Извинение

***

Извинись вновь, знаю, что хочешь, видишь, что моё сердце всегда будет свободно. Так приди же, скажи заветные три слова, а я пойду за любой твоей мыслью, любой твоей правдой, ложью и намерением. Просто сделай это снова.

***

      Я искал его всю ночь, пересматривая фотографии в галерее на старом телефоне, открывал папки и раз за разом натыкался на одни и те же видео, снятые ещё совсем давно. Множество отголосков воспоминаний, разбросанных по всему дому, общие знакомые, мелкие куски отрывочных, но от того ещё более драгоценных событий, сохранённых в моей памяти. Я искал всего, что будет с ним схоже, раскапывая в сердце желание покинуть своё тело, лишь бы стать тем, кто связан с ним не только им, но и существованием своей души.       И вот уже утро. Не то, что идёт после вчерашней ночи — более живое и тёплое, такое, что было несколько лет назад. Красная половина луны, яркие зелёные облака, принимающие формы моих мечт, шёлковый ветер тормошит короткую тёмную чёлку, карие очи направлены к планам. Чувствую, как он лежит рядом на мокрой росистой траве, смотрит в них и боится сторонних мнений. Я бросил бы курить, перестал бы пускать грехи по своим мыслям, лишь бы остаться с ним до самого конца. Вот только пока он искал в чужих глазах хоть каплю света, я пытался не потерять цвет своих.       Всё всегда было тайной: он не оставался после школы, шёл гулять с друзьями, я писал ему его имя несколько раз, пока не получал в ответ блокировку. А после он приходил, звонил, стучался и делал раскаянный вид, говоря простые три слова: «Прости меня, Руслан». Пусть это никогда не было «Я люблю тебя», я всё равно был готов терпеть вечно. Извинение, прощение, ожидание, момент счастья, мнимая надежда, осознание, грусть, злость, отчаяние, ненависть, извинение. Всё повторялось из раза в раз, но каждое мгновение благополучия затмевало намёки на то, что всё повторится. Рыжие волосы, широкая улыбка, смех, похожий на плач, и вот я снова влюблялся, переставая видеть окружающих людей. Серо-голубые глаза отдавали фиолетовым, я растворялся в них, не видя своего отражения, пока из чужого рта вылетали оскорбления. Он был убеждён, что я не прав. Я был уверен, что он передумает, но ещё лучше я знал то, что Кашин не считает правым и самого себя. Нет, я не из тех, кто любит страдать, но стоило промелькнуть его фигуре где-нибудь за гаражами летом, как я сразу срывался и крушил всё вокруг, злясь на весь мир за то, что тот сделал своими законами столь несправедливые вещи.       Ради него я был всем.       Тогда, когда я грустил, не шёл дождь. В самый первый раз в ночном небе было море белых кристаллов, медленно падающих на поверхность Земли крупными цветками одуванчиков. Они огромными снежинками мягко ложились на мою короткостриженную голову, пока мы переходили через Фонтанку по мосту. Тёмно-зелёный забор справа, мигающий светофор, отражающий от себя ядовито-зелёный цвет на знаке пешеходного перехода спереди, мои дрожащие руки по карманам, поворот направо, большой отступ, некогда украшенное цветами здание слева, попытка поддержать разговор… Тогда я был для него другом, которого он только планировал превратить в подобие своего развлечения. Мы долго шли по заснеженной набережной, свернули в ряд маленьких ресторанов, оказались на безлюдном перекрёстке внутри пяти домов, я выдал безумную мысль, он улыбнулся и сказал, что нет ничего страшнее общества. Тогда я облокотился на шершавую стену, достал из кармана пачку сигарет и, вручив зажигалку ему, попросил продемонстрировать, насколько он боится. Мокрые рыжие локоны волнами прилипли к его лицу, строгий взгляд пал на сигарету в моих зубах, руки засуетились, Кашин накинул на нас капюшоны и, вырвав из моего рта табачный продукт, прислонился ко мне вплотную. Редкие прохожие оглядывались на определённо типичную Российскую пару, в которой высокая девушка с широкими плечами размокала в объятиях традиционного парня, пытающегося скрыть её лицо и отсутствие груди от всего на свете. Помню, только скрываясь мы могли оставаться вместе.       Кашин часто представлял на моём месте не того, кем я являюсь. Я никогда не косил под женщин, не вёл себя, как стереотипный Американский педик, не отращивал волосы, не красил ногти, я даже не улыбался чаще одного раза за день, пусть и часто корчил рожицы всем вокруг. Но я не помню ни единого раза, чтобы хвастался кому-то, что я гей. Если спрашивали, я либо уходил от ответа, либо выдавал эти жёсткие три буквы как должное, однако ни под каким видом я не преподносил это как полёт гордости. Не было ни стыда, ни осознания последствий, я говорил правду и зачастую просто уходил, не дождавшись адекватной реакции. И мне было наплевать, всегда было. Я никогда не загонялся из-за того, как я выгляжу в чужих глазах, я принимал всё таким, каким оно было на самом деле, не прикрывая ложью ни себя, ни окружающих. Я не мирился с несправедливостью лишь тогда, когда из-за неё гневался Данила.       Мне было абсолютно всё равно на себя. Я выглядел кем угодно, зная, кем я прихожусь окружающим, не пытался строить из себя натурала, зацикленного на всём, что не приходится обществу педиковатым. Но стоило только начать Дане бояться, как я подхватывал его страх, превращающийся во мне не в обычное боязливое чувство, а в хаотичный поток ненависти ко всему, из-за чего нам приходится прятаться. И просто мечтал быть собой, быть рядом с Даней и быть вместе, будто это всегда было чем-то обычным.       Никогда не получалось. Мы сидели на его кровати у него дома, я разглядывал его синтезатор, пока он закрывал дверь, прокричав своей матери, что у нас важная битва в какой-то игре на старой приставке. Тогда он подходил ко мне и не позволял себе с нежностью рассматривать моё лицо больше нескольких секунд, быстрее снимая с меня одежду. Кашин не желал вставать в принимающую позицию, а я был и не против лечь под него, будучи до безумия влюблённым. Так продолжалось и становилось привычным настолько, что я наизусть заучил фальшивую механику всех боёвок, в которые мы якобы играли, пока его мать сидела в трёх комнатах от нас. Я помню, как Даня приглушал свет, чтобы на стенах оставались лишь наши размытые силуэты. Он быстро сбрасывал с себя одежду, когда я уже лежал перед ним полностью голым, забирался на кровать, склонял голову влево, улыбался и раз за разом поглощал моё тело, на мгновение забывая про то, что у него встаёт только на парней, и иначе он просто не может. Он никогда не причинял мне физического вреда, я попросту не позволил бы ему этого, зато всегда бросал за собой багровые отметины внизу моей шеи. Это делалось не из-за желания показать всем, что я уже занят им, это была попытка оставить мне напоминание о том, что всё обязательно повторится.       Оно и повторялось. Со средней школы, когда я увидел его заинтересованный взгляд на себе впервые, до самого недавнего времени. Он завлёк меня в бесконечно тянущуюся цепь, каждое звено которой идеально отточено со всех сторон, создавая неприступную крепость в каждой своей частице. Кашин знал, что я не дурак, прекрасно осознавал, что я не стану молчать, если он сделает что-то неправильно, и прекрасно понимал, что я в любом случае от него не уйду. Мелкими шажками он привёл всё к этому моими руками. После нашего первого свидания зимой, когда он обнял меня, не дав мне закурить, он стал привязывать меня к себе намертво. Тогда я не понимал, куда это приведёт, я даже не представлял, что то, что он делает, не входит в рамки здоровых отношений. С одной грани на другую, я гнался за моментами счастья. Эмоциональные качели стали победным ходом в мою сторону, который никогда не подводил. Данила пользовался тем, что он привлекателен и интересен мне, давал побыть с собой, блокировал, делал вид, будто забывал обо мне, а потом писал мне ночью или вовсе приходил ко мне под дверь, начиная распинаться о том, как скучал. Он не придумывал глупых отмазок, словно меня кинул в чёрный список не он, а кто-то из его друзей, решивших подшутить над ним и заблокировать всех недавних контактов, знал, что я не поверю. Вместо этого он вовсе ничего не говорил, кроме тех трёх злополучных слов, сразу бросался мне в объятия и не отлипал, пока я не впущу его. И это всегда работало. Я стал жертвой счастья и злости, нагоняющей меня с пущим успехом регулярно по разу в три недели.       Держал всё в тайне. А он отводил меня в маленькие каморки, чтобы поцеловать и долго продержать свой язык над моим, горячо дыша мне в лицо. Брал за челюсть, наклонял в разные стороны, довольствовался тем, что ему хорошо, прикусывал мне нижнюю губу и отстранялся, наслаждаясь моим сбитым с пути сердцем. Ему нравилось вытворять со мной то, чего я и хотел, мне доставляло удовольствие то, что я нахожусь в комфорте рядом с ним. Поэтому каждый такой момент был невероятно ярким, не давая шанса на дальнейшие размышления о том, что так быть не должно. Он был не слишком нежен, зато я был слишком влюблён для того, чтобы мыслить здраво. Мне казалось, что всё под контролем. Я мечтал о том, что когда-нибудь это всё закончится, преобразовавшись в открытый для всего мира поток чувств, где из меня не станут строить девушку, где Кашин перестанет оправдываться перед своей матерью и друзьями, почему он так долго не отвечал на их сообщения. Поймёт, что и те, и другие, спокойно бы восприняли его таким, какой он есть, что все его доводы — не более, чем предрассудки, полученные вследствие стычек его низкой самооценки с желанием уберечь себя от всех сложностей в мире.       И я не предлагал ему светиться на всё живое, я просто не хотел скрываться. Не хотел врать преподавателям про то, что мы помогали кому-то перенести бумаги, не хотел оправдываться перед своими друзьями, глупо приговаривая, что случайно ошпарился маминым утюжком для волос, когда та обернулась на меня с ним в руках, чтобы что-то мне сказать. Я желал спокойно проговорить своей ледяной полу-шуточной манерой: «Мы трахались» и «Он оставил мне засос», а не выдумывать эти жалкие бредни, вредящие моей памяти.       Хотелось просто быть тем, кто не станет прятаться, кого не упрячут куда подальше и не станут прикрывать всевозможными способами, лишь бы его не было видно. Лишь бы другие не подумали лишнего, лишь бы не вышло чего не так.       В такие моменты всегда пахло гарью. Она сопровождала меня ночью, когда я думал не о том дома, она веяла мне под нос, когда я уходил от Кашина в ночи, она слышалась повсюду, стоило мне подумать о безысходности. Я любил этого человека, как бы не мил он не был со мной. Я обожал то, как он играет на своём синтезаторе, я слушал его рассказы, когда он засыпал, я был рядом, когда он с нежностью проговаривал слова о любви ко всему на свете, я всегда был там, где нужно, слыша то, что должен, поэтому любил местами слепо, но искренне. И так же прятался, когда он наказывал мне то делать. Я любил всегда, понимая всё, что нужно, но всё равно давал новые шансы, как бы много у меня их не просили. Я стал зависим, притворился дураком, не смог заставить его поверить в то, что я дурак, но жил так, как хотелось бы по редким вечерам пятницы, утрам вторников и тем моментам, когда Даня был нежен. Я возвращался домой, думая о круговороте своей зависимости, пытался простить себя и постоянно прощал Кашина, пусть и не видел в том никакого смысла.       И он начал подозревать, что все его извинения стали весить в моих глазах всё меньше. Он злился, динамил, осознавал, что сделал себе же хуже, хотел вновь извиниться, понимал, как глупо выглядит, пытался заговорить со мной о важном и нагоревшем, запинался, уходил, а потом писал мне как ни в чём не бывало, скидывал какие-то забавные картинки, извинялся несколько раз подряд и всё ещё не проговаривал своих ошибок, лишь умоляя, что те точно не повторятся. И когда верить ему стало слишком сложно, а количество непростительных поступков перевалило за край, я пришёл в себя и принял окончательное решение — я стёр его из своей жизни, будто бы ничего и не происходило. А он заплакал. Не знаю, наигранно ли, но он рыдал долго и протяжно, проскуливая моё имя под дверью моей же квартиры.       Но мне было уже всё равно. Терпел бы я вечно? Терпел бы, если бы он хоть попытался рассмотреть во мне что-то помимо занятия на определённое количество времени. Теперь же было наплевать. Я оборвал всё резко и под корень: ушёл, удалился из общих чатов, вышел ото всюду, где был на него намёк, забыл и перестал узнавать. И он долгое время не мог понять, что происходит. Сначала он подумал, что я в обиде. Потом вспомнил, что никогда на него я и не обижался, а все его извинения играли совсем другую роль. Тогда он принялся мелькать перед моим носом, назойливо попадаясь мне на глаза. И я смотрел на него в ответ, не находя в этом ничего странного. Я переглядывался с незнакомцем, до которого мне не было дела. Пусть тяжесть на душе порой и придавала мне желания рассмеяться и ступить ему навстречу, пояснив, что это была лишь неудачная шутка, однако пробудившийся инстинкт самосохранения не позволял и улыбнуться. Та боль, которую он причинил мне, не проскакивала на моём лице, зато отчётливо запечаталась внутрь, оставив на сердце огромное клеймо. Данила злился всё сильнее, грозя переступить грань и выдать себя, а после ненавидел ещё больше, виня меня в том, что сам чуть себя не выдал. Но это уже не работало, и каждый раз, простояв возле меня с недовольным выражением и бесконечным потоком оскорблений, вылетающих из его рта, он просто уходил ни с чем. И мне не нравилось видеть его таким. Я знал, если вернусь, то сразу же получу порцию счастья, вновь окажусь любимым и нужным ему. Но потом всё повторилось бы вновь, что отталкивало меня от мыслей о хорошем. Не сбегая, не прячась и не пытаясь пойти на контакт, я стёр его существование из своей жизни и стал жить так, как, не знаю, хотел бы? Нехватка любви и тёплых отрывков света напоминала о себе каждый день, но отгонялась тем же размышлением: «Так будет лучше».       Совсем скоро я нашёл того, кто не требовал от меня ничего. Парень с забавной вечно взъерошенной чёлкой и кучей разбросанных по лицу веснушек. Он учился на другом направлении, изредка пересекаясь со мной в коридоре. Тогда, убегая от пожеланий всего самого наилучшего в свою спину от Кашина, я забежал не в ту аудиторию, где нарвался на уже выбешенного преподавателя по экономике… Или финансам… Или всё вместе. Не важно. Главное, что низкий парень с нахмуренными бровями, пропевший напоследок какую-то несуразицу высоким голосом, вылетел из зала и нарвался на меня, чуть не сбив с ног нас обоих. Прихватив меня с собой, он аккуратно закрыл дверь и, жалостливо простонав, с заметной долей неуверенности протянул мне руку со своим именем, слетевшим с тех же губ, что недавно пререкались с преподавателем. Я слышал негромкое «Илья» и смотрел на разъерённого позади него Даню одновременно. А потом просто пожал чужую ладонь и предложил пропустить следующую пару. Мы уходили из здания университета под долгий, томный взгляд Кашина, упирающийся мне в спину. Всё равно он был не в состоянии сказать мне ни слова при том, в чьём представлении он был со мной никак не связан.       Дружба с первым же пошла на отлично. Илья оказался тем, кто совершенно не похож на Кашина. Открытый, весёлый с поводом и без, яркий. Он показал мне, что всё бывает по-другому. Словно яркий луч солнца, прыгающий до уровня моих глаз, он стал тем, с кем дышать было легче. Я не прятался, гулял с ним у всех на виду, не делил всё на «можно» и «нельзя», делая так, как подсказывает сердце. Мы долго пробыли друзьями. Кажется, слишком долго для тех, кто изначально неловко улыбался и не мог рассказать подробности своей личной жизни, боясь друг друга спугнуть. Илья всё лето отводил взгляд своих зелёных глаз, уводя свои мысли дальше дозволенного, пытался скрывать это, краснел до ушей как ужаленный, поворачивался ко мне обратно и сразу же переводил тему, пусть ни о чём «таком» мы с ним не говорили и до этого. А я искренне хохотал и, привыкнув говорить всем правду сразу в лицо, всё равно решал промолчать, лишь бы лишний раз не смутить его.       Он начал нравиться мне примерно тогда, когда впервые самостоятельно взял меня за руку у всех на виду. Самый разгар лета, сеанс в кино на какой-то детский мультик, на который я согласился пойти только ради того, чтобы побыть рядом с ним подольше. Под невозможно жаркую погоду, пение птиц со всех сторон и гул машин, Илья подцепил меня, чтобы успеть перебежать на зелёный свет светофора. Это была вынужденная мера, я отвлёкся на пролетающий над нами вертолёт, доставляющий воду на место пожара, завертелся и чуть не врезался головой в столб, но он взял мою ладонь в свою, вместо того, чтобы остаться рядом со мной, пристыдить меня за то, что я витаю в облаках и винить меня, ведь мы не успели пройти пешеходный переход в положенное время. Однако так было только в случае с Кашиным. Илья крепко схватил меня, потащил за собой, едва не сбросив меня с ног, и в ускоренном темпе начал добираться до другой стороны дороги, одновременно приговаривая про себя, что «иначе мы просто опоздаем», и извиняясь за то, что так резко дотронулся до меня без разрешения. И по-прежнему продолжал срываться на бег с каждым новым шагом, всё так же держа меня за руку. А я был совершенно не против… Даже после того, как он запнулся, стараясь понять, куда нам идти дальше, а я споткнулся о него и упал, разодрав себе колени об асфальт. Тогда он взвизгнул с испугу, отпустил мою руку, вывернувшуюся под неестественным углом, и в приливе адреналина чуть не поднял меня в воздух самостоятельно. Я же громко смеялся, выслушивая все его эмоции: среди них были и многократные мольбы о прощении, пока я отвисал в непонятном мне состоянии на дороге, и низкотонное хихиканье, когда я не смотрел на него, и просьбы поскорее подать адекватные сигналы моей жизнеспособности. Но внутри меня, отодвигая подальше все сравнения, связанные с тем, чьё имя всё меньше появлялось в моей голове, был лишь намёк на счастье.       В тот день вместо запланированного сеанса в кино я сидел в травмпункте с вывихнутым плечом, а Илья, не зная куда подевать себя из-за стыда, напевал какую-то весёлую песенку, попутно посвистывая птицам снаружи. Из приоткрытой форточки доносился тёплый летний ветер, в разуме крутилась его приятная ушам мелодия, пышные зелёные деревья шелестели своими могучими кронами, а уже ночью на следующий день, я, сидя с огромным куском ткани на всё плечо и шею, услышал звонок в дверь. Подумав, что это Кашин, я оставался неподвижен ровно до тех пор, пока не понял, что Даня больше под мой порог не заглядывает. Тогда, переступая через весь мусор, скопившийся в моей квартире, я подбежал к двери и, мгновенно распахнув её, увидел там заплаканного Илью с тортом в руках. Он плакал потому, что на эмоциях решил, что раз я так долго ему не открываю, то на него в обиде. Его негодование размазалось по лицу, он часто всхлипывал и почти выронил торт из рук, пока лез обниматься. А я, забив на свою травму, постарался открыть руки пошире, чтобы он аккуратно протиснулся ко мне ближе. И Коряков, уткнувшись мне в грудную клетку, всё-таки выронил из рук торт, который я успел перехватить за секунду до катастрофы.       Возможно тогда я наконец понял суть его слов. Я никогда не рассказывал ему про Кашина, тем более о подробностях наших отношений. Но он как-то знал, что до знакомства с ним я не получал в свою сторону ничего абсолютно положительного, поэтому часто говорил про то, что всё может быть по-другому. А я уверовал в это как в последнюю молитву, пустив Илью к себе в душу. Он никогда ничего не просил, ему было достаточно того, что я обнимаю его, как он любил выражаться «со своей высоты». Мне же было достаточно табуретки под его ногами, которую я считал до ужаса смешной, пусть у самого Ильи никогда и не было комплекса из-за роста. Да и не был он низким! Да и табуретка была не нужна. Просто мы оба считали это до звёздочек уморительным.       Рядом с Ильёй мне стало вечно весело. Он, словно открытая всему миру страница прекрасной книги с не менее потрясающей обложкой, приносил радость в любой день недели, в любую погоду и в любом своём состоянии. Он мог сильно болеть, отсылая мне сообщения со смайликами без таковых букв или смыслового содержания, мог сидеть на паре, скидывая видосы с тем, как он пытается не заснуть, а мог стоять возле моей двери с очередной порцией чего-то сладкого. Я никогда не был фанатом тортов, зефира, конфет и прочего, у меня буквально непереносимость лактозы, часто содержащейся во многих сладостях, однако я не мог позволить себе не навернуть их под чистую, когда их приносил Илья. С ним моя честность и прямолинейность пошла под откос, о чём я сначала старался не задумываться. Всё было отлично, всё было лучше некуда, когда я впервые поцеловал его на том же перекрёстке, на территории которого мы гуляли с Кашиным. Я не прятал своё лицо, он не походил на девушку, и я не старался сделать так, чтобы прохожие посчитали его ей. И всё-таки я опять не был собой. Был им, но не до конца.       Мне дали свободу, подарили незабываемые эмоции долгого протяжного счастья и неисчезающего спокойствия, я не скрывался, и Илья не стеснялся меня.       Я чувствовал себя не на своём месте, куда бы я с ним не пошёл. Это было не то же самое, что было с Кашиным. Но я и бежал от того, что было с ним. И всё равно стремился к тем сильным чувствам, что были тогда.       Несмотря ни на что, мне хотелось, чтобы он снова извинился. Не знаю, жажда ли это мести, ведь отношение к нему постоянно варьировалось от ненависти до слепого обожания, вечно перебиваемого моими попытками мыслить здраво, или тоска. Я хотел забыть его окончательно, до безумия хотел взять да стереть его из своей памяти как что-то лишнее, как деталь, которой никогда и не должно было быть в моём механизме, но Кашин постоянно давал о себе знать, нарушая мой план, врываясь в него и смешивая его с гниющими остатками меня же, никак не позволяя отодвинуть мысли о нём хотя бы на второе место. Он перестал считать меня своей временной игрушкой. Я больше не был весёлым занятием, развлечением на час-другой, я стал тем, кого очень хочется вернуть обратно, но сделать это уже было в миллиард раз сложнее, чем в первый. Рассосавшиеся засосы на шее перестали напоминать мне, что всё обязательно повторится, мои желания больше не крутились только вокруг дозы счастья, я стал отстранённее ото всех, кого мог посчитать связанным с Кашиным. Это его и злило, пробуждая всё больше собственнических наклонностей. Вот только никаких мостов связи между нами больше не оставалось, превращая все его «заманчивые предложения» в не более чем очередную попытку выглядеть лучше перед кем-то ещё.       Сложнее стало тогда, когда он решил отвертеться от своего прежнего образа в моих глазах. Он стал нежнее и мягче. Намного, намного мягче, чем был, чем мог бы быть, и чем я когда-либо хотел, чтобы он был. Он больше не обжимался со знакомыми мне девушками у меня на глазах, перестал нажигать по каждому поводу, сбавил агрессию до нуля… И стал делать комплименты, пусть и пока никто нас не видит.       То же самое происходит и сейчас, когда я, выйдя за пределы лекционного зала, собирался пойти домой. Илья слёг с простудой под начало осени, друзья пропали с радаров вследствие появившейся у них «новой жизни», мать уволилась с работы и, по всей видимости, обзавелась себе молодым человеком, с которым в порыве страсти уже которую неделю не выходит на связь, поэтому разбавлять свои будни мне больше нечем. Зато рыжая голова, виднеющаяся из безлюдного прохода между лестницей и другим коридором, спешит разукрасить мне жизнь.       Он идёт в мою сторону медленной походкой, словно подкрадывается. Лучше сказать по-другому: Кашин прекрасно знает, что единственный путь к выходу лежит через него, и мне придётся пройти мимо, чтобы выйти наружу. Если я вообще смогу попасть домой сегодня.       Расстёгнутая куртка, руки, спрятанные по карманам, капюшон, накинутый на выпрямленные рыжие волосы, прямая спина, ровный взгляд прямо в мои глаза. Данила смел только тогда, когда в себе уверен. Или уверен в том, что никто не увидит его таким, каким не должны его лицезреть.       Поэтому он движется навстречу мне неспешно, пока я, подавляя желание замереть на месте, пытаюсь как можно быстрее оставить его позади. Но вот он уже в паре метров от меня, а я неосознанно сворачиваю ближе к стене, чтобы пройти так, как я точно не задену его ненароком. А он резко разворачивается в мою сторону и, преградив собой путь, оглядывается на аудиторию позади меня. Преподаватель отошёл оттуда ещё несколько минут назад, все из этой части университета давно разошлись по своим делам. Никого нет ни сзади, ни спереди.       Не замешкавшись, я чётко и весьма ясно огибаю его и продолжаю свой путь к лестнице, однако по спине проскальзывает чужая рука. Точнее, пара пальцев, поднявшаяся от самого копчика до моей шеи. Дрожь расходится по всему телу, мышечная память отдаёт в голову несколько точных выстрелов. Вдох, выдох, ещё один выдох, и в лёгких не остаётся кислорода. Я переступаю с ноги на ногу, пытаясь найти глазами хоть что-то, за что можно зацепиться, однако чужой бархатный голос над моим ухом обгоняет все мысли.       — Красивый, — нашёптывает Кашин позади.       Я пытаюсь вновь выпрямиться и зашагать дальше, но его присутствие сильно усложняет эту задачу. Для всех мы незнакомы, для моей жизни он больше не имеет никакого значения. Всё это позади, что бы он ни делал. Так и должно оставаться.       Однако сердце, выпрыгивающее из грудной клетки, считает слегка иначе. И вновь хочется оглянуться, увязнуть в его объятиях, пойти к нему домой, смирившись с этой строгостью и душевной жесткостью, и… Предать Илью, который доверил мне всего себя.       Нет. Я обязан думать иначе.       Резко сделав шаг вперёд, я сбрасываю чужую голову со своего плеча и ухожу от рук, пытающихся зацепиться за мою талию. Я слышу, как скорые шаги приближаются вновь, но продолжаю движение. Врезаясь в окна, на улице опять шуршит листва, птицы давно улетели куда подальше, небо серое и грозное. Всё намекает на то, что мне нужно скорее оказаться дома, взять по пакету конфет в каждую руку и пойти к Илье. Неважно, что он болеет. Я лучше заражусь, но позабочусь о нём, нежели останусь здесь, в угасающем уголке моей памяти.       — Он никогда не даст тебе того, что могу дать тебе я.       Мягкий голос позади неожиданно сменяется на хладнокровный, оставив в себе фальшивые нотки нежности. Я застываю прямо перед лестницей, веки подёргиваются, руки отчаянно хватаются за перила. Это не манипуляция, а озвучивание фактов. Ведь я знаю, что он прав.

