Жгучее солнце Тобрука

      "Я слышал множество рассказов и баек о Марселе. Из его уст, из уст его друзей и командиров. О том, как он, будучи еще во Франции, возвращался на базу под утро, пьяный, полураздетый, в сопровождении таких же еле одетых девушек. Не одной, а минимум двух! О том, как он сбегал из-под стражи. О том, что причина, по которой он вообще оказался в JG-27, состояла в том, что к его командиру пришел как-то человек из Гестапо, важная шишка во Франции. И этот человек искал Йохена, потому что тот лишил девственности его дочь. Я слышал и о сбитом самолете в его первую вылазку. И много-много чего еще.              Но эту байку я видел сам. Дело было в феврале, когда Йохен только-только вернулся с побывки. Все дни, что его не было, мне было тревожно. Не подумай. Не потому, что рядом с ним спокойнее. Мы очень редко летаем в четверках вместе. Тревожно было потому, что образовавшаяся в его отсутствии тишина казалась мне жутко подозрительной. Будто внимание всего мира последовало за ним домой, а про нас забыли. Тишина, которая значила, что кто-то где-то что-то задумал. И действительно.              С утра он отправился сопровождать то ли самолет красного креста, то ли итальянскую группу спасения. Я сам не видел. Мы тогда еще спали. Но проснулись мы под сирены. На аэродром напали. Лучший будильник на свете.              Топот дюжины ног, песок поднялся оранжевым облаком, пробегая через которое приходилось задерживать глоток сухого и пыльного воздуха. Полная эскадрилья американцев подлетела к нам. Жуткие штуки эти американские Мустанги, резвые, вертлявые и злые, злость так и сочится от них в воздух, сотрясает его как и сама жара. Даже британцы так не пугают меня, как эти неказистые истребители.              Мы выбежали тогда вытаскивать наши машины из ангара, чтобы срочно взлететь. И я видел его. Желтый 14, шасси уже опущены, закрылки на полную, скорость минимальная. Как распластавшийся селезень, он скользил к полосе, до земли ему оставалось буквально пару метров, и он бы приземлился, оставшись совершенно беззащитным. Какой-то Янк набросился на него, пулями касаясь крыльев. Еще чуть-чуть, и Желтый 14 приземлился бы в последний раз. Но он не приземлился, он вильнул в сторону, поднимая шасси, и взвыл этим праведным, как мне казалось, гневом. Янк промахнулся, а вот Йохен — нет. Первый врезался в песок, взрыл землю и задымился. Стон пуль и грохот взбодрил нас еще больше.              Йохен прогудел над нашими головами, ринулся вверх, в сторону, пока еще двое следовали за ним. Хотели отомстить. Всего пара секунд, горсть пуль, крохотное, совершенно мизерное количество пуль, и второй бандит уже дымил. Мы неслись сломя голову, Нойманн во всю глотку орал на нас, чтоб мы поторапливались. Уже в кабине я увидел, как дымит третий мустанг.              Не знаю, что я тогда чувствовал. Наверное, трепет. До сих пор поверить не могу. Трепет, удивление, гордость. Может немного и зависть. Он делает невозможное, и мне все кажется, что если он может, то и я могу. Больше всего меня будоражит то, что уходя в вираж, он успел поднять шасси. Вручную, в повороте, под обстрелом. Понимаешь?! И при этом он успел сбить троих, троих американцев!              Он был рожден для этой работы. Самолет его слушается, как пальцы рук. А он так хорошо умеет на пианино. Иногда мне кажется, что подбитый он долетает до базы только на силе собственной харизмы. Ему даже двигатель не может отказать. И когда мы возвращаемся, он улыбается так широко и морщит свой красивый нос. Невольно и я стал так делать. Это сувенир, такой осколок звезды, который я подобрал ненароком и буду носить с собой всегда.              Вечером мы сидим у его палатки. Из граммофона льется Румба Азула. Он часто ее слушает, любимая его пластинка. Мы курим, мерзнем в остывшей пустыне и болтаем ни о чем. Мне кажется, что эта песня и этот запах, и его отчетливый, уверенный голос смешиваются в дорогой ликер, который дурит мне голову. Я хочу сидеть здесь вечно, под открытым черным небом, под яркими звездами, которые здесь похожи на снегопад — так много их. Сейчас я счастлив.              Когда мы спрашиваем его о чем-то важном, он вскакивает на ноги, выправляет свои изящные пальцы, встряхивает тонкой кистью руки, чтобы поправить часы, и, имитируя два самолета, начинает объяснять какой-нибудь маневр. Иногда маневр сопровождается звуками, и тогда Йохен кажется мне мальчишкой. Кто бы, конечно, говорил. Я сижу и слушаю его взахлеб. Все мы здесь мальчишки. Нам бы в пору еще писать на заборах гадости и грызть ногти перед экзаменом в университет. Но мы здесь.              Он объясняет свою тактику против Луфбери. Жаль, что не придумали еще такой камеры, которую можно было бы поставить вместо глаза. Стало быть, это влюбленность, ведь я не могу перестать улыбаться. Как глупо и стыдно! Я должен бы бегать за однокурсницами сейчас.              Он садится рядом, довольный своим объяснением. Все мы немного выпили. Штальшмидт, кажется, дремлет прикрыв глаза, сигарета тлеет на его губах. От Йохена веет теплом, и я невольно утыкаюсь в его плечо своим. Как это принято, я могу коснуться недосягаемого человека. Мне кажется, на нем держится весь мир. А если не мир, то по крайней мере вся Африка. Может он и не человек вовсе? Может какой-то дух? Пан или Сатир, проказник из мифологии. Не может человек быть в чем-то профессионалом, и при этом прекрасно знать об этом. Не может быть так, чтобы один обаятельный летчик за четыре года своей жизни нажил столько приключений, что хватит рассказов на лет сто вперед. Либо он врет, либо он не человек. А мы знаем, что Йохен не лжет никогда. Он творит то, что хочет в открытую.              Я сажусь поудобнее, и от того мое колено касается чужого. Случайно, ненароком. Как это глупо! Как глупо стучит мое сердце! Мне ведь страшно и при том так волнительно. А что я должен делать? Отодвинуться? Но ведь он почувствует, поймет, почему я это делаю. Остаться сидеть так? Что он тогда подумает? Заметил ли он вообще мое присутствие? Как глупо и громко стучит сердце, как жарко становится в ледяной пустыне. Я не хочу ничего портить, особенно теперь, когда мы остаемся практически вдвоем. Этот момент я бережно держу в ладонях, сдуваю с него пылинки времени.              Смотрю на него. Он смотрит в небо. Глаза у него прикрыты, брови собраны. Он не улыбается. Думает. Он даже не замечает меня. Это хорошо. Мы сидим в тишине, только изредка вдалеке громыхают взрывы и мелькают поисковые прожекторы. Будто мы за кулисами, отдыхаем до следующего выхода на сцену. Не зря же кто-то придумал называть это все театром военных действий.              У него хороший профиль, правильный, угловатый, у него ровные зубы и прямой арийский нос. Он превосходно смотрится в газетах и на фотокарточках, мечта любой девушки. Все же Йохен очень щуплый. Он много веса потерял из-за болезни и сейчас это заметно, потому что форма на нем висит больше обычного. Здоровье у него видимо всегда было слабым. Наверное поэтому он такой низкий. Меня это беспокоит. Хочется приготовить ему что-нибудь мясное, чтобы он хорошо ел и много спал. Ведь из отпуска он вернулся уставшим. Что-то плохое случилось дома."