Жара

      В последние дни в Петербурге слишком жарко. Вкупе с влажным климатом и плохо работающими кондиционерами — невозможно усидеть больше пяти минут, ни разу не вернувшись мыслями к непреодолимо высокой для северной столицы температуре. Полицейский участок больше напоминает логово сонных мух, чем высокоорганизованную структуру, которой необходимо работать как часы.       Начало последнего летнего месяца выдаётся до ужаса безветренным, неприятным, липким, — влажность воистину зашкаливает — без единого облачка-предвестника долгожданной прохлады. Дима никогда не любил жару. На холоде, по его скромному мнению, приспособиться гораздо легче. Можно надеть на себя лишний слой одежды, взять перчатки потеплее — с этим легче бороться, чем с плюс тридцать два на термометре и желанием раздеться догола, чтобы хоть немного остудиться, которое, конечно же, не поможет.       Сосредоточиться на отчётах по идущим делам тяжело, но он справляется.       Возвращаясь с обеденного перерыва, он находит на своём рабочем месте букет цветов и записку. Первое — банально до невозможности. Второе — интригующе. Красивым почерком по-русски написан один вопрос:       «Не желаете присоединиться ко мне во время вечерней прогулки?»       Конечно же, Дима желает. Это какой уже раз за последние две недели? Третий?       Всё началось случайно: просто Дима столкнулся с Хольтом в коридоре по окончанию рабочего дня. Просто Хольт, который тут же попросил называть его по имени, предложил прогуляться по Петербургу вдвоём, сказав, что ему нужна экскурсия. На вопрос, почему он не воспользуется услугами кого-нибудь из тех многочисленных экскурсоводов, что шляются вдоль всего центра города, Август лишь улыбнулся и заявил, что от них не чувствует искренности. А Дима… Дима просто согласился на эту прогулку. Просто, да. На прогулку с миллиардером, — владельцем огромной корпорации, который умеет биться током — вот так, просто.       На удивление, Диме понравилось; с Августом очень интересно разговаривать буквально обо всём, начиная с такой банальной вещи как петербургский климат и заканчивая архитектурой. Слишком быстро пролетел тот вечер, а спустя несколько дней на столе Димы обнаружился первый букет с приглашением.       И так ещё несколько раз.       Рядом с Хольтом и без того мокрые от жары и духоты ладони, кажется, становятся ещё мокрее. На этот раз — от какого-то беспричинного волнения.       Конечно же, Дима делает вид, что не нервничает, не ждёт очередного свидания с нетерпением, но на самом деле всё в душе начинает трепетать, стоит только подумать о предстоящей прогулке. Каждый раз — это что-то особенное. Даже самый последний раз, когда Дима повёл Августа есть свою любимую шаверму на крыше.       После рабочего дня, очень длинного, тянущегося как патока, Август встречает его на одной из улиц в центре и бодро увлекает в разговор. Диме кажется, будто бы они не виделись лет сто, хотя на деле прошло всего лишь несколько дней. Он с наслаждением слушает чужую речь, постоянно вставляет свои слова, и в какой-то момент с Хольта — без хвоста в лице охраны, — даже ненадолго спадает образ миллиардера. На эти несколько минут он кажется совершенно обычным человеком, и Диме это нравится.       Впрочем, наваждение действительно недолгое, потому что в тот момент, когда они переходят Дворцовый мост и оказываются на Васильевском острове, Дима начинает заподазривать неладное.       — Вы так и не сказали, куда мы идём, — произносит он, внимательно рассматривая чужое лицо, на котором появляется улыбка.       — Эрмитаж, — простой ответ. — Мы идём в Эрмитаж.       — Но ведь… — Дима бросает беглый взгляд на наручные часы. — Он уже должен быть закрыт.       — Sometimes money can do wonders. Так что в эту ночь для нас с вами, Дмитрий, Эрмитаж не будет закрыт.       Следующие несколько десятков секунд Дима активно переваривает услышанную информацию. Это могла быть отличная шутка, если бы он не успел понять за недели их знакомства, какой человек Август ван дер Хольт, когда дело касается юмора. И с его-то деньгами… С одной стороны, неловко. С другой, он же ни о чём подобном не просил, не так ли? Всего-то упомянул один раз во время их прогулки, что любит посещать музеи… Чёрт!       Как только они заходят в музей, их встречает некто из работников. Август здоровается с мужчиной на немецком, на котором Дима знает лишь несколько слов, так что он молча осматривается, пока их провожают до одного из первых залов, а затем, закрыв двери, оставляют одних.       Эрмитаж, подумать только, целый Эрмитаж — их на одну ночь. Боясь думать о том, сколько денег стоило Августу подобное развлечение, Дима смотрит на стоящие в первом зале экспонаты так, будто бы видит их впервые.       — Когда людей нет, всё ощущается по-другому, — произносит он, стоит только им остаться одним. — Нет ни смотрителей, ни туристов, ни школьников на каникулах.       — Ах, Дмитрий, я бы мог устроить вам полноценные каникулы, если бы вы только этого захотели, — смеётся Август.       В этот момент мысли ненадолго затормаживают свой ход. Где-то на краю сознания эхом отдаётся прочитанная когда-то давно на «Википедии» статья. «Canicula» с древнеримского — маленькая собака. Такая же, как на рисунке, висящем у стола Димы в полицейском участке.       Забавное совпадение.       А ещё каникулы — самый жаркий период года, проходящий между концом июля и концом августа.       Диме хочется смеяться от такой внезапно пришедшей на ум параллели, но в то же мгновение желание исчезает, поскольку он ощущает на себе взгляд и чувствует, что щёки краснеют; теперь это нельзя списать на уличную жару. Он старается не смотреть на Августа, сосредотачиваться на экспонатах и диалоге, но в какой-то момент осознаёт, что Хольт и есть самое красивое произведение искусства во всём Эрмитаже.       Можно отрицать сколько угодно, но Август ему нравится. По-настоящему. И в глубине души Дима надеется, что, раз уж у них состоялось такое свидание, его симпатия взаимна.       Время летит незаметно. Изредка поглядывая в окна многочисленных залов, — в некоторых они не задерживаются дольше пяти минут, в других сидят полчаса, а то и больше — Дима замечает, как небо сначала темнеет, а затем из чернильно-синего окрашивается в пастельные тона. Ему совсем не хочется спать. Зато есть другие желания: слушать рассуждения Августа и рассуждать самому, обращать внимание на мелкие детали, наблюдать. В какой-то момент Дима подчиняется желанию лечь на пол, чтобы посмотреть на потолочную лепнину с совершенно иного, доселе незнакомого ракурса. Август не ложится, но садится рядом, а затем помогает ему встать, протянув руку, тёплую, приятно покалывающую током.       Хочется, чтобы каждый момент застыл в эпоксидной смоле.       Дима чувствует себя живым, проведя ночь в музее с самым обворожительным человеком на свете.       — Почему вы привели меня сюда? — наконец-таки спрашивает он, когда в районе шести с лишним утра они выходят на улицу.       Вопрос в некотором роде банальный, и Дима бы ни в коем случае его не задал при других обстоятельствах, но сейчас любопытство берёт вверх.       — Потому что мне не с кем было обсудить искусство, — просто отвечает Август. — Обычно у людей моего круга все разговоры о нём сводятся к деньгам и всякого рода commercial issues. Да и не похоже, что у вас есть, с кем поговорить об этом, Дима.       На мгновение Дима задумывается, перебирая в памяти всё своё окружение, и приходит к выводу, что это так и есть. Эта тема просто никого не интересовала до тех пор, пока не объявился Август и не вытащил его на свидание. Чёрт возьми, самое настоящее свидание…       В этом году последний летний месяц слишком жаркий. Уже в такую рань нагревается воздух, непривычно душно, так что Дима делает вдох полной грудью, надеясь, что это поможет ему собраться с мыслями.       Если честно, он очень сильно жалеет о том, что сейчас не театральный сезон и что он не может отвести Августа в театр на одну из своих любимых постановок, которые обычно смотрит в гордом одиночестве. Интересно, пригласи Дима его в театр, он согласился бы?       — О чём задумались?       Недолго думая, Дима расстёгивает пару верхних пуговиц на своей рубашке. От духоты, конечно же.       Словно это давно стало обыденностью, Август касается рукой его шеи сзади, оставляя фантомный след от очередной искры. Дима определённо точно соврёт, если скажет, что ему это неприятно. Наоборот, по спине бегут мурашки.       — О том, сколько ещё раз мы с вами успеем погулять до того, как вы уедете.       Почему-то в мыслях эта фраза звучала лучше, чем оказалась на самом деле, но слово не воробей. Интересно, слышал ли Август это сугубо русское высказывание? Дима отмечает, что при первой возможности, когда подобное будет уместным, ему стоит спросить об этом.       — I'll stay here until the dog days are over, — недолго думая, заявляет Август, переводя взгляд на него. — And then I'll come up with something.       Поначалу Дима не понимает, о каких таких «dog days» — «собачьих днях» — идёт речь, но затем он понимающе кивает. Всё точно сходится. «Dog days» — идиома, означающая «Каникулы». «Каникулы» — жаркий до умопомрачения период, приходящийся на август. Это так быстро складывается в единую картину, что Дима не может сдержать улыбки.       Остаток лета обещает стать незабываемым.