***

      Я открываю его квартиру своими ключами. Вернее, доверенной мне копией. Илья сделал её специально для меня, даже не сказав об этом владельцу.       Внутри стоит запах заваренного лекарства, духоты и влаги, осевшей на потолке. Я пробираюсь сквозь разбросанные ботинки, оставив свои аккуратно лежать на коврике в прихожей. Повесив куртку и дойдя до кухни, кладу на стол пакет с конфетами и встревоженно закусываю губу, увидев градусник на выключенной плите. Илья свалился с чем-то серьёзным.       Включив чайник, недолго лажу по холодильнику с осознанием того, что этот разгильдяй сегодня, как и вчера, да как и позавчера… Не удосужился съесть и крошки. Понять его, конечно, можно, но я бы не хотел, чтобы он помимо всего прочего начал ещё и терять вес.       Поэтому, разогрев суп на мясном бульоне, который мы заказывали несколько дней назад и так и не съели, я переливаю его в большую тарелку и отправляюсь в спальню Ильи. Здесь, помимо моря раскиданных бумажек и завешанных от света штор, обитает и сам «раскалённый монстр», начавший смахивать на полноценного дракона ещё сегодняшней ночью. Он, укутавшись всеми возможными одеялами и простынями, заметно подрагивает в своей пещере, взмывающей вверх-вниз каждую миллисекунду.       — Спишь? — тихо произношу я, увидев навострившиеся в мою сторону уши. — Не спишь.       Подойдя к кровати вплотную, я осторожно присаживаюсь на край и свободной рукой приподнимаю конец одеяла, загораживающего лицо Ильи. Высунувшаяся из-под своего укрытия горящая мордашка еле раскрывает глаза, жалостно опустив брови. Ещё секунда, и он бы вскочил с места, повиснув на моей шее, но слабость в теле не даёт ему и передвинуть ногу.       — Температура всё не спадает? — вопрошаю я, получая в ответ еле заметное кивание головы. — Уже пил жаропонижающие?       Я вижу, как Илья пытается приподняться на локтях, чтобы хоть как-то раскрыть свои лёгкие и начать говорить, однако вмиг уплывает обратно под тонну одеял и закрывает свои плечи, успевшие замёрзнуть за считанные мгновения. Подскочив с места, я кладу суп на компьютерный стол и, приподняв шторы, открываю окно на проветривание. Духота, повисшая в его квартире, просто невыносима. И, как бы я не хотел того делать, мне придётся лишить Илью его убежища… Иначе температура никогда не спадёт.       Подойдя обратно, я по-доброму улыбаюсь зелёным глазам и под их взгляд начинаю стягивать с парня по одеялу, перекладывая их ему в самые ноги. Начав крутиться, Илья всем своим видом показывает, насколько ему холодно, но я продолжаю откладывать вещи от него подальше, оставив в тепле лишь ноги. Присев рядом, перехватываю его руки, лениво пытающиеся натянуть одеяло обратно, и, сняв с себя толстовку вместе с футболкой, ложусь рядом. Теперь на кровати остаётся лишь сгорающее заживо тело Ильи в одних трусах и носках, да я без торса, служащий ему кусочком тепла, который он мигом обхватывает со всех сторон.       Огненные руки окутывают меня всего, одна нога закидывается поверх моих, но я лишь усмехаюсь, поцеловав его в лоб. Подложив своё плечо ему под голову, чувствую, как жар медленно перетекает на меня, охлаждая самого Илью. Тот же мирно прикрывает глаза вновь, начав охрипшим голосом пытаться нашёптывать слова благодарности. И я мотаю головой, давая ему понять, что мне то не нужно. По крайней мере, сейчас, когда я желаю лишь того, чтобы он поскорее поправился.       Я прикрываю веки вслед за ним, превращаюсь в полноценный обогреватель для парня, уцепившегося за меня намертво, и оказываюсь совсем не там, где должен быть. Его слабый силуэт виднеется вдали, но он не тот, кто имеет право приходить ко мне во сны. Рыжие волосы, мягкая, ничем не нагруженная улыбка и светлый взгляд сине-серых глаз. Он притягивает меня к себе и шепчет одни и те же три слова снова и снова. Но это не «Прости меня, Руслан».       А я вновь не ощущаю ни над чем контроль, угасая в пучине собственных размышлений. Я проснусь и опять всё запомню, осознавая, что мои мысли никуда не исчезнут. Тогда Илья посмотрит на меня с счастливой гримасой на своём лице, без слов скажет, что невероятно меня ценит, даст насладиться никуда не испаряющимся спокойствием возле себя, а потом я засну вновь и пойму, что мне приснился не он, а Даня.       И я ничего не смогу с собой поделать, приветливо улыбнувшись ему в ответ, ведь иногда лучше утаить правду, засунув свою прямолинейность куда подальше. Я не назову это обманом, скорее недосказанностью, которая обязательно выльется наружу позже.       А потом всё повторится вновь.       Распахнув глаза, оказываюсь в той же комнате с завешенными шторами, но уже более чистым и свежим воздухом, и Ильёй, распластавшимся под моим боком. Я дотрагиваюсь до спящего него, понимая, что температура спала, а потом перевожу взгляд на зашторенные окна. Чувствую, что за ними уже царит ночь.       Приподнявшись, надеваю на себя футболку, а сверху и толстовку. Илья проснётся утром, рассосёт таблетки от боли в горле, лежащие у него на столе, обязательно съест суп, после того как разогреет его вновь, и напишет мне «Спасибо за конфеты». Но пока я один, и никто точно не сможет прочитать мои мысли, я позволю себе подумать о другом.       Дойдя до прихожей, я обуваюсь и, захватив свою куртку, покидаю чужую квартиру, закрыв дверь на замок. Спустившись по лестнице, пару секунд смотрю на потухший в конце коридора свет и покидаю здание, очутившись на холодном осеннем пространстве. Всё вокруг на удивление не кажется мерзким или неприятным, даже потрёпанные листья, разбросанные по земле не сливаются в одну отвратительную кучу, аккуратно ложась по асфальту огромными узорами.       Я достаю пачку сигарет и совершенно не понимаю, что мне нужно. Я не хочу возвращаться к тому, что было до этого. Илья лучше. Лучше во всём. Он добрее, он веселее, он не закрывается от всех, лишь бы его не посчитали «не таким», он более понимающий, открытый… Он слишком стабильный, пусть и до невозможности интересный.       Опершись на одно из ограждений, разделяющих дом Ильи от всего остального мира, я щёлкаю зажигалкой на конце сигареты и закуриваю. Облокотившись на решётку спиной, направляю трусливый взгляд своих глаз в пол.       Мне стыдно осознавать, что я рассчитан под другое. Я заточен на болезненные страдания от непонимания, я привык к Кашину, как ни к чему более, и я не могу его забыть, как бы сильно мне не нравился Илья. Я не создан для того, чтобы быть с ним из раза в раз.       В отличие от Дани.       Я не знаю, кто из нас потащился друг за другом первым. Учась сначала в одной школе все одиннадцать лет, мы «по счастливой случайности» поступили в один и тот же университет, оставшись в одном и том же городе, в одном и том же месте, где его дом стоит напротив моего. Всё являлось бы совпадением, если б я не любил его.       Я хотел бы знать, почему я связан с ним. Возможно, он привязал меня к себе самостоятельно, возможно, я всё-таки был глуп, позволив ему сделать это. А может, это просто слишком сильная, затянувшаяся привязанность из-за того, насколько нездоровыми всегда были наши отношения. Я был воспитан Кашиным методом кнута и пряника, вернее, полного игнорирования и внимания, которое хотелось получать вечно, однако дозировку распределял не я, а Даня. В этом и заключается проблема? В том, что он последняя тварь, что манипулировала мной с самого нашего знакомства? Нет, определённо нет. Так бы я думал, если б не провёл с ним столько времени. Кашин — нечто большее, чем не дающий мне спокойствия человек. Он — запуганный общественным мнением член такого же общества, в котором ему приходится действовать так. Это не оправдание, скорее пояснение, почему я всегда прощаю его, не обижаясь вовсе.       Он любит меня. В ином случае ситуации, возникшей между нами, не состоялось бы вовсе. Нельзя преследовать на постоянной основе кого-то так долго лишь для себя самого. Кашин привлекателен, относительно смел, умён и общителен, он давно нашёл бы мне замену, если бы того захотел. Но он продолжает бежать следом, добиваясь того, чего хочет. Он делает это не для того, чтобы похвастаться этим своим друзьям, не для чувства собственного превосходства, потому что он не псих, он действительно озабочен мной так же, как и я им. Просто его любовь проявляется иначе.       Даня не способен показывать свои эмоции и чувства такими, какие они есть на самом деле. Он боится предательства со всех сторон, постоянно думает о том, что про него могут сказать, до смерти боится где-то ошибиться, ведь он точно покончит с собой после того, как у него что-то не получится. Нет, если у него просто что-то не выйдет, он продолжит жить дальше… Но Кашин обязательно убьёт себя и всех вокруг, если кто-то увидит то, как он «ошибается». А загвоздка в том, что как таковой ошибкой он считает почти всё. И вечно бежит, перепрыгивая через всё подряд, страшится не только посторонних, но и меня. Да и себя тоже. Поэтому вечно ищет света в чужих глазах, якобы показывающего ему в каком направлении стоит двигаться.       Мне стоило бы забыть о нём. Но как сделать это, если он постоянно маячит перед глазами? Перейти на заочное обучение и закрыться дома? А может, переехать к Илье и забрать документы вовсе, забив на обучение и просьбы матери получить высшее образование? Напиться? Самый простой вариант кажется наименее действенным, зато, опять же, самым доступным.       Я отхожу от ограды и, затушив сигарету, выхожу со двора на набережную. Слева серый забор из профнастила, загораживающий реконструируемое здание, справа несколько мелких продуктовых, стоящий возле ворот двора разрисованный мини-грузовик, несколько людей с бутылками в руках, что сидят на скамейке перед рестораном. Справа дорога домой. И, кажись, ветер, дующий в ту сторону, намекает, что будет лучше отправиться именно туда. Лечь спать под грохот неба и гул проезжающих машин где-то снизу, а потом проснуться утром после очередного сна с участием Кашина и отправиться к Илье, невинно смотря ему в глаза. Есть ещё, конечно, вариант прыгнуть в реку… Но, нет, лучше напиться.       Свернув налево, я дохожу до моста и, перейдя через него, проскакиваю в первый же попавшийся поворот. Пройдя сквозь небольшую арку, заглядываю внутрь и счастливо улыбаюсь, заметив популярную сеть баров. Сразу же пристыдив себя за такую бурную реакцию, делаю шаг вперёд уже с каменным лицом. Я поднимаюсь по небольшой лестнице и, открыв дверь, начинаю улавливать ушами заводную музыку. Спустившись, ступаю на красно-оранжевый ковёр и приспускаю с плеч куртку, оставив ту висеть на уровне локтевых костей. Приглушенный тёплый свет, ретро стиль и соответствующее «старому времени» музыкальное сопровождение. Именно под этот «английский вокал» с растягиванием каждого слова на двадцать секунд и более я сажусь в самый угол на бордовый диван. Взяв с деревянного столика меню, удивляюсь тому, что людей вокруг меня от силы десять штук. Обычно в ночное время в этой сети сидят целыми университетами или корпоративами, сейчас же я наблюдаю только две компании из четырёх человек сбоку да два одиноких мужика возле барной стойки. Так даже лучше, не придётся выслушивать сто и один возглас в попытках посторонних перекричать друг друга.       — Ночь добрая, вам что-нибудь подсказать? — произносит внезапно появившаяся возле официантка.       Я недолго смотрю на её волнистые блондинистые волосы чуть ниже плеч и наугад тыкаю в меню, предварительно выбрав раздел с некрепкими напитками. А может, я тыкнул в какой-нибудь коньяк. Без разницы, здесь никогда не продают чего-то сверхдорогого. Максимум отвалю сегодня пятёрку, да и Дьявол с ней! Может, хоть так…       — Вас поняла, — кивает девушка, с интересом разглядывающая моё лицо, пока я рассматриваю деревянный стеллаж недалеко от себя.       Пластинки, старые газеты, советский плакат с неразборчивой потёртой надписью. Вероятно, он имеет антинацистский посыл, ну, судя по тому, как оружие у явно русского человека направлено против тухленького мужичка с тряпочной наклейкой свастики на рукаве. Мерзость да и только. Благо хоть в настоящее время не часто сталкиваешься с подобными личностями. Не считая тупорылых школьников и лиц, что не выросли из того, чтобы «по приколу» везде рисовать нацистскую символику. Ну, и меня.       Отведя взгляд от плаката, припадаю к своему телефону, заранее положив тот на столик. Ни новых сообщений, ни уведомлений на почту об отчислении. Казалось бы: жизнь удалась! Вот только на обоях стоит счастливо улыбающийся Илья, а первый контакт, появляющийся у меня перед лицом, когда я открываю экран — это Даня Кашин. Не очень хорошо как-то получается. Живя уже другой жизнью, я вспоминаю об отголосках прошлой чаще, чем живу новой.       С Ильёй я буду вечно. Я чувствую это по тому, как сходятся наши характеры, как он добивает мои шутки, как моё сердце бьётся рядом с ним. Мне нельзя обманывать того, кого я люблю, и кто ставит себя в любое, даже самое невыгодное положение ради меня. Но не могу и противиться себе, пытаясь усидеть на двух стульях разом. Хотя стул под названием «Даня Кашин» я и отодвинул от себя как можно дальше. Бред. По-моему, мне не нужен алкоголь, чтобы составлять эти глупые аналогии.       Однако официантка, принесшая мне стакан, об этом не подозревает. А я выпиваю его несколькими подходами, забыв про то, что желудок по-прежнему пустует. Урчание живота добавляет свои нотки в ретро композицию, скользящую по ушам чем-то уже противным. Я сжимаю пустой стеклянный стакан крепче и нехотя разглядываю в нём своё пред-пьяное отражение. Подозвав официантку вновь, заказываю уже другое да бутылку газировки. Завтра будет хреново. А будет ли завтра? Зачем я делаю это сейчас, если завтрашнего дня может и не быть? К чему бы мне заливать в себя алкоголь, если бы завтра всё-таки наступило? Почему оно может не наступить? Что?       