был этот взгляд. Даже вызывающе масленым. - И что, Малфой, давно ты хотел меня трахнуть? Он приподнял брови и усмехнулся. - Вот что мне нравится в тебе, Грейнджер, так это смелость. Бессмысленная, гриффиндорская, но смелость. Вот ты понимаешь, что я могу сделать, что угодно. Но все равно лезешь защищать свою честь и достоинство. Тебе же страшно, Грейнджер, но ты по-гриффиндорски не покажешь свой страх. - Я не боюсь тебя, Малфой. Я тебя презираю. Ты трусливое самодовольное ничтожество, ставшее на путь зла. Как и все вы, пожиратели смерти. Служить злу выгоднее и проще. Достаточно просто отключить совесть. - Какая дерзкая, - он хмыкнул. - Мы тратим с тобой время впустую, Грейнджер, - он стал по-деловому расстегивать свой черный, как будто похоронный сюртук, под которым обнаружилась белая рубаха. Она наблюдала за ним с плохо скрываемой ненавистью и презрением. Он подошёл к ней, опустился на одно колено, чтобы их лица оказались на одном уровне, и посмотрел ей прямо в глаза. Она удивилась его взгляду. Она не видела раньше такой смеси отчаяния и безысходности. Не торжество над ее слабостью, не желание наслаждаться ее страданиями. А отчаяние, безысходность и боль. Словно Малфой решил зачем-то сейчас быть с ней искренним. Словно решил снять с себя маску слизеринского подонка. Зачем? Он хотел, чтобы она его пожалела? Но он ничего не сказал. Лишь провел ласково по ее щеке, а потом прикоснулся губами к ее губам. Легонько, будто прося разрешения. Гермиона не стала препятствовать, словно обезоруженная его искренностью, внезапной нежностью и даже какой-то робостью, с которой он несмело прикоснулся к ее губам. Малфой вел себя странно. И как-то не так, как она ожидала от Малфоя и от пожирателя смерти. Он более требовательно прикоснулся к ее губам и запустил руку в ее кудрявые, но уже свалявшиеся волосы. Он перекинул их на одно плечо и стал рассматривать ее, словно любуясь. Гермиона смущенно отвела глаза. Почему же она смущается? Буквально несколькими минутами назад она была готова его убить. Но несколькими минутами ранее она не видела отчаяния в его глазах. Она считала, что в этих на самом деле усталых, даже немного влажных, покрасневших глазах может быть только самодовольство. Он аккуратно взял ее за подбородок, заставив посмотреть на себя, а другой рукой погладил по голове. Потом обнял ее и бережно прижал к себе, упершись губами ей в макушку. Он сидела, прижавшись к нему, и чувствовала стук его сердца. Потом случилось совсем странное. Он полностью опустился на пол, обнял ее ноги руками и положил голову ей на колени, как будто умоляя о прощении. Она растерянно погладила его по голове. - Малфой, не нужно, встань. Он посмотрел на нее снизу вверх взглядом побитой собаки. Зачем он это делает? Зачем молит о прощении тогда, когда все в его руках, и молить о пощаде должна она? Можно было понять лишь то, что ему очень плохо. Он снова встал на одно колено, обнял ее и поцеловал, а потом укусил за губу. Она дернулась и захотела отстраниться, но он опять подарил ей нежный поцелуй. Грубые укусы перемежались каким-то отчаянными поцелуями, словно он разрывался между обидой на нее и нежностью к ней. Обидой за что? За резкие слова, сказанные ею ранее? А нежностью - почему? Крепко поцеловав ее в последний раз, он провел руками по ее плечам и остановил их на ее груди. Когда он расстегивал на ней кофту, его руки тряслись. Но Гермиона чувствовала, что это не похоть, а нервозность. Зачем он это делает? Что же с ним происходит? По его словам он хотел с ней секса. А его действия говорили о чем-то другом. О какой-то внутренней, невыносимой для него борьбе, в которой он хватается за нее - за Гермиону - как за спасительную соломинку. Он стянул с нее кофту, а потом спустил бретели бюстгальтера. Тот, не имея твердых чашек, тут же сполз, открывая почти всю её грудь. Он прижался к ней, поцеловал ее в шею и начал медленно спускаться поцелуями от шеи к обнаженным плечам. Он делал это так ласково, так нежно, так невесомо, словно она самое драгоценное, что есть у него. Потом он обнял ее и прижался щекой к ее груди. - Малфой, Малфой, ты... - она хотела спросить, все ли с ним в порядке. Ей казалось, как будто на ее глазах приходит какое-то саморазрушение. Как будто его отчаянная душа металась, желая обрести покой. - Грейнджер, молчи, просто молчи, - шепотом умолял он ее, прижимаясь к ней щекой. Она погладила его по голове. Он начал исступлённо целовать ее руки, ее грудь. Словно хотел ей что-то передать, донести какие-то свои чувства. Она не выдержала и обняла его, прижав к себе. Ей захотелось стать вместилищем для его боли. Принести ему какое-то успокоение, потому что наблюдать за его мучениями, за невыносимым отчаянием в его глазах ей было тяжело. Она почувствовала, что в ее объятиях он и правда, как будто, успокаивается. Он слегка отстранился, посмотрел на нее более осмысленно и поцеловал в губы. Это уже больше было похоже на поцелуй