Чужой

      До рассвета есть ещё почти час. Серёжа седлает заранее задобренную яблоками норовистую вороную кобылу, его любимицу из всего того выводка, что резвится среди вишен у простого дома Николая. Хозяин, в свою очередь, наблюдает за этой уютной вознёй, прислонившись плечом к дверному косяку, и изо всех сил старается не думать о том, что с рассветом, может минутой позже, Серёжа уедет в какие-то неведомые края. — Не надо об этом, — оборачивается к нему, словно услышав его горестные мысли, тот, — Я же вернусь к тебе. Обещаю, Ники. Если только ты меня не забудешь. — Попробуй забудь тебя, — фыркает Николай себе под нос, преодолевая разделяющие их бурно разросшиеся травы в полдесятка шагов, — Точно обещаешь? — Клянусь, — улыбается солнцем Серёжа и запускает ласковую ладонь в чёрные Николаевы кудри. Тот жмурится, как сытая рысь, улыбается, склоняясь почти к самому Сергееву лицу.       Он целует его в нос, гладит дыханием щёки, отдаёт тепло своих губ вечно сомкнутым чужим, словно вливая в них частичку своего смеха, своей жизни и любви: яркой, живой, яростной, словно огонь. Недосёдланная лошадь за их спинами трясёт гривой, будто недовольная тем, что про неё забыли. Предрассветные сумерки понемногу рассеиваются.       За пазухой у него надёжно спрятан серебряный бубенец — лёгкая вещица, почти игрушка, только на тоненьком металле вьётся чудной работы нить. Она рисует высокий сосновый лес, стремящийся к небесам, поле и луг, милый маленький дом, тонущий в облаках цветущих крон вишнёвых деревьев. — Это сердце моё? — удивлённо спрашивает, получив бесценный дар, Серёжа, — Здесь всё то, что мне так дорого. А после этого говоришь ещё — не чародей!       У Николая дыхание от той любви, что в чужом взгляде и в голосе мелькает, перехватывает. — Не чародей, — улыбается он, — Просто тебя хорошо знаю. Зазвонит бубенец в твоих руках — я услышу, что ты жив, где бы ты ни был. — А если потеряю? — испугавшись, спрашивает тот. — Тогда не зазвонит. Но я всё равно тебя буду ждать.       На шею он путнику вешает низу лёгких оловянных колец, всех одинаковых, двух — чуть побольше. — Это — память твоя, — предупреждает Николай, — Все дни, всё счастье, о котором ты мне рассказывал — здесь, на тонком кожаном шнурке.       Серёжа в ладони прохладную тяжесть перекатывает. — А это что? — Обещание вернуться. И моё обещание ждать. Лети, птица, — машет руками Ники, — Лети за солнцем!       Серёжа взнуздывает кобылу за миг до рассвета, легко вскакивает в седло и, прижимая рукой осторожно потеплевшую тяжесть, наклоняется за последним поцелуем, прощаясь. Потом выпрямляется, щуря невозможные болотные глаза, сжимает лоснящиеся конские бока пятками и стрелой уносится куда-то вдаль, тут же теряясь между холмами и лесом высоких корабельных сосен.       Николай долго ещё глядит ему вслед, вслушиваясь в голоса птиц, несущих ему вести о встреченном недалеко путнике, распластавшемся по шее высокой вороной лошади. Улыбается рысёнку, играющему со своей же тенью, ловит нечаянно на ладонь тонкий вишнёвый лепесток.

***

      Серёжа уже год как ускакал вместе с ветром. Он исправно звонит колокольчиком и этот звон у Ники в ушах задевает какие-то потаённые струны в сердце. В гриве вороной кобылы путаются морская соль и горячий песок пустынь, сладкая цветочная пыльца. Серёжа ловит перья, что диковинные птицы сбрасывают ему из крыльев прямо на руки, гладит постоянно оловянную низку на шее.       Серёжа находит то, что искал Николай, выполняет какие-то неведомые задачи, о которых ему говорили сны, и с радостным смехом, готовится возвращаться назад. Домой.       Ники в последний раз слышит вместе со звоном серебряного бубенца-сердца шум лесного ручья. А потом колокольчик больше не звонит.       Спустя месяц к отцвётшим вишням прибегает оборвавшая узду вороная лошадь.

***

      Он показался из-за холмов внезапно, спустя ещё один год, лишь на час опережая рассвет. Бросил на ветер диковинные перья и они поплыли прямо к простому дому, запутавшись в отягощённых гроздьями ярких и сочных плодов ветвях вишнёвых деревьев. Звери, обычно резвящиеся в саду, притихли, едва учуяв чужака, и Николай, услышав тишину, сам выходит на порог. Выходит — и ему хватает взгляда, чтобы узнать путающегося ногами в диких травах путника. — Не приютишь ли на день и на ночь, хозяин? — улыбается тот ярче только что вышедшего из-за горизонта медно-алого солнца. Только глаза эти невозможные, болотно-зелёной прозеленью окантованные, совершенно пустые.       Николай кивает. Он, по правде сказать, давно уже только на силе своего упрямства ждёт запропавшего в дальней дороге странника. И вот, будто в награду, он снова стучится в его двери. Почти стучится.       В окне трепещет огонёк догорающей свечи. Николай знает, что тот хочет ему сказать, но малодушно не хочет слышать. Он знает, то перед ним — чужой, не его, не любый, перекати-поле с пустым взглядом и родной улыбкой.       Но Серёжа скитался по неведомым краям, тщетно стараясь вспомнить, ища то, чего он по случайности лишился. Это Николай угадывает, почти интуитивно прислушавшись к голосу сердца. — Где же память твоя, низа оловянных колец? — спрашивает он и отмечает под ресницами напротив отблеск света, — Где же сердце твоё, серебряный бубенец? — целует он потеплевшие пальцы. — Где ж ты был эти два года, путник? — спрашивает у него Николай. — Много где, — смеётся чужой, — Я исходил и горы, и устья рек, и леса, и цветущие долины… Только ошибся ты, хозяин, всего год длилось моё путешествие.       Чужой слышит, как тоскует Николай по потерянному серебряному комочку — тому, наверное, что блеснул однажды в сорочьем гнезде, когда странник прилёг отдохнуть под большим дубом.       Это не память — это знание.       Он почти с рассветом притворяет тихонько дверь, выходя из дома. Мажет ласковым взглядом и тёплым дыханием по безмятежному лицу спящего красивого человека, который, кажется, очень важен, но чужой не может вспомнить: кому и почему. Он снова пускается в путь, стремясь найти то, что утеряно безвозвратно.       Николай просыпается от первой же соловьиной трели и первого солнечного луча. Вчера налетела буря, дождь залил росой травы и вороная кобыла в стойле рвалась на луга, будто чуя неладное. Хозяин оглядывается и понимает, какую беду почуяла лошадь. Он не седлает её, просто скачет за путником, не успевшим ещё уйти далеко. — Ну куда, куда ты собрался! — хватает он чужого — Серёжу, обрубает в голове собственный голос — за плечи, притягивает к себе, обнимает безжалостно, целует беспощадно, — Куда же ты пошёл?       Сбившимся голосом ему отвечают: — Это… Это знание. Знание, что я должен быть здесь, хотя я совсем тебя не помню, — шепчет заполошно Серёжа, — Удержи меня. Не пускай меня никуда, иначе я снова забуду, кто я такой и какая мне нужда в этих перьях, какая в тебе нужда… — Глупый мой… Пока я тебя не забуду — и ты не забудешь, не бойся. Куда ты пошёл? — Сердце искать. — Не горюй о сердце, я скую другое.