Нахмурив брови, смотрю уже на рассасывающуюся компашку неподалёку. Ребята, накинув свои куртки, оглядывают меня и пару таких же жалких на вид мужиков с сочувствием, а после покидают заведение. Официантка подходит к столу, улыбается оставленным чаевым и сразу же уносится с ними к электронному счётчику возле бара. Всё такое же, как было бы в реальности. Забавно, а это ли не реальность? Я же всё чувствую! И я обязательно выберусь из своей шкуры, когда-нибудь обязательно. И тогда я буду с Ильёй.       Тогда всё точно будет хорошо, он переедет куда-нибудь подальше от центра, желательно ко мне, мы заживём своей потрясающей молодой жизнью выпускников экономического университета и построим себе дом где-нибудь в области. Я буду работать, он станет ещё счастливее чем прежде, я смогу засыпать и просыпаться рядом с ним в абсолютном спокойствии. Заведём себе кота. Нет, двух котов. Одного бело-серо-коричневого и доброго, что будет вечно проситься на руки и строить глазки, а другого злого, но невероятно пушистого, чтоб он царапал хозяев похуже чем незнакомцев. Но нет, я не дам ему навредить Илье! Пусть лучше меня хреначит. Илью, нет. Никто не посмеет его ранить.       Даже я сам.       Значит нужно рассказать ему всё, как оно есть, пока не стало хуже. Он примет меня любым и поможет. У него будет серо-белый кот с мягкими ушками.       Я ненавижу Кашина. У него нет ни кота, ни спокойствия, ни экономического образования.       Но сейчас я больше презираю себя за то, что маячу меж двух огней как ошпаренный и не знаю, возле кого именно смогу потушиться. Скорее, не понимаю, кто сможет зажечь меня вновь и удержать при себе. Я не изменщик, я просто запутался. Я ведь не изменяю Илье, если мне снятся сны с Даней? Нет, это же моё подсознание, я не могу контролировать его в полной мере.       Мере. Смешное слово.       Я устало поднимаю взгляд на всё тот же стакан. Возможно, я не заметил, как выпил больше, чем должен был. А должен ли я вообще кому-либо что-то? Не должен! Никому! Кроме Ильи. Я его люблю. Так нежно, мягко, как всегда мечтал любить кого-то и получать то же самое в ответ.       Мне уже пора домой.       Не знаю, как оплачиваю второй счёт, даже не высунув карту из кошелька, но довольная девушка отходит от меня всё к той же барной стойке. Закрывать счёт и смотреть, какой процентик перепал ей? Вот дура. А почему дура? Не знаю.       Хочу к кому-то, кто меня любит.       Илья заболел и спит, а кто ещё меня любит? Мама? Любит. Папа? Не помню, был ли он у меня вообще. Друзья? Они давно уже погрязли в переписывании лекций и своих новых друзьях. Кашин? Я не знаю, где сейчас Кашин и что с ним, но он меня тоже любит. Сильно, прям так сильно, как я бы прописал ему в нос. Жаль его. Значит не прописал бы. Но хочется, очень хочется! Позвонить ему и попросить забрать себя, хочется. Но нельзя. Тогда я точно совершу какую-нибудь глупость, а он воспользуется ей, и я опять зависну в мёртвой точке. Придётся оправдываться перед Ильёй за то, что я поганая тварь, что держит в себе один огромный секрет в виде рыжей занозы в сердце. Такого бы мне не хотелось…       И что делать? Что. Мне. Делать. Что?       Что?       Я дёргаюсь от внезапного сообщения, пришедшего мне в карман толстовки. Оглядываясь по сторонам, понимаю, что я стою на улице. Ни намёков на то, как я здесь оказался, ни заполненных пробелов в памяти. Что ж. Имеем то, что имеем.       Передёрнувшись из-за холодного ветра, поддувшего мне прямо под куртку, пытаюсь нащупать телефон. Еле вытащив того двумя подмёрзшими пальцами, принимаюсь судорожно проводить по экрану, но тот всё никак не хочет узнавать моё лицо и давать доступ. Мразь! Гнида! И Данила тоже падаль! Пишет, что хочет встретиться? Да я на одном месте все его предложения вертел! Я люблю его до безумия. Давно уже, если подумать. С ума сошёл. Я.       О, Мойка.

***

      Утро встречает меня непривычным для глаз ярким светом. Я щурюсь, пытаясь понять, где нахожусь и попутно радуюсь тому, что сегодня выходной. Это я понимаю по дате, отобразившейся на экране телефона, лежащего прямо перед моим боком. Снизу висят непрочитанные сообщения, а лежу я каким-то хреном на полу своей же квартиры под настольной лампой, которая непонятно как переместилась с рабочего стола прямо к моей голове. Отрубив её из розетки, долго пытаюсь прийти в себя. Поднявшись с места, закрываю настежь распахнутое окно и отправляюсь согревать свои обледеневшие за ночь руки в ванную. Подставив их под горячую воду, плавно перевожу взгляд с них на свою морду с хроническими синяками под глазами. Несчастная, зато симпатичная. Ну, хотя бы цену я себе знаю.       Поэтому, наверное, и не отправился вчера на прогулку с Кашиным. Пусть сообщений тот наслал с полсотни.       Их я считаю сейчас, изучая каждое. Ни приказов, ни стука в дверь, он пишет о том, как ему было хорошо рядом со мной и заканчивает простым «Надеюсь, тебе тоже». А потом присылает мне адрес с забавной картинкой белого кота, сложившего лапки в подобие молебного жеста. И получает в ответ на это игнор. В прочем, как и всегда, ну, в последние месяцы, ведь я больше по таким правилам не играю.       Выйдя из чата с Кашиным, я захожу в переписку с Ильей с грустной улыбкой. Помимо неоднократных «Спасибо», замечаю кое-что действительное новое. Идиот! На главную страницу, Дьявол, Илья! Вот кто настоящий кот, дошедший до того, чтобы поставить самого себя на аватарку. Точнее… Поставить черно-белого котёнка с тёмными точечками на морде, напоминающими человеческие веснушки на лице. Кот поставил кота себе на изображение профиля, пока я в стельку пьяный шатался по городу. Зато теперь я точно знаю, что ему лучше.       Я отправляю ему короткое «Скоро буду» и на всякий случай перепроверяю чат с Кашиным. Интересно, он реально думал, что я приду? Или и не пришёл на место встречи сам, поняв, что его идея была бредовой в корне?       Просмеявшись с того, что даже пьяное сознание в одиночестве мыслит трезвее, чем то, что искажается при виде Кашина, я откладываю телефон на стол и начинаю искать чистые вещи. Улыбка резко пропадает с лица, я зависаю со сменным бельём в руках напротив шкафа.       А если бы он пришёл? Если он пришёл и ждал меня. Сколько бы он ждал? Он ушёл сразу, поняв, что я не собираюсь бежать к нему на всех парах или остался там на всю ночь? Что, если Даня стоял там до утра, выискивая мою фигуру среди прохожих?       Собственное выражение лица зависает в неоднозначной эмоции.       Хотел бы я сам того, чтобы он ждал там меня?       Я резко захлопываю шкаф и, отогнав мысли, сбрасываю с себя уличную одежду. Дошагав до ванной, запускаю стирку и встаю под горячий душ, зачем-то всматриваясь в свои руки и воду, что всего за пару мгновений достигла уровня моих щиколоток. Мыльные разводы складываются в разнообразные узоры, переплывая от слива к противоположному концу ванной и обратно. Пар, повисший внутри, оседает каплями на стойке для душа. Быстрее к Илье.       Выскочив из ванной, оставляю ручную лейку валяться на её дне. Впрыгнув в нижнее бельё, с горем пополам натягиваю на мокрое тело чёрную футболку, широкий однотонно белый свитер с оборванными рукавами и узковатые тёмно-синие джинсы. Мне пора перестать думать, пока я не зашёл слишком далеко.       Стоит только моргнуть, и я уже стою за пределами своей квартиры, проворачивая ключи в замочной скважине. Шаг назад, разворот, спуск вниз. Выход наружу, пасмурное небо, от нечего делать я всматриваюсь во всё подряд, пока взгляд опять не утыкается в телефон. Подключив проводные наушники, уже не понимаю, зачем то сделал, ведь настроения на музыку нет вовсе. Голова болит. И будет болеть ещё сильнее, если я не прекращу думать о Кашине.       Надо удалить всё. Всё. Вообще всё! Переписки, фотографии, голосовые сообщения, нужно избавиться и от них. Как можно быстрее, прямо сейчас, срочно.       Я открываю экран и мгновенно нахожу любимое видео с Данилой. На нём мы вместе сидим в парке, обсуждая будущее. Тогда я записывал это видео лишь для того, чтобы показать ему, как меняется его интонация, когда он начинает говорить обо мне, сейчас же я знаю каждое его слово отсюда наизусть. Но рука так и не притрагивается к кнопке «удалить», судорожно ходя вокруг да около. Я должен принять решение, от которого будет зависеть не только моя жизнь, но не способен совершить даже вспомогательные шажки к своей цели. Я жалок, определённо жалок. Поэтому я нажимаю на экран лишь для того, чтобы видео начало проигрываться.       Чужой монотонный голос об учёбе с первых же секунд становится чутким и мягким, когда я начинаю спрашивать его о себе. Прямо мне в уши Кашин шепчет, что я ему приятен внешне, поэтому он не против, чтобы я держался возле него. Я продолжаю его слова своими, произнося изъезженную мысль, как сильно его ценю. А он отворачивается и, положив свою голову на мои колени, прячет взгляд в плитку под нами. Передо мной поздний вечер предзимнего Финского Залива, справа огромный флаг СССР, ещё дальше от него флаг Российской Империи и небоскрёб, под этим углом чем-то похожий на звезду, чьи оставшиеся концы спрятались глубоко под землю, оставив на поверхности только пик и две треугольные части. Под ногами нет почвы, лишь песок в полтора метрах от обуви. На берегу лежат засохшие водоросли, ветки и множество камней, кирпичей и крупных кусков асфальта. Кашин резко подрывается с места, спрыгивает с перегородки набережной, приземлившись чуть ли не на колени. Я забываю выключить видео, убрав телефон в карман, так же неаккуратно спрыгиваю следом за Кашиным и смотрю на растворяющийся на горизонте туман. Потом идёт снег, а затем он, оглянувшись по сторонам, целует меня в шею под шум прибрежных волн.       Я не могу удалить это из своей головы, что бы я ни делал со своим телефоном.       Подняв взгляд, понимаю, что стою уже напротив квартиры Ильи. Не знаю, куда пропала фаза автобуса и как всегда доброй контролёрши, но, подтянув ключи, я убираю наушники куда подальше, отворяю дверь и натыкаюсь на чужое жалобное поскуливание со стороны спальни. Илья не спит, но, кажись, вставать с места не желает. Хотя, скорее, не может. А я и не собираюсь его мучать, мгновенно разувшись и последовав на чужой зов.       В его комнате прохладно, свежо и приятно. Илья сидит на кровати с ноутбуком, поджав под себя ноги. Он встречает меня радостным взглядом, показывая пальцем на своё горло. Готов поклясться, я бы не смог даже глаза открыть в его состоянии, а этот придурок уже выучил язык жестов лишь для того, чтобы болтать со мной. Подцепив со стола таблетки, что снимут раздражение и избавятся от вредоносных бактерий, засевших в горле Ильи, я передаю их ему и улыбаюсь, заметив, что он всё-таки съел суп.       Больно думать о том, что меня он ценит больше, чем себя самого.       Резко упав на кровать рядом с ним, отпихиваюсь от попыток себя отогнать. Вчера Илья был не в состоянии думать вовсе, зато сейчас очень активно мотает головой в разные стороны, прося меня, чтобы я не задерживался у него подолгу. Он не хочет, чтобы я заболел. Я не хочу оставлять его одного. Либо сам не хочу остаться один. Чёрт.       — Температура, как я заметил, спала, — саркастично протягиваю я, отбиваясь от слабоватых намерений Корякова спихнуть меня с кровати.       Ленивый удар прилетает мне под бок, и я наконец меняю позу, перекатившись с живота на спину. Размякнув на его кровати в позе звезды, пытаюсь взглядом найти того, кто так отчаянно пытается не «надышать» на меня вируса. Чувствую, что Илья вытаскивает свои ноги из-под себя и уже хочет начать выпинывать меня ими, как я хватаю его за колени и, потянув те на себя, оказываюсь зажат между его ляжек. Ну, макушка упирается ему в яйца, а левое ухо нащупывает член, но лучше о том не думать. Более интересно наблюдать за раскрасневшимся лицом и летящим мне в нос кулаком. Перехватив руку Ильи, я проскальзываю к его плечу и тяну его на себя. Моё лицо в сантиметре от его смущённого выражения, он застывает на месте и судя по всему перестаёт дышать, уставившись глазами в мои. Отпустив его предплечье, кладу обе своих ладони на его щёки и, пододвинув его голову вперёд, аккуратно целую чужие губы. Его колени подрагивают, пока мои смирно свисают с конца кровати. Перевёрнутая в моём видении мордашка жмурится, хмурится и с секунды на секунду начнёт кусаться, но всё равно отвечает на поцелуй. На губах Ильи вкус мятных леденцов. Он смешивается с перегаром, исходящим от меня, и становится похож на приторные духи с помесью чего-то мерзкого. Горько, жарко, но приятно. Главное, что Илья не чувствует ни запаха, ни вкуса, ни моих мыслей.       Разорвав поцелуй, Коряков трясёт своими ладонями с напряжёнными пальцами надо мной, будто играется с котом. И вместо того, чтобы начать кусаться, я прикрываю веки, поворачиваю свою голову в его ляжках и выдыхаю тёплый воздух во внутреннюю часть его бедра. Смущать его — одно удовольствие.       Пока чужая рука не перемещается на твою шею, начиная шуточно-злостно тебя придушивать.       Тогда возвращаются нежеланные воспоминания о том, кто делал это не в шутку. Юмор растворяется в осознании, что я был не против того, что Кашин делал со мной это.       Распахнув глаза, нахожу Илью уже на другой стороне кровати. Он, пережевав конфету, кидает скомканный фантик на стол и поднимает руку в жесте «Выметайся, пока я добрый». Рассмеявшись, не знаю, искренне ли, я встаю с постели и кидаю ему воздушный поцелуй на прощанье.       — Выздоравливай скорее, — произношу я, указав ему пальцем на таблетки и сиропы, валяющиеся возле маленькой тумбы.       А он, высунув язык, показательно утыкается в ноутбук вновь. Но я то знаю, что краем глаза он всё равно наблюдает за моей исчезающей фигурой. Я же, дойдя до кухни, приступаю проверять чужие запасы еды. Выкинув испортившиеся продукты, включаю чайник и, напоследок заглянув обратно в комнату к Илье, со спокойной душой принимаюсь обуваться. Илья не позволит остаться у него надолго, пока он болеет. Значит придётся занять себя чем-то другим. Опять пить? Пить? Опять.