любовников. Наверное, минут десять назад она была бы против таких поцелуев. Но за эти десять минут они словно стали ближе. Она уже сама обняла его за шею и ответила на поцелуй. Его ласки стали чуть более настойчивыми и чуть менее нервозными. Он гладил ее обнаженный живот и обнаженную грудь, не забывая целовать шею. По какой-то необъяснимой причине он сразу понял, что она любит, когда ее целуют за ухом. От подобной его ласки в ней стало пробуждаться желание, чего она не ожидала от себя в такой ситуации. Он это понял, поднялся с пола, заставил ее встать со стула, подхватил и перенес на стол. Теперь она лежала перед ним готовая. Сами собой слетели с ног ее штаны и белье. Она даже не поняла, как это случилось. Просто ощутила, как скользят его руки по ее обнаженным бедрам, а теплая ладонь гладит ничем неприкрытый низ ее живота, проникая между ног. Но никакого протеста в ней это не вызвало. Даже наоборот. В их мире сейчас было столько разрухи, столько боли, столько уничтоженных жизней и судеб, что хотелось какого-то созидания. Чего-то, что объединяло бы. Пусть на мгновение, но соединиться, чтобы создать что-то хорошее, что-то светлое, что-то, чему ты мог бы радоваться, и ради чего жить. Какое-то странное желание утверждать жизнь посреди смерти. Она ощутила, что он ей нужен сейчас. Именно сейчас. Она сама подалась ему навстречу, обхватила ногами и прижала к себе. Он двигался в ней, прикрыв глаза. Она гладила его по спине, по голове, пытаясь целовать. Она чувствовала, что еще немного, и они дойдут до точки, и постанывала в такт его движениям. Наконец, он замер в ней, тяжело дыша. Она тоже замерла, ощущая его пульсацию, и осознавая, что он оставляет в ней частицу себя. Все закончилось. Он лежал на ней, подмяв под себя, будто не желая отпускать. - Сейчас соберёшься, - сказал он ей на ухо тихо хриплым голосом, - я провожу тебя к тайному выходу. Оттуда, двигаясь вдоль стены, дойдешь до цветника. Позади него ограда. В ней есть отверстие. Пролезаешь сквозь него и двигаешь в лес. Там увидишь небольшую реку. Строго следуй вдоль нее в противоположную от мэнора сторону. Выйдешь прямо к своим. Не оглядывайся и не возвращайся сюда. Я постараюсь тебя прикрыть и замять вопрос. Он поднялся с нее и подошел к окну. Он был практически одет. Ему нужно было лишь застегнуть штаны, поправить рубашку и надеть сюртук. Пока она собирала свои вещи по кабинету и одевалась, он стоял к ней спиной. - Я готова, - сказала она. Он даже не посмотрел на нее. Лишь бросил: - Идем, - и направился к выходу из кабинета. Она поспешила за ним. Они шли какими-то длинными коридорами, где никого нельзя было встретить. Малфой хорошо знал свое родовое гнездо. Наконец, они вышли к какой-то неприметной винтовой лестнице. Спустившись по ней, Гермиона увидела дверцу. Малфой распахнул ее. - Давай иди, - он подтолкнул ее к выходу. - Но почему, Малфой? - спросила она напоследок. - Это мой последний подарок той, которую я уже давно... - тут он как будто замялся, - ...хотел трахнуть, - закончил он с каменным лицом. - Давай уже, Грейнджер! Двигай! - он почти вытолкнул ее. Она больше не стала мешкать и побежала, следуя его указаниям. Как и предсказывал Малфой, ей удалось выйти к своим, и они были очень рады тому, что ей удалось сбежать. Сегодня было пятое июня. Она, как и обычно в этот день, приходила к морю и долго смотрела вдаль. В этот раз рядом с ней сидела дочка и копошилась в песке. Она приходила сюда каждый год, смотрела, как волны накатывают на берег, и не понимала, чего ждет. Надеется, что он внезапно появится перед ней на корабле с зелеными парусами? Но почему-то для нее был важен этот день. И море. Потому что море здесь было - серо-зеленое. Его цвета. Когда она узнала, что его убили, причем, свои же по приказу темного лорда, она в глубине души испытала сожаление. Иррациональное сожаление. Он же пожиратель смерти. Наверняка на его руках была кровь невинных людей. Но... Этот его "последний подарок". Почему? Она думала, что он воспользуется случаем поквитаться за все прошлые обиды. А он... Это невыносимое отчаяние в его глазах, как будто чертова метка разрушала его изнутри, ломала то живое и доброе, что было в нем. То, что могло чувствовать, сопереживать, болеть. Изничтожала своего носителя полностью и безжалостно. Он понимал, что все равно умрет. Что Вольдеморт не щадит даже своих. Поэтому и подарок свой назвал последним. Но он соврал. Это был не последний его подарок. Она взяла дочку на руки. Дочь посмотрела на нее серыми глазами и улыбнулась. Его частица, которую она сохранила в себе. Та, которую так и не смог уничтожить Вольдеморт. Та, в которой он продолжил жить вопреки приказу темного лорда. Она - последний отпрыск рода Малфоев. Но Нарцисса и Люциус уже не узнают об этом никогда. Потому что их убили авроры при штурме Малфой-мэнора. "Я воспитаю тебя в любви, - думала она, глядя на дочь. - Чтобы никакой темный лорд не смог захватить твою душу"