***

      Утро второго выходного начинается почти что так же, как и у первого: я просыпаюсь на полу своей квартиры с лампой напротив глаз. Задумываться над тем, почему пьяному мне всегда приспичивает окружить себя светом перед сном, не даёт одна большая несостыковка. Скорее, проблема, нет, ошибка, влекущая за собой неминуемую смерть.       Кашин написал мне опять, и в этот раз я зачем-то ответил. Его новое предложение встретиться вчера провисело в чате не более получаса. Впервые за всё это время я ответил ему.       Я беру все свои слова о здравомыслящем себе обратно. Я идиот, я полнейший идиот. Не важно, что я отказался прийти, важно то, что я ответил ему. Я в принципе не должен был этого делать! Теперь он чужой мне человек, вдруг он подумает, что я решил пойти на сближение? Сука, почему я не мог просто проигнорировать, как делаю то всегда?! Мрак, ужас, разочарование. Полнейший, к Дьяволу его, обречённый позор.       Благо хоть в ответ ничего не пришло. Но он прочитал его! И больше даже в сеть не заходил. Может, моё «Ни вв в жизнnbи» и вправду сработало? Не думаю. Я больше вообще не хочу думать!       С горем пополам встав с пола, еле подавляю головокружение. Локти затекли, бошка раскалывается, приступ рвоты подступает к горлу кисло-ядовитой слюной. Пить второй день подряд на пустой желудок — плохая идея. Поэтому, поставив телефон на зарядку, я дохожу до ванной. Я нагибаюсь над толчком и, вставив два пальца в рот, делаю то, что должен. Ходить как живой мертвец остаток дня нет никакого желания.       Отпрянув от унитаза, мигом поворачиваюсь к раковине. Широко открыв рот, высовываю язык и стараюсь не дышать вовсе, пальцами соскребая с него тянущуюся слюну, больше похожую на слизь. Но насморк мучает меня не столь сильно, сколько урчание в животе или противный запах, исходящий из глотки. Поэтому, сбросив с себя все вещи, решаю сразу залезть в душевую кабину и почистить зубы там. Я найду чистые вещи позже, сейчас, раскисая под тёплыми потоками, хочется просто отпустить всё разом и попробовать не выблевать свои внутренности ещё хотя бы три минуты. Закрыв глаза, начинаю намыливать голову. Честно, было б лучше, если бы с серыми комочками пыли из неё вымывались не лучшего света соображения. Но я вновь имею то, что имею. Вдобавок ко всему слышу, что мне звонит Илья.       Выпрыгнув из душа, обматываю торс полотенцем и шагаю до своей комнаты. Здесь всё по-старому деревянное, местами грязноватое, зато только моё. Стены, исписанные чёрным маркером в надписях на английском, где-то снизу торчит гвоздь, который прибили ещё, кажись, в прошлом веке, маленькая исцарапанная кровать, как и пол под ней, стоит в углу подле окна, напротив неё вечно заваленный рабочий стол с компьютером, мягко говоря, чуть ли не первой вышедшей на свет модели, шкаф, перетекающий в несколько светлых полок, резонирующих в остальном тёмным деревом, лампа на полу, которую пьяный я вечно переставляет на пол, куча всякого хлама в отдельной широкой тумбе на другой стороне комнаты и давно забытая миром гитара, что лежит возле неё. Всё это — пережитки подросткового возраста. Где-то там валяются чёрно-розовые перчатки и ножницы, которыми я самостоятельно отрезал себе чёлку. Благо к первому я не прикасался уже больше… Многих лет.       Вспомнив про рингтон, раздавшийся несколько минут назад, я наконец перестаю разглядывать свои скромные хоромы и, с мыслью, что обязательно приберусь когда Илья захочет заявиться ко мне, подхожу к столу, и забираю с него телефон. Сразу же нажав на недавнее уведомление, прикладываю мобильник к уху и жду, пока Коряков удосужится ответить тому, кому сам звонил всего мгновение назад. Хотя, скорее, капли воды, стекающие с моих волос быстрее отрубят мне телефон, чем этот полудурок возьмёт трубку. Знаю же, специально сидит перед звонящей мобилой и вертит носом! Сам же позвонил мне на тот аккаунт, который я давал только ему и ещё паре людей в своей жизни. Только на этот номер и пишет Кашин, только на него и радует меня новостями мать, только здесь у меня и включены уведомления на все чаты. Илья в курсе об этом и, сука, сидит, шутки шутит! Ну, я не про Кашина, а про приватный аккаунт… Не суть.       — Алло, — сердито протягиваю я, когда гудки наконец умолкают.       — Утро, — развеселённый голос ударяет по уху ласковым шёпотом.       Нет, скорее коварным.       — Если выздоровел, жду завтра на парах, — имитирую краткость и уже подношу палец к кнопке сброса вызова, чтобы пакость уж точно состоялась, как вдруг Илья начинает отчаянно стонать прямо в динамики.       — Нет, но чувствую себя значительно лучше, — вдруг человеческим голосом проговаривает он. — А ты?       — Ну, я тоже как ты умалишённый, но у меня со здоровьем всё замечательно, — пожав плечами, я подхожу ко шкафу и начинаю одной рукой натягивать на себя нижнее бельё.       — У тебя будто нос заложен.       Хорошо ещё, что он мой ревущий от злости живот не слышит.       — Тебе кажется, — произношу я, после чего повисает непродолжительное молчание. — Скажи честно, твой мозг просто предположил, что организму лучше, и ты сразу же решил докапаться до меня?       — Да, — растягивает гласную Коряков.       — Завтра приду к тебе опять, — я мягко шепчу это в нижние динамики телефона, а после убираю телефон от своего лица и быстро надеваю футболку, прислонив мобильник обратно к уху.       — А сегодня? — чувствую его нелепый взгляд на сокращённую форму моего имени в его телефоне на расстоянии. — Руся.       Ожидаемо, но приятно.       — Погода на улице ужасная, спать охота, — вру, зная, что он мне поверит.       — Тогда, спокойного дня! — вдруг радостно прикрикивает Илья.       — Давай, целую, — через ухмылку произношу я и вновь натыкаюсь на кроткую тишину.       — Люблю тебя.       Не успеваю и ответить, как Илья сбрасывает трубку. Последнее слово остаётся за ним, и почему-то я рад, что мне не пришлось отвечать. Я бы с лёгкостью вымолвил то же самое в ответ, однако что-то внутри бы посчитало, что сделал я то не от всего сердца, как должен был. Стрёмно.       Я ставлю телефон обратно на зарядку и мысленно восхваляю Корякова за то, что на время выбил из меня лишние размышления, а после присаживаюсь на кровать. Я думал, что я вру, когда сказал, что собрался спать. Сейчас же всё тянет тело вниз, заставляя силой оттянуть себя от постели.       Резко встав, захожу на кухню и без разбору начинаю очищать холодильник. Что-то летит мне в желудок, что-то же без всякой жалости отправляется в помойку. И только когда в холодильнике остаются лишь несколько банок консервов и варенья на верхней полке, соусы и лимонный сок по бокам да безлактозное молоко с газировкой внизу, я наконец закрываю дверцы и с непониманием гляжу на себя в затемнённое отражение на холодильнике. Зачем я только что это сделал?       Добравшись до ванной, наконец чищу зубы и прополаскиваю горло мятной жидкостью. Всё болит и щиплет. Надеюсь, хотя бы желудок не станет отвергать попавшую в него еду, иначе будет слишком хреново.       Я оказываюсь в комнате и мигом ложусь на кровать, уткнувшись носом в подушку. Мне и вправду несладко. Понятия не имею почему!       Глаза закрываются сами по себе. Бошка по-прежнему раскалывается, но сил на то, чтобы встать и сходить за таблетками нет. Есть только желание сдохнуть прямо здесь. Желательно, чтобы перед самой смертью пришёл Илья и поцеловал меня в лоб, напевая какую-то песенку. А ещё лучше будет, если Кашин умрёт со мной в одно мгновение.

***

      Второе утро наступает вечером. Я лениво оглядываюсь по сторонам, поворачиваясь к окну. За ним кто-то опять возомнил себя самым уникальным человеком на планете, врубив на тачке популярную песню на всю громкость. Благо звук быстро скрывается за поворотом, оставив меня в относительной тишине. На улице по-прежнему пасмурно, но редкие детские возгласы придают этой угнетающей атмосфере каплю жизни. Лучше бы я проспал все следующие сутки, чем проснулся сейчас. Дьявол знает, смогу ли я снова откинуться в постель с уверенностью, что нормально посплю. А завтра ещё и в университет…       Встав с кровати, нервно шагаю из стороны в сторону. Ужас, зачем я лёг спать?!       Теперь всё кажется нереальным. Голова не болит, но на месте тоже не стоит, без причины направляя меня от угла к углу. И я зачем-то шагаю, словно выискивая глазами что-то, что потерял во сне. В котором, на удивление, вымотанный в ноль мозг наконец не подложил мне образ Кашина. Неужто свершилось? Надо было просто извести себя и физически, и морально, чтобы эта тварь перестала приходить ко мне по ночам? Уже без разницы. Главное, что я хотя бы выспался.       Вновь пройдя в ванную, смываю с лица плёнку неизвестного происхождения. Наверное, это кожа, что тонкими слоями отходит с щёк из-за того, что слишком сухая. В любом случае больше меня беспокоят чрезмерно грустные глаза. С ними точно не всё в порядке. Может, днём откуда-то вылетел проснувшийся комар и закусал мне морду? Было бы не сверх славно, но это было бы лучше, чем оставить ситуацию без объяснения.       Я зачем-то смеюсь, представив эту картину, и сразу же затыкаю себе рот. Почему-то у меня такое чувство, будто у меня нет права на радость. Я словно ныряю в воду, пока вокруг купается куча людей, но как только оказываюсь под ней, то все живые существа резко пропадают, оставив меня наедине с тремя метрами глубины и плиткой бассейна. А я лишь медленно погружаюсь на поддельное дно, и не пытаясь вплыть. Будто бы мне это нравится, а потому брыкаться я не должен.       Но нравится ли мне это? Нет, конечно нет. Я не хочу никого обманывать, не хочу прятать себя от Ильи, не хочу, чтобы Данила за мной гонялся. Скорее всего, я просто не хочу быть собой.       Всему виной поганые воспоминания. Я помню всё и жалею об этом, в то же время спасаясь в них. Совсем недавно я проигнорировал всё дерьмо, что он мне писал, а сегодня ответил. И в самом начале мне же правда было легко! Тогда, когда я встретил Илью, было лучше некуда. Я забыл о Дане, в то время я удалился отовсюду и скучал лишь по отголоскам прошлого, однако ситуация усугубилась. Я начал тосковать по его поцелуям. Нет, хуже, мне не хватало именно того Кашина, который нежно смотрел на меня, пока целовал. Дело совсем не в прикосновениях, загвоздка в его поведении. Та самая редкая нежность засела в голову и не уходит до сих пор. Его искренняя улыбка — вот худшее, что я видел в своей жизни. Человек не может контролировать мышцы своего лица так, чтобы всем вокруг хотелось плакать. А я рыдал, видя в своей голове это лицо напротив своего, и жаль мне было не себя, а Даню. Слёзы скатывались одна за другой, а Кашин продолжал смотреть на меня лишь для того, чтобы понять, что ему делать дальше. Всегда угадывал, попадая мне в сердце, и исчезал опять.       И то, как он вдруг стал нежен и заботлив, вновь вернуло меня к этому. К тому же, с чего я и начинал, только теперь всё вокруг забило по мне в сто раз сильнее, чем было тогда, когда я остался один. Сейчас возле меня есть Илья, другой живой человек, в голове которого я тоже отпечатаюсь, как что-то расплывчатое и ненавистное, если не перестану. Ох, а Даня мне ненавистен.       Я ненавижу Кашина. Ненавижу его серо-синие глаза, внутри которых лишь фальшивая пустота, скрывающая в себе механизм по определению ближайшего будущего. Ненавижу его ровную улыбку, что настолько редко была настоящей, что отпечаталась на мне раскалённой печатью. Ненавижу его душу за то, что попала в этот мир и встретила не только меня, но и оставшийся свет. Ненавижу его перепады настроения, ненавижу его запутанность, ненавижу его недоверие, ненавижу его страх и ненавижу его за то, что он любит меня. Я ненавижу Кашина.       Если бы ненавидел, то не вспоминал бы его, как что-то хорошее. Хотя этим словом его точно не описать, как и не назовёшь его плохим.       Мне нужно отдохнуть.       Стук в дверь ударяет по ушам, я отлипаю от стены, по которой сполз мгновение назад и быстро поднимаюсь с места. Натянув на лицо улыбку, быстро откидываю весь мусор под ногами в сторону кровати, чтобы Илья не подумал, что я совсем запустил своё логово без него. А этот полудурок, опять с тортом в руках по старой традиции, наверное, только и ждёт момента, когда я быстрее прекращу его ругать и пропущу внутрь. Вот уж не дождётся!       Резко улыбка на лице становится более мягкой. Несмотря на то, что он болеет, он всё равно пришёл ко мне, скорее всего подумав, что я себя плохо чувствую. И вот, сейчас я подойду к двери, открою ту и увижу там это лицо в веснушках, мгновенно вручившее мне в руки сладости. Тогда Коряков прищурит глаза и, надев медицинскую маску, быстро проскочит внутрь. Юрко осмотрит мои хоромы, выйдет обратно за порог входа, чтобы меня не заразить, немного попричитает по поводу того, что я не убираюсь у себя же в квартире, накажет съесть принесённое им изделие и тотчас же скроется, оставив мне неоднозначное впечатление от своего визита. Как бы плохо не было ему самому… Илья. Идиот!       Я закатываю глаза, мысленно приготовив речь, в которой сразу же потребую того, чтобы Коряков мигом помчал обратно домой. Взяв телефон, захожу в приложение для вызова такси и ввожу его адрес. Подбежав ко входу, уже хочу открыть Илье дверь, но в последний момент решаю проверить, он ли это. Сердце вмиг тихнет, я зависаю на месте, передёрнувшись от холодного потока, подувшего мне в спину. Бред.       Я смотрю в глазок и с ужасом обнаруживаю там рыжую макушку. Он прислонился к двери вплотную, она — единственное, что разделяет нас. В панике отпрянув от неё, делаю шаг назад. Он уже давно не заявлялся ко мне так. Перестал примерно тогда, когда понял, что я ему всё равно не открою и не выйду навстречу, сколько бы он меня там не пытался подкараулить. Сейчас же Даня зачем-то пришёл сюда. Извиниться? Глупости, он знает, что я не поведусь на это сейчас. Да и не только сейчас! Я в принципе больше на такое не падок.       Однако Кашин, согнувшись вдвое, продолжает стоять в вечерней тишине дождливого осеннего дня под моей дверью, и как бы я не молился, не исчезает. Слова сами просятся слететь с уст.       — Уходи, — еле слышно протягиваю я в замочную скважину. — Я не открою.       Но Данила даже не двигается, повиснув на двери. Тонкая сшитая цепь медленно расползается с сердца на ближайшие органы, заставив те ныть бесполезной болью. Что-то в собственных глазах заставляет те зажмуриться и ждать, пока всё закончится. Руки, положив телефон с открытым экраном на полку свеху, бесконечно пытаются найти себе иное предназначение.       — Я надеялся, что мы всё ещё друзья, — уныло протягивает Даня.       — Мы никогда ими и не были, — холодно отрезаю я, облокотившись на дверь спиной. — Я больше не знаю тебя, Дань, — сложив руки на уровне грудной клетки, неосознанно начинаю царапать кожу на внутренней части запястий. — Поэтому не жди больше.       — Ты врешь. Даже не смотря на тебя, я это слышу.       — А ты всегда говоришь всем правду?       Он замолкает, а после еле ощутимо ударяет кулаком в дверь. Приложенная сила расходится мне по позвонкам неприятным покалыванием, уцепившись в свои же ладони, я медленно начинаю плавиться.       — Я не стану повторять, — выдавив из себя последние слова, я отлипаю от двери и, подхватив мобильник, уже хочу направиться к себе в комнату, как вдруг позади слышится грохот.       Обернувшись, я долго стою во мраке квартиры. В воздухе плавают частички пыли, невидимые иголки впиваются в шею, оставив в горле ком из металлической проволки. Я сжимаю зубы и кулаки одновременно с тем, как выключаю телефон и откидываю его на ближайшую мягкую поверхность. Я ненавижу Кашина.       Открыв все замки, я распахиваю дверь и нахожу перед собой сидящего на коленях Даню. Поставив руки перед собой, он наклоняется всё ближе к грязному полу, всхлипывает и в то же мгновение замолкает, вновь заморозившись целиком и полностью. Схватив его за плечи, я поднимаю его на ноги и оттаскиваю внутрь, сразу захлопнув дверь позади и поспешив к ванной. Навалившись на меня, Кашин не с первого раза снимает ботинки и сбито дышит, пока я засовываю наши руки под тёплую воду, начав отмывать комки земли и прочей мерзости с далеко не гладкой кожи. Ладони Дани в мелких царапинах и ссадинах, с моих продолжает слезать защитный слой. Осень, сухость, ненависть, понимание, что иначе я не могу — всё оно расплывается мыльными разводами, уходящими в слив.       Закрыв кран, я снимаю с Кашина верхнюю одежду, пока он прячет от меня своё лицо.       — Успокойся, — уже не столь строго произношу я, вытащив нас обоих из ванной обратно в коридор. — Приди в себя, иди к себе, твой дом напротив.       Я хватаю его лицо двумя ладонями и поворачиваю то на себя, сам застыв во времени. Кашина трясёт целиком и полностью. Его зрачки дрожат, его руки безостановочно стараются за что-то ухватиться, его грудная клетка ходит кругом. Он еле дышит, не переставая судорожно беззвучно смеяться. Дане страшно. Неимоверно страшно. Слёзы молча стекают из его глаз одна за другой, я вижу, как что-то внутри его горла надавливает на его глотку, не давая воздуху проходить внутрь. Его плечи в случайные моменты взымаются вверх и так же быстро расслабляются, а потом напрягаются вновь. Кашин сгибается и разгибается в спине чаще, чем успевает подавиться очередной попыткой вдохнуть.       Я люблю его не потому, что обезумел, скорее потому, что никто из нас не был уравновешен изначально.       Обхватив его своими руками, я прижимаю дрожащее тело к себе. Я кладу его голову себе на плечо, поглаживая рыжие волосы пальцами левой ладони и сжимаю его настолько сильно, что, кажись, ломаю рёбра нам обоим. Страх Кашина переходит через меня и остаётся во мне очередной раной где-то между лёгкими и сердцем.       — Всё будет хорошо, — нервозно произношу я. — Я здесь, смотри, я рядом, — повторяю то же самое опять. — Я рядом.       Данила не может замереть на месте ни на секунду, я судорожно сглатываю и делаю под десяток кротких резких выдохов. Всё внутри меня смешивается с чужими эмоциями, я боюсь за него больше, чем ценю свою жизнь. И я действительно был глуп, позволив ему довести себя до такого состояния. Нет. Я был глуп лишь из-за того, что сам себя сюда завёл. Кашин ни в чём не виноват. Никогда не был. Я слишком хорошо знаю его, поэтому все его извинения для меня не имели значения. Отсюда и мнение, что извиняться ему было не за что. Потому что я приму любое его решение, любую его эмоцию, правду, ложь и страх.       Даня обнимает меня крепче, медленно начав угасать. Тревога, поглотившая его тело, слетает с его уст словами благодарности в мою сторону, я чувствую, как его пальцы вцепляются в мою спину намертво, а всхлипы постепенно прекращаются. И я бы отдал за него свою жизнь прямо сейчас.       Нет. Не отдал бы. Не ему.       Прекрати, блять, хватит!       — Расскажешь, что случилось? — безэмоционально шепчу я ему на ухо, получая отрицательное мотание головой из стороны в сторону в ответ. — Понятно.       Кашин резко отлипает на меня и, не успев я и моргнуть, исчезает из моего поля зрения. Я слышу грохот входной двери, быстро смекнув, что Кашина рядом уже нет. Поднявшись со своего места, смотрю на его куртку, оставшуюся лежать посередине коридора и злостно ударяю кулаком по стене. Ободрав себе костяшки, стекаю по тому же месту уже спиной. Шмякнувшись на пол, проклинаю всё на свете за то, что сделали Даню таким. Я ненавижу всех. Но не его.

***

      С того момента, как я в последний раз видел Кашина, прошла неделя. Смотреть в глаза Илье стало тяжелее в миллиард раз, я не мог взглянуть на него без мысли о том, какой я идиот, когда вспоминал собственные слова поддержки, адресованные Кашину. Но Коряков ни о чём не знал, поэтому я и не пытался дать ему понять, дружелюбно улыбаясь в ответ. Но целовать его больше не мог. Я чувствовал, будто если соприкоснусь с ним, то он сразу обо всём догадается. А я всё боялся момента, который неизбежно надвигался на меня, подступая всё ближе и ближе.       Исчезновение Кашина стало глотком свежего воздуха только на первые три дня. После того, как Илья уже окончательно поднялся на ноги и наметил нам несколько встреч, дышать стало заметно тяжелее. Что-то внутри солнечного сплетения словно ножом отодвигало мои внутренности в разные стороны и засовывало заместо них огромные куски булыжника, царапающего мне лёгкие и давящего на сердце. Было ли это чувство вины, томящее ожидание чего-то, что сподвигнуло бы меня на ужасный поступок или переживание за Даню? Скорее всё разом.       На четвёртый день я написал ему сам, но он не ответил, и позже я удалил сообщение, пусть тот, я уверен, его прочитал. Бег между двумя огнями разрывал меня пятый день исчезновения Кашина. Я помнил подъезд и номер его квартиры и мог заявиться туда в любой момент, но пытался отговаривать себя до последнего. Тогда я настрочил ему вновь, не попросив, а скорее приказав объясниться, однако опять остался ни с чем. Кашин не заходил в сеть, не появлялся в университете и действительно замолк, как я того и хотел. Но теперь хотелось другого. Я винил себя за то, что скучаю последние два дня его исчезновения, пока не получил адрес с предложением встретиться. Не от него, от незнакомого номера, который настойчиво посоветовал явиться своим кратким «Тебе лучше быть там в десять».       Я не сказал Илье ни единого слова, когда резко спохватился и, вызвав себе и ему такси, сорвался на адрес. Для него всё выглядело так, будто я забыл что-то важное и ринулся, к примеру, к своей матери. Для меня всё было хуже, ведь, провожая его счастливую рожицу, я впервые задумался над тем, что возможно больше его таким не увижу.       Захлопнув дверь машины, захожу в небольшой дворик нескольких заброшенных домов. Мне отнюдь не страшно, как бы не трещал гром над головой. Пасмурное небо, создавая своеобразную мантию планете, вспыхивает яркими огнями каждые несколько секунд, но я лишь продолжаю идти дальше. Я уверен, что это связано с Кашиным из-за того, что сообщение пришло на тот номер телефона, который я даю только самым близким людям. Писать на этот аккаунт может только моя мать, Илья или сам Даня. И что-то подсказывает, что добровольно его Кашин бы никому не дал.       Поэтому, выйдя из такси, я сразу же прихватил железку, что спокойно несу за своей спиной сейчас. Телосложение у меня крепкое, разум чистый, если кто-то нападёт, отхватит больше, чем попробует причинить мне. Осталось только понять, что происходит.       Уловив еле слышимый диалог за одним из гаражей внутри соседнего двора, оглядываюсь по сторонам. Разрушенные годами дома, разбитые стёкла, кирпично-бетонные стены в граффити. Всё выглядит, как то место, в которое Кашин бы пригласил меня на свидание.       Я аккуратно проскальзываю за гараж, обнаруживая несколько фигур. Какой-то блондинистый парень с щетиной, по виду старше меня на лет так пять, достаточно молодая девушка с ярко-малиновыми волосами, пытающаяся прикрыть свои голые колени курткой, и Кашин, одиноко стоящий возле кирпичной стены. Никто так и не сказал мне, что случилось, придётся догадываться самому. И всё-таки, лучше быть отрицательно настроенным в отношении ко всем, кто меня окружает. Так, чисто для самозащиты.       — Припёрся, как и ожидалось, — начинает охрипший голос блондина, когда все вмиг разворачиваются на меня.       Сквозь мрак не могу точно разобрать выражение лица каждого присутствующего, зато чувствую, что Кашин смотрит на меня с грустью. Кажется, я не должен был приходить. Сука.       — Что от меня требуется? — строго выдаю я, засунув одну руку себе в карман куртки.       Другая по-прежнему держит железку за спиной.       — Подтвердить один замысловатый слушок, — противный девчачий тон режет слух, однако я всеми силами стараюсь не показать своего отвращения.       Вмиг малиноволосая подрывается с места и, показательно-спокойно разблокировав свой телефон, тычет мне им в морду. Пару секунд привыкая к яркому свету, щурю глаза. Но как только изображение проявляется, с ужасом ступаю назад, в последний момент сделав вид, будто споткнулся. На фотографии я и Кашин. И мы сосёмся в пустой, как предполагалось нами тогда, аудитории. Фотка старая, здесь у меня стрижка короче, чем нынешняя, да и Даня более не носит подобные шмотки, однако сути это не меняет. Нас застали и, к сожалению, не совсем те люди, раз без банальных приветствий пихают мне это в лицо.       — И? — со смешком выдаю я, еле сдерживая желание посмотреть на Кашина.       — Это же ты, да? — блондин подходит ко мне ближе, как вдруг я замечаю торчащий из его кармана телефон Дани.       — Что дальше, я спрашиваю? — нацепив ухмылку до ушей, поджимаю нижнюю губу.       — Ничего, — вмиг парень поднимает свои руки в воздух в том жесте, будто сдаётся перед полицейским. — Просто хотел проверить, скажет ли нам что-либо сам подозреваемый, — он резко оборачивается на Кашина, приблизившись к нему чуть ли не вплотную.       — Ты уже получил мои извинения, чего тебе ещё нужно?       Тон Дани холоден и строг, но дрожит похлеще осинового листа. Они того не заметят, но он боится, и боится слишком сильно для того, чтобы много говорить. На это занятие у Дани в данный момент уходит слишком много сил, а ему ещё нужно держаться на ногах. Что, сука, произошло?       — Никто не хочет разбавить атмосферу объяснениями? — не выдержав, прикрикиваю я, мгновенно заполучив себе всё внимание.       — Твой бойфренд влип по самые яйца, — язвительно отзывается малиноволосая. — Если они у него вообще есть.       — Смешно, — монотонно проговариваю я лишь для того, чтобы ей стало стыдно за свою неудавшуюся шутку. — Это твоя девушка? — обращаюсь к незнакомцу, изогнув одну бровь и, увидев его брезгливую реакцию на своё предположение, продолжаю гадать дальше. — Сестра?       — Не имеет разницы, — перебивает меня он. — Важно то, что эта педарасня клялся ей в чувствах, — в полу-развороте блондин указывает пальцем на Даню. — А потом всплыл со своем нежеланием её видеть, неплохо так настрочив ей сообщений с постоянно используемым «Шлюха» в каждом.       Я случайно смеюсь вслух, заставив того прекратить своё распинательство. Смешно то, что Кашин и вправду мог бы такое сделать, если б не был собой. С первых секунд понятно, что всё это — наглухо закапанное вранье, придуманное этой малиноволосой из-за обиды. Кашин параноик, вот и всё. Смысл в том, что он никогда не полезет ни на кого первым, он будет лишь защищаться, если попрутся на него. Но он в жизни не сделает того, из-за чего могут выплыть подобные последствия. Сейчас же Данила просто просчитался, невовремя поцеловав не ту девушку.       — Доказательства будут? — перестав смеяться, перебираю железку за спиной пальцами правой руки.       — Жень, покажи ему, раз тот не верит, — гордо произносит блондин, но малиноволосая внезапно притихает. — Женя?       — Но такое правда было! — вдруг кричит она, разведя руки в стороны.       — Говорил же, что спиздела, — приговаривает Кашин себе под нос, и я впервые за всю беседу перевожу на него глаза.       Лёгкая ветровка висит на локтях, капюшон закрывает половину лица, пока крылья носа жадно хватают морозный воздух. На небе вновь проскакивает молния, гром расходится по всему заброшенному району, я нехотя отвожу от него взгляд. Блондин в непонимании разворачивается на свою, по всей видимости, сестру, и когда та встречает его пожиманием плеч, вновь переводит взгляд на Кашина, а после на меня. Сверху в последний раз ударяет гром, и в следующее же мгновение на Землю выливается сильный поток дождя. Спрятав своё лицо под капюшон, я уставши подхожу к парню ближе.       — Информация, видать, ложная? — начинаю я, пока тот оборачивается малиноволосую, убегающую от дождя под ближайший козырёк разрушенного здания. — Зато компроматов вы быстро накопали.       Вмиг чувак меняется в лице, и я, сжав железную балку за спиной, уже готовлюсь к драке, но он лишь разочарованно мотает головой из стороны в сторону. Запрокинув голову к небу, парень бормочет что-то себе под нос со злостью. Видать, признаёт позорное положение. Однако, повернувшись к Кашину, он подаёт ему свою руку и телефон самого Дани.       — Извиняй, — произносит он с явным раскаянием. — Фотку удалим, сфотографировавшего проучим, сестру будет ждать долгий разговор.       В ответ Данила забирает свой мобильный и молча пожимает чужую руку с явной брезгливостью. Понятно, что никакой стычки между ними раньше не было, однако угрозы Кашин так просто из головы не выкинет. Именно поэтому его пальцы подрагивают, а он показательно смотрит на ливень сверху, якобы оправдывая свои трясущиеся конечности холодом.       Кашин сам холоден, как гранитная плитка у памятника в самой глуши парка на рассвете, ему не может стать ещё холодней.       — Буду в долгу, — напоследок кивает блондин перед тем, как побежать в сторону своей сестры. — Женя!       Только после того, как его фигура скрывается под навесом и начинает активно обращаться к девушке, кричащей на него в ответ, я откладываю ранее прихваченную железяку, приложив ту к стене гаража. Кашин долго не подрывается с места, зависнув в одном положении, а потом резко выгибается, оттолкнувшись спиной от того места, к которому раньше был прислонён, и начинает движение в мою сторону. Его серо-синие глаза на кроткий миг мерцают вспышкой молнии на небе, после чего пропадают из виду.       — Когда я говорил ему то же самое, он меня не слушал, — проговаривает он, проходя мимо меня.       — Иногда слишком слепо злишься из-за тех, кому так же слепо веришь, — без единой эмоции проговариваю я.       И Данила замирает вновь, оставшись стоять прямо за моей спиной. Сквозь стекающую по лицу воду и шум потоков, ударяющих по земле, я слышу его по-прежнему сбитое дыхание. Кашин не забудет о той фотке, не поверит ни одному сказанному блондином слову и больше точно не станет целовать меня вне моего или своего дома. Если вообще выйдет из дома. Если я позволю себя ему поцеловать. Если Кашин не убьёт себя сегодня вечером из-за тревоги.       — Давно не виделись, — вдруг слишком глупо произносит он.       — Это слова благодарности? — отрешённо протягиваю я.       — Мои сожаления о том, что тебя в это втянули.       Я неосознанно злостно улыбаюсь из-за того, как мерзко он пытается избегать слово «Извини».       Что такое, Кашин? Стыдно говорить то, что так всегда любил шептать мне перед сном? Или может ты забыл, что произносил каждый раз, когда стоял на пороге моей квартиры? Разве это не потрясающе?       Ты наконец понял, что извиняться было бесполезно.       Жаль только, что что-то внутри опять давит на сердце. Он изменился. Не настолько, чтобы я бросил всё и повис в его объятиях, но этого достаточно для того, чтобы лишних мыслей в моей голове прибавилось. Кашин действительно становится другим, что не может не пугать.       — Спокойной ночи, — монотонно произношу я и делаю шаг вперёд.       Если он действительно изменился, то совесть просто не позволит ему пойти за мной.       Но Даня и не идёт следом, оставшись стоять под ливнем. Я не оглядываюсь, однако вижу спиной, что он смотрит за моей удаляющейся фигурой. А я не спешу испарятся, медленно проходя мимо остальных разбросанных по двору контейнеров. Небо разгорается вновь, я прячу руки по карманам, но всё равно улавливаю кислый запах железа, оставшийся на них. Очи Дани всё так же угасают во мне, я уже не так уверен в том, что хочу уходить. Кажется, так я и дойду по прямой до своего дома.

***

      Я пропустил учёбу на следующий, потом на ещё один, а после и на третий день. Организм достало то, что я ни капли не ценю его и шляюсь то по болеющим Коряковым, то под ливнем в не самой тёплой одежде. Или же я позволил себе заболеть сам, лишь бы исчезнуть отовсюду хотя бы на несколько суток. Я почти восстановил режим сна, отписался Илье, что уехал к матери, якобы заболела она, наладил питание… И пролежал в своей кровати всё свободное время. Без телефона, ибо, связь же не ловит оттуда, где сейчас живёт мама со своим кавалером, без Кашина, ведь состояние под него совсем не рассчитано, зато с сотней и одной мыслью о том, как бы начать всё заново. Обманывая Илью, я начал обманывать себя и попытался внушить себе, что всё, что неверно, непременно связано с Даней. Я был полностью убеждён в этом до того момента, как рыжий идиот не начал написывать мне каждый час. Сообщения раздавались назойливым бульканьем на компьютере, щуря глаза, я видел, из какого чата они поступают, и раз за разом закрывал вкладку, ложился в постель, пытался заснуть, но подрывался и каждый новый раз заходил в мессенджер из-за банального интереса. Присутствовало желание узнать, что именно он пишет.       Кашин писал про всё на свете. Он хотел подышать свежим воздухом, потом шутил лишь для того, чтобы пошутить, приглашал меня в кино как будто мы старые друзья, звал посмотреть на звёзды и говорил, что без меня не чувствует себя живым. Я понимал его чувства ровно до того момента, как он писал об Илье. Кашин редко говорил о нём в принципе, но всегда точно знал, куда бить. Он, к сожалению, тоже не глуп, и знает меня так же хорошо, как и я его. А поэтому он не хотел с ним встречаться и рассказывать ему что-либо, не клялся при нём мне в любви и не предлагал мне вернуться к нему, изменив при этом Корякову. Даня, поняв, что я игнорирую его намеренно, сухо озвучивал один и тот же факт. И, не знаю, здравая ли часть ума, но та понимала, что он прав.       Я помню, как промотал все его сообщения, вышел из чата и написал старосте, что завтра выйду на учёбу. И явился. Встретился с Ильёй возле его дома рано утром, принёс ему что-то молочное и какую-то сладкую булку, он злостно прошептал, что завидует мне, ведь я никогда не позволяю себе разболеться, и после этого сразу же мило улыбнулся, сковав меня в крепкие объятия. Тогда я увидел его счастливым, но пожалел о том, что он счастлив рядом со мной. По-моему, именно тогда я начал смотреть на реакцию в чужих эмоциях, чтобы понять, как мне следует действовать дальше.       Кашина я встретил только под самый конец учебного дня. Он проходил по оживлённому коридору среди всех поступивших и их немногочисленных родителей. Даня был затерян в самой гуще событий и, видать, был там не спроста, раз так живо объяснял толпе людей, куда им стоит идти, чтобы попасть на презентацию. В любом случае, он всё равно заметил меня. Скрывать своё присутствие от него стало бесполезным занятием ещё многие годы назад, так что я и не пытался спрятаться. Рядом с ним я и так слишком много раз был вынужден то делать. Но вот Кашин не стеснялся. Он посмотрел на меня при всех и улыбнулся, словно подзывая подойти к нему. А я мигом развернулся и зашагал к туалету, где моментом ранее оставил Илью отмывать следы ручки с ладоней. Вернулся и забыл, зачем вообще оставлял его, пока в голову не прилетел отрезвительный щелбан, и я, рассмеявшись, не зашагал с ним под руку к аудитории, где мы оставили свои вещи. Тогда Кашина уже не было рядом.       Всю оставшуюся неделю я боялся сделать то, что рассекретит меня. Не опозорит, а именно расстроит Илью. Мне всё так же было плевать на то, что подумают другие, я не желал только того, чтобы Илья во мне разочаровался. И, видно, стал ошибаться, раз с каждым днём чужое лицо становилось всё пасмурней. Я стал мечтать о том, чтобы все: и я, и Кашин, и Коряков были полными идиотами. Так ничего бы не всплыло наружу, так Даня не знал бы меня, так Илья бы не стал подозрительно оглядывать моё лицо каждый раз, когда я лгу.       А то становилось делать всё сложнее. Глупые оправдания, почему я так слабо держу свои руки на его спине, пока он чуть ли не ломает мне рёбра своей любовью, нелепые, придуманные на ходу фразы про то, почему я опять пропал на несколько дней, томные взгляды на каждую рыжую фигуру, проходящую мимо. Илья заметил, что я перестал его целовать.       Кашин параллельно с этим изменился настолько, что перестал быть собой. Он был тем же парнем, кто впервые заинтересованно посмотрел в мою сторону в средней школе, он был тем самым Даней, который в моих фантазиях не страшился всего на свете. Я не понимал, что произошло с ним в ту ночь, а он погряз в своих мыслях и впервые вывел те на новый уровень. Я долго гадал над тем, показательное ли это выступление или нет, а потом Кашин слил ту самую фотографию самостоятельно. Он замазал моё лицо и мои очертания, но оставил свои. Он повесил эту фотку прямо на входе, вложив её в доску почёта с подписью "Даня Кашин". Пропал на несколько дней и вернулся опять не тем, кого я когда-то знал. Я не верил в то, что всё происходит в моей реальности до тех пор, пока Илья не стал смотреть на меня иначе.       Ноябрём, шестого числа, когда Даня праздновал свой день рождения прямо у меня под окнами, я пришёл к Корякову, открыл квартиру и увидел его сидящим на полу. Он подтирал свои слезы, капающие из светлых глаз ледяным водопадом. Я вмиг подбежал к нему, снял свою кофту и укрыл его подрагивающие плечи ей, опустился на колени и взял его лицо в свои руки. Я увидел в них непонимание, злость и страх, а после Илья спросил, кого я представляю, смотря на него сейчас. Я сказал ему, что никогда бы не опустился до такой низости, встал, поцеловал его в губы, уложил в кровать, посмотрел в зеркало и увидел там не себя. На меня смотрел тот же взгляд, который Кашин старательно пытался прятать ото всех вокруг. Лицо Ильи же вмиг стало моей копией, что рыдала по ночам и боялась потерять то, что имеет, хотя не владела ничем вовсе.       Я остался с ним, ночью пошёл снег, я проснулся и приготовил ему блины с вареньем, а он улыбнулся как ни в чём не бывало и поцеловал меня сам. Днём мы пошли гулять по набережной, идя по наклонённой плитке, я держал его за руку, а он болтал о том, что следующая сессия уже совсем скоро, пусть до неё оставалось чуть ли не два месяца. Илья смотрел на Неву, и холодное солнце ложилось на него серебряно-синими лучами. Возможно, тогда я понял, что хочу подарить ему напоследок потрясающий месяц его жизни, а после заставить оставить себя.       Мне не хотелось быть тем, кто навредит ему. Я прекрасно осознал, что неизбежное не очень то уж и далеко после того случая с фотографией. Пусть я не прятал Корякова от всего мира, но я стал прятаться от него самого так же, как делал Даня со мной. И я, будучи на его месте, лучше всех знал, насколько это страшно, когда любишь кого-то до безумия, а в ответ получаешь что-то неописуемое в плохом смысле того слова.       Данила же наступал. Он действительно использовал то, что тот блондин был ему должен, когда в один прекрасный день я пришёл в университет и увидел толпу девчонок, перекрывших мой путь к Илье лишь для того, чтобы вне взгляда Корякова Кашин подкрался ко мне сзади и начал ласково шептать на ухо слова благодарности. Я не знал, за что именно он говорил мне «Спасибо», и одновременно вспоминал каждый случай, когда я выручал его.       Хуже того било по голове осознание, что Кашин перестал бояться взглядов. После того, как разошлись слухи, он опять действовал аккуратно. Однако все шептались слишком тихо. Никто не говорил про этот инцидент, рыжего парня, по слухам сосущегося с очертаниями другого парня перестали узнавать уже через три недели. Я даже подумал о том, что тот блондинистый чувак с щетиной каким-то образом выдал Дане возможность быть невидимым… Или хотя бы абсолютную безопасность от языков и глаз, лезущих не в своё дело. Как вдруг на меня снизошло озарение: Кашин действительно заразил меня своими страхами, заставив меня думать так же, как боялся он. В то время как он, видать, подхватил мою рассудительность.       И я был готов думать так весь ноябрь, пока Кашин в середине него не отказался идти со своими друзьями гулять, а в следующее же мгновение подошёл ко мне при них и пригласил проехаться с ним до Беговой, а потом дойти до Финского залива, как мы когда-то обожали делать без какой-либо причины. Тогда я отказал ему и постарался поскорее вернуться к Илье, с которым шёл на свидание.       Кашин не мог измениться без причины. Я не верил в то, что такие как он меняются все последующие встречи с Коряковым. Я дарил тому счастье каждый миг своей жизни, и он радостно подмечал то, насколько любвеобильным я стал, перестав подозревать меня даже в самой очевидной лжи. Однако незнание, как закончить всё это, давило на мозг всё сильнее. Каждый день я думал о том, стоит ли мне просто исчезнуть, начать относиться к Илье более холодно или в один момент просто рассказать ему всё, что осталось на моём сердце ещё до его появления.       Следующий вариант был хуже предыдущего, ведь во всех из них я причинял Илье боль. Успокаивало лишь то, что это предстояло пережить ему лишь один раз. Так он больше не будет страдать, он обязательно забудет меня и найдёт того, кто… Кто не стал быть похожим на Даню Кашина, в одно и то же время любя и ненавидя один его образ.       Я решил закончить со всем после Нового Года. И всё было бы просто отлично, если б Кашин перестал хотя бы на день. Всё было бы прекрасно, не ведясь я на его уловки. Всё пошло бы по изначальному плану, не ответив я ему вчера по случайности.       За окнами всё ещё последняя неделя ноября, на моей маленькой кровати еле умещаются два тела: моё и Ильи, которого я уже целую по привычке. Вот только почему-то он не отвечает на мой поцелуй, отрешённо смотря в стену. Целый день мы опять провели вместе, он с горем-пополам сварил Том Ям, я восхитился его «не лучшими, конечно, кулинарными способностями, но прикольными», потом мы залегли вместе на постели в обнимку, за несколько суток до того я начисто вылизал свою квартиру, пошёл снег, а мы лежали так ещё несколько часов после того, как он закончился. Я встал и зачем-то решил проверить свой приватный аккаунт. Я думал, что мать напишет мне что-то о планах на Новый Год, я открыл его с компьютера и, не увидев новых сообщений, прожал две кнопки, чтобы закрыть вкладку и быстро ринулся по своим делам в ванную. Знал бы я, что промазал, я бы мигом вернулся и остановил те голосовые, что начали проигрываться. Однако возвратился я в свою комнату только тогда, когда Кашин на чуть ли не полной громкости колонок признался Илье, что не видит без какого-то Руслана Тушенцова ни своего будущего, ни самого «смысла жизни», так любившего строить совместные планы на хотя бы ближайшие пару дней ни с кем иным как с Даней Кашиным.       Я зашёл в комнату и сразу понял, что произошло что-то неладное. Но только сейчас, уже сидя с Ильёй всё на той же кровати, я замечаю подсвечивающуюся белой полоской иконку мессенджера, который всё это время был открыт. И я не встаю в желании убрать следы преступления, не пытаюсь оправдаться, я жду вполне логичного вопроса.       Прервав поцелуй, Илья наконец открывает глаза и смотрит на меня так, будто знал обо всём с самого начала.       Илья заслуживает лучшего. Он — светящее солнце в конце лета, что не сжигает всё вокруг себя, а мягко согревает своими лучами каждого под них попавшего. Коряков останется в голове приятным воспоминанием о чём-то тёплом, однако его подкалывающие шутки и громкие радостные взвизги не встанут на тот же уровень с памятью о другом человеке. Это была любовь, определённо любовь. Нежная, не сковывающая, порой слишком невинная и детская, зато самая чистая. И я бы пронёс её до самого конца, будучи счастлив постоянно, если бы не существовало счастья ярче. Рядом с тем пропадает свойственное каждому человеку желание стабильности и умиротворения, с Кашиным ко мне возвращаются вечные мысли, которых обычно нет тогда, когда мы с Ильёй, к примеру, играем во что-то, зато круговорот раздумий возле Ильи мучительней в разы. Во многом из-за того, что всё вертится вокруг недосказанности и стремления ему не навредить.       Я не хочу быть для него тем, кем для меня является Даня.       Поэтому я улыбаюсь лицу напротив и пальцем смахиваю с него мелкую слезинку, повисшую на нижних ресницах. Коряков вот-вот сойдёт с ума из-за молчания, когда я вдруг понимаю, что он ничего не спросит, а самому подобрать слова слишком сложно. Я не могу сказать ему, что бросаю его из-за другого. Однако позже он и сам поймёт это, что будет худшим вариантом. Я должен признаться.       — Я не могу так, — начинаю я, заметив, как Илья закусывает щёку от нервов. — Ты лучший, правда лучший. Ты самый… Самый на свете.       — И в чём же проблема? — слишком холодно отзывается он.       — Я не тот, кто тебе нужен, — отвернувшись, произношу я. — Не тот, кто может быть с тобой, как бы хорошо не было мне, как бы не был идеален ты, — вздохнув, стыдливо поднимаю на него глаза вновь. — Пока есть тот, под чьим влиянием я нахожусь даже тогда, когда он меня не держит, ни с кем другим у меня ничего не выйдет.       — Говори прямо, — коротко отрезает Илья, и что-то внутри сжимается.       Я не могу рассказать ему всё. Я не способен открыть эту часть своей жизни кому-либо, кроме самого Кашина. Мне на то не остаётся ни воздуха в лёгких, ни смелости, ни правильных выражений. Я не хочу огорчать Илью, не хочу, чтобы он беспокоился, я не хочу говорить того, что точно ранит его. Я не желаю сделать ему ещё больнее.       — Есть кто-то, к кому моя любовь отлична от любви к тебе, — сжав в руках его ладони, я уже готовлюсь получить по лицу, однако слышу лишь сдавленное всхлипывание напротив.       — И она сильнее?       — Да.       Он недолго молчит, обдумывая моё согласие, слетевшее с уст совсем случайно. То, что происходит между мной и Кашиным сложнее, дольше и, да, скорее всего сильнее. Пока я не избавлюсь от этого, его ничто не перебьёт.       Чувство вины поглощает меня целиком и полностью. Я осознаю, что вновь не доскажу ему всей правды и ненавижу себя за это, но иначе сделать просто не могу. Я отвратителен и мерзок, и самое худшее в том, что Илья всё равно меня не возненавидит.       — Это предательство? — шёпотом проговаривает Коряков, пытаясь сохранить уверенность в голосе, но тот быстро ломается и перескакивает на высокий тон. — Ты предал меня?       — Нет, нет, — сквозь истеричный смешок начинаю я. — Конечно же нет!       — Тогда что это? — он вырывает свои руки из моих и подрывается с кровати.       Что-то в голове перещёлкивает. Через потёмки собственной комнаты я вижу, как в чужих глазах наливаются слёзы, и говорить становится тяжелее. Илья вновь всхлипывает, и едкий звук приносит мысль, что ответить мне нечем вовсе. Вокруг лишь смутное ощущение того, что происходит: плёночно-белый свет за окном, тесно и нечем дышать. Куча глаз устремляются мне в спину, но здесь только мы одни. Нарастающая тревога перетекает в дрожь, по организму проходится тысяча ледяных осколков, царапающих меня изнутри. Я закрываю себе рот ладонью в попытке восстановить дыхание через нос, слышу всё и ничего разом. Гул сирен где-то справа, мигающая лампочка фонаря за тем же окном, всхлипывающий Илья напротив. Сердце подмерзает, и дышать становится ещё тяжелее, чем говорить. Я прикрываю веки, а в следующее мгновение раскрываю их шире обычного, не чувствуя ни чужих глаз, обращённых к себе, ни разницы.       — Прости меня, Илья.       Я пытаюсь ухватиться за его руки и опрокидываю голову вниз, услышав тихое «Я понял». Сидя на кровати, поднимаю взгляд и вижу, как он набрасывает на себя куртку, ранее валяющуюся возле порога моей комнаты. Я подрываюсь с места за ним вслед, но он не спешит, лишь медленно покидая мой взор. И вот мы уже в прихожей. Илья открывает дверь, пока я вытаскиваю из ящика неподалёку ключи и кладу их в его протянутую ладонь. Теперь у меня нет права ими пользоваться… Как и приходить туда в принципе. Я не могу предложить ему остаться друзьями несмотря на то, как сильно ценю его, этого мне не позволит сделать один ненавистный мной синдром. И даже если бы он согласился на это, мы оба не протянули бы и недели. Если любовь не угасла, строить что-то новое на её останках бесполезно.       — Мне жаль, — произношу я, когда он уже переступает через небольшой выступ.       — Я желаю тебе счастья, — монотонно проговаривает Илья сквозь высохшие слёзы, а после разворачивается и начинает спускаться по лестнице.       В следующее же мгновение раздаётся громкий всхлип, сразу же приглушенный Коряковым его рукой, я спешно захлопываю дверь и отхожу от неё, оглядываюсь на ту лишь затем, чтобы понять, правильно ли я поступил. Я чувствую, как Илья по-прежнему стоит на лестнице и смотрит на стену, за которой стою я. А я уверен, что он смотрит. И молится, чтобы я прямо сейчас открыл дверь обратно и, стоя на коленях, объявил, что это ложь, направленная на то, чтобы подкрутить неудачную шутку и зашедшая слишком далеко.       Вот только я верчу головой из стороны в сторону и, закусив нижнюю губу, пытаюсь не зарыдать сам. Я ужасный человек, который наказал не только себя, но и подвёл того, кто единственный любил его неподдельно и откровенно.       И ради чего?       Пожелание счастья пред-истеричным тоном Ильи застревает в голове, пока я возвращаюсь в свою пустую старую комнату.

***

      Я думал, что хуже уже не будет. Я посчитал, что исчезну до самых Новогодних каникул, отсижу те дома, и всё наладится после того, как сдам университетские испытания. Однако у жизни на меня были другие планы. Пропускать учёбу и портить отношения с преподавателями не хотелось, сталкиваться с Ильёй тоже, но на кону уже стояли уведомления от матери, узнавшей, что я начал без обоснованных причин пропускать занятия. Мне пришлось вернуться.       За месяц с лишним до праздников я явился в университет и вёл себя тише некуда. Нигде не вылезая, никак не выскакивая на публику, я примял свой буйный характер и засел на дно, где мне и было самое место. Илью я не видел ровно до тех пор, пока он не засмеялся позади меня. В тот день я обернулся по привычке и почти подхватил его смех, но вовремя опомнился и ушёл куда подальше, оставив его наедине со своими друзьями. Я понимал, что нас больше ничего не связывает, но всё равно пытался заботиться о нём ещё хоть какое-то время. Разыскав аккаунты близких ему людей, я ознакомился с каждым, чтоб уж точно быть в курсе рук, в которые его передал.       Я перестал подбирать правильные выражения в своей голове, наконец начал называть вещи своими именами, но вслух говорил не часто. Страх Дани стал подобием болезни, лечение от которой пока не изобрели. Я подхватил его из-за чрезмерного контакта с ним, вирус попал в мою голову по эмоциональной близости, дышать было тяжело, думать невозможно. И от бессилия я присвоил этому название: «Синдром Кашина». Описать его медицинскими терминами нереально, представить тот можно лишь своими чувствами. И я признал, что действительно болен, когда зависимость осела в рутину. Случилось то же самое, через что я прошёл в самом начале, только теперь веснушчатое лицо не окрасило мой мир. Никто не помог мне спасти себя, когда я остался с запущенной версией синдрома наедине, а потому симптомы ухудшились. Я продолжал переписываться с Данилой «ни о чём», он больше не заявлялся ко мне в квартиру, зато я неосознанно караулил его возле дома. Я заставал Даню в разных состояниях: когда он был настороже, когда он подвыпившим возвращался обратно, когда он расслабленно курил на скамейке возле подъезда, а он всегда замечал меня, но никогда не подавал виду. Я не догадывался о том, что происходит, всю оставшуюся осень и начало зимы, Кашин приглашал меня на свидания при всех, но перестал быть столь назойливым. Не знаю, понял ли он, что мы с Ильёй расстались, однако больше не подвязывался ко мне на каждом шагу.       Больнее всего было тогда, когда я позволял Кашину остаться рядом. Виделись мы только в университете и взглядов, как и когда-то давно, избегать было сложно. Никто из нас не преследовал друг друга, мы оба знали, где кто находится. Однако в отличие от меня Кашин не играл в прятки.       Я помню, как мы остались одни в пустом классе, и, сбросив маску молчания со своего лица, я наконец проговорил чёткий вопрос: «Зачем ты это делаешь?». А он ответил, что не может меня отпустить. Тогда, как и всегда, я не дал ему ни своего положительного ответа, ни чёткого отказа. Все его слова с той поры, как я оборвал всё между нами, всегда смахивали на любовные признания, с чего бы мне было верить ему сейчас? Я по-прежнему был холоден в своих ответах, не соглашался на встречи и прочие попытки вытянуть меня куда-то в одиночку. Нет, Кашин «старался не покладая рук», но единственное, чего мне хотелось после расставания с Ильёй — это забыть. Позабыть обо всём, как о чём-то никогда и не существовавшем, сделать это хотя бы на одну ночь, а не прослушивать бесконечный поток голосовых сообщений с приватного аккаунта.       Одна и та же мысль, поджидавшая меня по неспокойным вечерам только начавшейся зимы, гласила об обратном. Я вновь нарывался на неизбежность, от которой из-за жизненных обстоятельств скрыться было невозможно. И терпеть становилось всё сложнее, пока не стукнул вчерашний день.       Кашин впервые позвонил мне, а в голове повис запах гари. Всего один звонок вместо сотни мемов или новостей, которыми я всё равно не интересуюсь, именно на него хотелось ответить как никогда. И я поднял трубку, а удивившийся на другой стороне провода Кашин промолчал долгую минуту, произнёс мягкое «Спокойной ночи» и сбросил, когда я уже собирался пожелать ему того же. Следующим утром я несколько часов маялся без дела, убрался в квартире, усыпал себя проклятиями на ближайший век и набрал его номер самостоятельно. Кашин как на зло не взял трубку и перезвонил через несколько минут, но желание болтать с ним к тому моменту отпало. Тогда он написал мне, что забыл включить уведомления после просмотра какого-то видео и не сразу заметил, что кто-то ему звонил.       Кашин признал свою ошибку, кажется, впервые за всё время, пока я знал прошлого его, а я, чуть не отрезав себе пальцы, написал ему в ответ простое «Понял» и тотчас же захотел ударить себя по лицу за то, что не соврал. Даже Илье я бессовестно лгал целыми баснями, а этой твари не смог настрочить и простое «Я случайно позвонил».       И вот его имя вновь высвечивается на заблокированном экране. Без настойчивости, он перезванивает уже вечером и определённо ждёт, пока я подниму трубку, даже не зная, что сказать самому.       Я переставляю настольную лампу с пола обратно на стол и выключаю свет, оставив единственным его источником лишь мобильник на кровати. Пахнет сигаретами, забродившим во мне алкоголем и необходимостью принятия решения. Я быстро подготавливаю вопросы в своей и без того загруженной голове и сажусь на край постели, подтягивая к себе телефон. Приняв вызов, ставлю собеседника на громкую связь и отвожу уставший взгляд к снегу, падающему за окном.       — Привет, — радостно слышится по другую сторону.       — Почему ты не можешь забыть меня?       Резко повисшее молчание отдаёт пульсом по затылку. Стиснув зубы, я сглатываю накопившуюся слюну и слишком громко вдыхаю поток свежего воздуха, чуть им не захлебнувшись. Положив телефон на одеяло, я ложусь на кровать целиком и переворачиваюсь на бок, оставшись лицом к чужому голосу.       — Руслан, у нас нет выбора, — его тон уже не столь жизнерадостен, но и менее спокоен.       — Выбор есть всегда, — уставившись в иконку звонящего, безэмоционально произношу я.       — Если бы он был, ты бы меня не выбрал.       Воспоминания об Илье опять заполняют комнату, где-то на потолке проскальзывают треугольные тени фар машин, проезжающих снизу, запах гари усиливается, а на глазах наворачиваются слёзы. Я больше не хочу быть собой, быть в этом мире и знать, чувствовать, понимать, что Кашин снова прав, пока мне нечем покрыть эту правду.       Мягкий тон Корякова напевает песенку в моей голове, и агрессия появляется сама по себе.       — Я ненавижу тебя, — шёпотом произношу я. — Ненавижу! — добавляется уже криком. — Я не могу без тебя и мне неимоверно херово, ты тварь, ты поганое чмо, что испортило мне всю мою жизнь, я тебя ненавижу, ненавижу, я тебя…       — Знаю, — резко молвит Кашин сочувственным тоном.       — И ты не изменился, не изменишься, и если не перестанешь, то я точно убью нас обоих, — злостно продолжаю я, не собираясь вслушиваться в попытку себя перебить. — А лучше убью себя, чтоб мучался только ты, если ты вообще будешь мучаться, мразь!       — Я люблю тебя.       — Что?       Гудки сброшенного вызова отдаются по комнате морем иголок, впивающихся в стены. Тонкие полупрозрачные линии вонзаются в каждую ближайшую поверхность, один из осколков явно попадает мне в переносицу, отдавшись колющей болью прямо посередине головы. Округлив глаза, чувствую, как левый начинает подёргиваться, и чуть не даю себе пощёчину. Что он только что сказал перед тем, как сбросить трубку?

***

      Я гадал над этим вопросом половину декабря, каждый раз поднимая трубку, когда он мне звонил. Я искренне не хотел быть влюблённым дураком и прятался от всего, что снова приведёт меня к этому чувству, однако бежать от самого себя и своих мыслей не получалось. Кашина подменили, перевоспитали и излечили от паранойи, и оставалось только думать над тем, как такое возможно. Мне не хотелось видеть и слышать никого из когда-либо знакомых мне людей, однако те продолжали вертеться вокруг и только подливали масла в огонь. А Даня всегда знал, куда смотреть, когда я вновь начал понимать, где и когда именно его искать.       Это стало подтверждением моего существования: я получил поздравление от матери за три дня до своего дня рождения, зато Кашин за неделю написал мне, что хотел бы отпраздновать его вместе. Но я настолько отдалился ото всех, что в один момент даже забыл, как обращаться к покупателям в магазинах. Зачем-то бросив пожилой женщине «Давай» на прощанье, я шёл домой со скорченной рожей и пониманием, что забил свои социальные навыки до смерти. Но иначе не мог, было слишком стыдно. Я спрашивал себя, что будет, увидь меня счастливым с кем-то Илья, и подавлял желание стать прежним собой. Я не пережил бы его взгляда.       Зато Кашин перестал переживать вовсе. Он открыто заигрывал со мной даже при преподавателях, пока не отхватывал от них непонимающе-брезгливого «Данила, вы что говорите?». Даня ходил по раскалённым кускам угля и почему-то не обжигался, а когда был на грани того, чтобы сгореть заживо, забирался в ледяную оболочку и выходил невредимым. Это бесило больше, чем то, что он не раскрывал причину своих изменений, в которые я постепенно начал верить. И это бесило ещё больше! Он был новым человеком, совершал всё те же старые ошибки, но с какого-то перепуга признавал их и исправлял прямо на ходу. А я постепенно стал подобен запертому в клетку пауку, что с каждым днём уменьшался в размерах и вскоре превратился в совсем мелкую букашку, что свободно могла пройти сквозь прутья, но оставалась внутри просто потому, что ей так было привычнее. И я вновь неспокойно курил вокруг воспоминаний в голове, крутился в продуктовых возле холодильников с тортами на полках и не представлял, зачем мне вообще возвращаться домой каждый день, если меня никто там не встречает.       Осознанная отрешённость от всего перетекла в одиночество, и когда я это понял, то друзья уже совсем перестали отвечать на сообщения. Я больше не мог контролировать то, возле кого мне сесть на лекциях, не слышал ни предложений куда-то пойти от девушек, кому был симпатичен, ни собственной матери, приезжавшей меня навестить. Я был везде и нигде одновременно, и всё время старался подавить вечный беспричинный страх, настигавший меня, куда бы я ни пытался от него укрыться. Зимой всё стало серым, безжизненным и бесполезным, желание в случайный момент выпрыгнуть из окна и пойти куда глаза глядят усиливалось, среди всей жизни мерцал лишь Кашин.       Вскоре я наконец понял, что смертельно устал.       А сегодня я опозорил себя и всё, что когда-то было со мной связано. Всё произошло быстро и смято, я помню, как пришёл в университет, посмотрел на дату, отобразившуюся на телефоне как двадцать второе декабря, на половине первой же пары вышел покурить, на балконе стояла какая-то дама в официальной одежде, она просто говорила со мной об ужасной погоде и холоде, что мне казался вечно привычным, потом она случайно задела моё плечо своей курткой, а я наорал на неё и пожелал всего самого наихудшего человеку, которого знал от силы минуты три. Извиняться было уже бесполезно, она мигом развернулась и зашагала прочь, я же остался докуривать как ни в чём не бывало. Осознание того, что я окончательно испортил себе репутацию, и так о ней никогда не парясь, стукнуло звонком от Кашина. Он с насмешливой интонацией проговорил тот факт, в котором по слухам из меня за считанные секунды успели сделать полную тварь, но добавил, что он это конечно же исправит. А потом он шёпотом произнёс, что теперь помимо того, что он полная гомосятина по недавно прошедшим сплетням, так теперь ещё и гоняется за «неуравновешенным выродком, не уважающим женщин». Тогда я нервно рассмеялся и постарался поскорее добраться до дома, пока желание зареветь не оккупировало все мысли.       Однако дойти мне так и не удалось, я остановился прямо перед ним, и, кажись, стою здесь уже полвека. Люди проходили мимо, спрашивали, всё ли в порядке, но я отвечал каждому, что жду кого-то, пусть никого и не ждал. Смысл был окончательно утерян, способов как всё исправить не оставалось, позвонить Илье хотелось первые часа три, оставшееся же время я стыдил себя за то и параллельно представлял, что было бы, если б я не повстречал никого из ныне знакомых мне личностей.       В таком случае я точно бы не находился здесь сейчас. Не стоял бы и не презирал себя пуще прежнего, не ненавидел бы всё вокруг, не погряз бы в этом ужасном чувстве по отношению к себе, тогда, возможно, у меня был бы выбор.       Но я бы всё равно выбрал Кашина. Если бы он появился, конечно. Если бы он был таким же, если бы был другим, если бы были ещё люди, готовые не забывать меня вечно. Я бы всё равно остался с ним, и возвращаться в следующий раз бы не пришлось, я бы не уходил от него изначально. Был бы тогда я счастлив всегда?       Ноги подкашиваются, и тело в одно мгновение рушится в лужу, покрытую тонким льдом и слоем снега. Слякоть вокруг всплесками забрызгивают колени и нижнюю часть куртки, стекая по той грязными разводами. Сверху громыхает небо, вдалеке опять начинают мерцать молнии. Секунда, и на меня сбрасывается ледяной ливень вперемешку со снежной бурей, шумно начавший стучать по голове.       Я закрываю и открываю глаза, а он всё продолжается. Он до сих пор идёт. Продолжает бить по всему на моём свете без остановки, как бы отчаянно я не вспоминал счастливое лицо Ильи.       Я сделал то, что должен был.       Так почему же это не прекращается?       Приближающиеся шаги заглушают шум дождя, повиснув в ушах звонким стуком метала по стеклу. Я знаю, что он пришёл сюда за мной, и отвертеться в этот раз уже не получится.       Я поднимаю взгляд и встречаюсь с тёмными серо-синими глазами, смотрящими на меня свысока. Чувствую, он думает о том, что никогда не был прав и одновременно с тем всегда побеждал своей неправдой. Он убеждается в этом, разглядывая моё вымокшее под снежным ливнем тело, пусть у него самого нет зонта. Кашин смеётся про себя, смеётся за нас, но не смеётся надо мной, нацепив на лицо мягкую улыбку, а я снова хочу, чтобы он забрал меня к себе, подарив счастье. Не знаю, недолговременное и обязательно выпытывающее ли, зато самое яркое на этом свете.       Даня подаёт мне руку, и я хватаюсь за неё спустя долгую секунду раздумья. В следующую секунду я уже нахожусь в его объятиях, стараясь утихомирить своё сердце, и получаю в ответ лишь ледяное постукивание, перетекающее на меня со всего его тела. Кашин ни капли не спокоен и не уверен. Я б и не заметил этого, если бы не любил его.       Именно моя реакция подталкивает его действовать дальше. Он смотрит на свет в моих глазах и пожирает его внутрь себя, заполучая разрешение на всё что угодно. А я нехотя прижимаюсь к нему ближе в нежелании остаться одному, ведь только рядом с ним я не чувствую себя покинутым.       — Пойдём со мной.

***

      Я захожу в его квартиру прекрасно осознавая, что сейчас произойдёт. Даня снимает свою обувь, и я повторяю за ним. Он стаскивает мою куртку с плеч и вешает её на крючок к своей. Кашин берёт меня за ладонь и ведёт в ванную, наполненную слишком многими воспоминаниями. Мы прятались здесь ни раз, здесь он впервые грязно пошутил, приклеившись глазами к моему выражению лица, именно здесь я впервые дал ему понять, что он может делать то, что захочет.       Холодные стены из белой плитки, круглый тусклый светильник посередине потолка, от двери до ванной целых два метра, однако я прохожу их за шаг с чужой помощью. Кашин усаживает меня в ванную словно поломанную куклу, вечно смотрящую в одну точку. Я мирно подгибаю под себя ноги, пока он присаживается на край, берёт душ в руки и сразу включает тёплую воду, и не думая меня раздеть. Он сделает это позже. Сейчас же я не знаю, что им движет.       Подняв свой взгляд, я нахожу сосредоточенное лицо в десятке сантиметров от себя. Даня наклоняется, плавно передвигая шланг вокруг меня. Горячая вода заливает всё тело, я прикрываю веки и чувствую, как она смывает с одежды грязь. Естественно, она не постирается на мне сама, зато по организму разливается тепло, прогревая сжатые в кулаки ладони. Левая до сих пор держит Кашина за руку и согревается в ней. Кажется, именно ей горячее чем другой, лежащей на моих коленях под кипятком.       Кашин любит меня. Всё ещё боится всего на свете внутри себя, но любит, как бы тяжела не была эта любовь для него же самого. И я бы с радостью сказал ему, что меня бояться не стоит, но он и сам это знает.       Даня отпускает мою руку и вручает в неё ручную лейку, проведя своими пальцами по тыльной стороне моей ладони. Некрепко сжав переданный мне предмет, я разгибаю подогнутые под себя ноги и, опершись на бортик справа, наконец встаю. Кашин задёргивает штору и без единого слова покидает ванную. Поставив душ на опору сверху, я аккуратно стягиваю с себя грязные вещи и слышу щелчок двери, обозначающий, что Даня вернулся. Вижу, как его силуэт кладёт на низкую полку подле ванной сменные вещи и удаляется, закрыв дверь.       И мне опять хочется выйти за ним лишь бы подольше побыть не просто рядом с тем, кто заботится обо мне, а именно с ним. Просто с ним. С ним и всё. Я выучил урок, я буду с ним любым.       Поэтому я отмываюсь от грязи за считанные минуты и сразу же выключаю душ, вяло вылезши из ванной. Это хуже зависимости — это Даня Кашин. Это его синдром и моё отчаяние, что в совокупности, пожалуй, худшее сочетание из всех ныне придуманных.       Я переодеваюсь в чистые вещи, так и не найдя полотенца. Мокрые волосы в отросшей чёлке прилипают к лицу, с затылка продолжают скатываться крупные капли воды. Они попадают на край и без того мокрой белой футболки, делая меня похожим на утопленника. Шорт среди оставленных вещей не находится, только трусы моего размера, да и то, почти спадающие с бёдер из-за растянутой под другого человека резинки. Это не намёк, это вознаграждение и наказание одновременно.       Смотря в зеркало, я наконец вижу себя. Уставшие глаза, синяки под ними, сухая кожа и отсутствие улыбки — я вернулся туда же, где всё начиналось. Но в этом и есть настоящий я.       Открыв дверь, сразу же натыкаюсь на прохладный воздух, морозящий колени. Прямо справа от меня выход. Я мог бы уйти от него даже в таком виде, мой дом стоит напротив, а на мнение окружающих и холод мне плевать. Мог бы.       Я поворачиваюсь к прихожей спиной и продолжаю шагать в чужих коротких носках до щиколоток по ледяному паркету. Его квартира напоминает офис. Его мать, переехавшая на их дачу с концами, уже не следит за ней, что и превратило её в рай для одного человека. Все глупые картины были сняты, оставив после себя лишь забитые в стены гвозди, «женская энергия» выветрилась окончательно, давая понять, чей это дом с самого порога. Даже мелкий сквозняк теперь ощущается как снежная буря, а не как покусывающий кожу ветерок.       Пройдя мимо кухни, не нахожу на ней ничего, что не было бы убрано по ящикам или шкафам. Это не мой мир. Всё вокруг Кашина болезненное и чуждое, но помимо него меня ничего не греет.       Комната Дани наполнена горящими свечами средь абсолютной тьмы. Ему весело, любопытно и нервозно, что не может не пугать. Но он не строит из себя главаря или жестокого выродка, он лишь тихо сидит на самом краю двуспальной кровати, купленной им, кажется, совсем недавно. Только подумать, я и вправду давно не был здесь. В прошлый раз над рабочим столом видел разноцветный плакат с едкими красками, выраженными в шприце с чем-то ярко-зелёным, токсичным и опасным, а рядом с ним лежала горстка розово-белых таблеток с надписью сверху «НАРКОТИКИ — ЗЛО… ПОКА ОНИ НЕ ПОПАДАЮТ В МОИ ПРОВЕРЕННЫЕ РУКИ». Некогда творческий беспорядок куда-то спрятан, тот же синтезатор теперь стоит в углу. Я помню каждую деталь его комнаты, подмечая изменения так, будто они имеют значение.       Поменялось лишь то, что сейчас мы не будем врать его матери.       Кашин обращает на меня свой взгляд, мгновенно подорвавшись с места. Он долго стоит возле её края, рассматривая то свечи по случайным уголкам комнаты, то мои голые ноги, то моё лицо, смотрящее на него неотрывно. Я уже чувствую тепло, окутывающее тело со всех сторон, пока Даня делает медленные шаги ко мне. И я могу попятиться назад, скрывшись с его глаз, но следую простейшему правилу: «Не хочешь, не надо. Хочешь, значит оставайся». Поэтому я сдавленно дышу, ожидая, пока он дойдёт до меня первым. Тогда я сделаю шаг вперёд и обмякну на чужих руках, отдав ему всего себя целиком. Возможно в прозрачной тишине он так же как и я полюбит меня снова.       Его мокрые из-за дождя волосы уже почти высохли. Даня успел переодеться, зажечь свечи и показать, что дорожит мной, не сказав ни слова. Но я так и не успел понять, что творится в его голове в такие моменты. Это романтика, чуждая и мне, и ему, она похожа на попытку понравиться мне заново, вот только зачем, если я и так сведён с ума? Что бы он ни сделал, я всё равно вернусь к нему.       Нет, кажется, это новый уровень счастья, который я не замечал ранее. Я не мог осознать этого, потому что привык к другому или потому, что считал, что такого быть не может? Наверное боялся сам. То, как он разговаривал со мной при всех, та фотография, что будет следующим? Кашин напишет своей матери о том, что он гей? Или может поцелует не надев на меня капюшон?       Не знаю, что будет следующим, но меня всё устроит.       — Знаешь, я потерян в твоих глазах, — приятный голос льётся прямо на ухо, Кашин притрагивается к моему предплечью двумя пальцами, аккуратно забираясь под край рукава футболки. — Всегда был.       Это не то, что было прежде. Он слишком мягок, заботлив и я снова ловлю себя на мысли, что это не он вовсе. Я бы не удивился, если б в момент стены обвалились и на меня вышло несколько людей с камерами в руках. Они бы объявили, что это — один из новомодных пранков, но точно уж не реальность, и я был бы к тому готов.       Даня прикладывает свою правую ладонь к моей руке и проскальзывает ей до плеча. По телу отходит дрожь, я пытаюсь устоять на месте так, будто меня пытают. Чересчур медленно. Он бы никогда не нежился со мной, никогда бы не… Не был таким, которым я его знаю, и не знаю одновременно.       Его вторая ладонь ложится мне на рёбра с левой стороны, спокойно перебирая их через вымокшую ткань. Я неосознанно сглатываю, пытаясь перевести на него взгляд обратно. Мои руки по-прежнему одиноко висят по бокам, а желание посмотреть в его глаза всё усиливается. Боязнь спугнуть того, кто так в себе уверен? Страх подать не ту реакцию в чужой разум? Одно и то же. Единственное, что их различает — иные выражения моей глупости.        Кашин приближается ко мне вплотную, оставив одну из своих ладоней между нами. Он кладёт голову на моё плечо, обжигая своим дыханием шею. Всё начинает ходить кругом, стук чужого сердца раздаётся в ушах. Я неосознанно выгибаюсь, когда он резко вытаскивает свои пальцы из-под моего правого рукава и запускает их уже на мою спину, начав неспешно стаскивать с меня футболку. Холодные отпечатки резонируют со словами, что он медленно шепчет мне. Три слова, но это не «Прости меня, Руслан».       — Я люблю тебя.       Вздрогнув, чуть не делаю шаг назад. Голова срывается с плеч, что-то выстреливает в висок и боль, оставшаяся там, начинает давить со всех сторон, сперва спустившись к затылку. Хочется упасть замертво прямо сейчас, не позволив чужим рукам подхватить себя, и в то же время наброситься с чувствами на того, кто только что сказал что-то странное.       — Ты опять говоришь мне это, — срывается с уст перед тем, как я подумаю о том, что подобное говорить бы не стоило.       — Потому что так считаю, — чётко отвечает Кашин.       Душа плавится не от того, что его лицо резко возникает в нескольких миллиметрах от моего, а от желанной мысли, где мы связаны не только телами. Как я и мечтал. Как просто хотел быть любимым им. Любимым так, как хотел бы каждый. Не скрываясь, не прячась, не зарываясь в глубине своей комнаты в ожидании новых сообщений, я бы любил его вечно. И, если в этот раз он не извиняется, а говорит то, что не сказал бы никогда, возможно всё это окажется реальностью. Кашин открыл свою любовь пусть и не всему миру, хотя бы мне. Мне этого уже достаточно.       Даня накрывает мои губы своими в коротком поцелуе, я наконец обвиваю руками его спину, сцепившись замком на середине его позвоночника. Он горит изнутри, загружая по дозе своего пламени внутрь меня с каждой новой секундой. Собственное дыхание выравнивается и остаётся спокойным до того, как я о нём подумаю. Я прикрываю веки, когда Кашин отстраняется и целует меня вновь. Приоткрыв челюсть, пропускаю его язык в себя и медленно покачиваюсь в его захвате, ощущая себя уже не марионеточной куклой, а потрёпанной детской игрушкой, которая случайно упала с кровати и в тот же миг был поднята обеспокоенным ребёнком, что извиняется перед ней до тех пор, пока она его не простит.       Вот только в отличие от игрушки, у меня есть душа. В отличие от ребёнка, Даня больше не извиняется.       Я чувствую, как его язык проходится по внутренней стороне ротовой полости и выдыхаю через нос несколько рваных потоков углекислого газа. Сжав его плотную футболку, я оттягиваю ткань вместе с его кожей в попытке зацепиться, а лучше приклеиться к той намертво. Я отдаю ему всего себя и получаю счастье. Так и должно быть, это единственная оптимальная опция, вариант, который не проиграет, и я понимаю, как далёк от совершенной любви, но ничего не могу с собой поделать. Осознание зациклинности, привязанности, неправильности своих рассуждений — всё это становится гудком проезжающей под окнами машины в разгар лета. Оно забывается и в принципе не имеет никакого значения тогда, когда перед тобой находится определённое чувство.       Кашин — не тепло и не холод, нечто большее чем человек, но меньшее чем общество. Именно он дополняет меня до конца, он тот, без кого я не вижу себя ни с кем, нигде и никогда. Даня — последний привычный дождь из капель воды перед тем, как пойдёт снег, вечер в незнакомом месте, которое хочется изучить до каждого мелкого камешка возле дороги. Он… Что-то такое, что незаметно, но оставляет сильное воспоминание, отпечатавшееся в голове. Оно засядет в разум навсегда, оставив определённый след.       Он и оставляет их на моей шее в виде укусов. Кашин, отстранившись от моих губ, припадает к ней и впивается в неё зубами, покидая ту уже с ощутимыми следами от них. Вмиг он зализывает появившиеся отметки и резко ступает назад, потянув меня за собой. Мои руки всё так же замкнуты вокруг его спины, его же ладони пробираются от самого низа моего хребта к последней косточке позвоночника, утягивая с собой его же широкую белую футболку. Он откидывает её к одной из свечей, потухнувшей от искусственно-созданного ветра, и зависает на протяжную минуту. Я случайно поднимаю свой взгляд со всего вокруг именно к его лицу и замираю на нём словно убитый.       В чужих глазах виднеется свет.       Серо-синие очи заметно темнее обычного, по лицу Кашина перебегают огоньки свечей неподалёку, мне почему-то больно, пока он рассматривает моё почти что голое тело. Благо осматривает мой торс Даня не слишком долго, он скоро моргает и переводит собственный взгляд к моему, встретившись с ним расширенными зрачками.       — Я правда тебя люблю, — шепчет он, переплетя наши пальцы вместе.       Кашин, ты совершаешь ошибку. Ты переучиваешь меня, завышаешь мои требования и делаешь хуже самому себе. Ты подтверждаешь этим своё только что произнесённое утверждение, но всё равно не можешь переключить мой мозг на другой лад, ведь я всё ещё жду подвоха и думаю, зачем ты это говоришь.       И пока внутри меня борются остаток здравомыслия, мечты и непонимание, перемешивающее эти два определения в одно целое, Даня снимает с себя футболку и остаётся в одних шортах, будто бы показывая, что со мной на одном уровне. Я был прав, это настоящая пытка. Попытка сбежать из мёртвого конца, в неё превращающаяся.       Даня притягивает мои руки к себе и заключает меня в объятия. Грудные клетки соприкасаются напрямую, я чувствую его улыбку у себя за спиной и улыбаюсь сам, действительно начав сходить с ума. В его душе такой же испуганный мальчик, который больше не боится меня, страшится самого себя и общества, но теперь понимает, что делать это бессмысленно. Я больше не расскажу о его секрете, точно не уйду и не помешаю ему вернуться.       Либо же он просто любит меня. Искренне любит, пересилив себя и доверившись мне окончательно. Самая лёгкая догадка и самая желанная мечта на свете. Она стоит на гране с реальностью, не давая мне конечного вывода: стоит ли верить ей или нет. Я знаю, что Даня любит меня, но любит ли так, чтобы при этом любил не только я?       И, кажется, когда он позволяет мне пройти по своему прессу несколькими прикосновениями, то любит именно так, как я хотел бы. Он разрывает объятия и проделывает то же самое со мной, но делает это, что смешно, лучше, потому что реакцию вызывает сильнее. Я случайно давлюсь воздухом и сгибаюсь вдвое, пока он уже ловит моё тело со всей нежностью. Кашин потягивает меня за собой и роняет на кровать позади. Тухнет ещё одна свечка, я быстро оказываюсь перевёрнутым на спину, пока он нависает надо мной. Мы оба улыбаемся, и я знаю, что не улыбались бы так же, не будь мы в курсе того, кто из нас что из себя представляет.       Он снимает с себя шорты и теперь уж точно уравнивает наши позиции.       — Если ты не хочешь, — начинает Кашин, но я спешу его перебить.       — Хочу, — безэмоционально произношу я, продолжив уже с большей радостью. — Если ты меня тоже.       Я случайно смеюсь, напялив неловкую ухмылку на лицо. Однако Кашин подхватывает моё нервозное хихиканье и на секунду отводит взгляд, чем меня окончательно озадачивает. Теперь он будет ждать сам, пока я скажу, что мне нравится, а не гадать это по моему выражению?       Интересно, пугающе, но желанно. Как и его нежность, плавящая меня его пальцами по всему организму. Он и вправду исследует меня заново. Касание за касанием, он поглощает меня целиком, а я и не думаю тому противиться. Он не новый человек, но и я не стал кем-то другим. И всё-таки это не что-то, что можно бесконечно сравнивать с тем, что было прежде. По крайней мере потому, что мне не хочется увязнуть в размышлениях навечно.       Я хочу лишь исчезнуть в Кашине. Проникнуть в него маленькими частицами, слившись в единое целое и быть вместе не на час, не на два, а на всю жизнь. Желательно бесконечную, в которой я смогу изучать его раз за разом каждый день.       Данила вновь сцепляет наши руки вместе и хочет извиниться. Я вижу это по его ходящему по всему горлу кадыку, что вот-вот вырвется из глотки и вопьётся в мою, влив в неё все слова, чтобы я сказал те своим голосом. Именно это и происходит, когда я начинаю нашёптывать ему бессвязный бред и не пытаясь урегулировать дыхание.       — Даня, — вдыхаю я и он сразу же целует меня в губы, сделав момент ещё более смазанным. — Ты, — ворочу я уже его языком в своём рту. — Я счастлив.       Он отстраняется и разглядывает меня иначе. Не моргая, Кашин впивается глазами мне в душу. На секунду кажется, что они наливаются слезами, но тут же высыхают, так и не проронив ни единой капли. Даня улыбается, и этой улыбке сложно подобрать название. Это не радость, не похоть, не гордость собой и не хитрость, выплескиваемая через миллион нервных окончаний.       Его татуированная рука стягивает с меня трусы, а после я снимаю с него остатки одежды своими такими же усеянными чёрными чернилами пальцами. Кашин достаёт откуда-то смазку и презервативы, я не вижу ничего, кроме его лица, только чувствую покалывание на уровне собственной пятой точки. Мне не больно и не неприятно, скорее опять непривычно. Не знаю, устал ли я или заболел, но мысли плавятся. Он любит меня, любит, любит, и я люблю его тоже, и всё нормально, всё абсолютно нормально, так должно быть и иначе быть не может, и я верю, доверяю, я здесь, он рядом, всё, что было в моей голове, существует в реальности, я существую, все чувства внутри настоящие, он изменился, но остался тем же, я поменялся и перестал быть собой, не будучи им с самого начала, но всё же в совершенстве, всё ведь хорошо и лучше, всё просто отлично, я счастлив рядом с Кашиным, и он — единственное, что делает меня счастливым.       — Почему ты плачешь? — спрашивает Даня, когда перед глазами всё расплывается окончательно.       Силуэты бегают по стенам его комнаты, я не понимаю, как истерика смешивается со стонами и закрываю очи, очутившись в темноте. Кашин шепчет мне на ухо ужасные три слова в то время как я стараюсь не начать ненавидеть себя вновь, принимая его любовь внутрь. По венам растекается кислород, сердце вырывается из тела и мчит навстречу всему, что находится в этой комнате. Даня не останавливается, продолжая проникать в меня одновременно с тем, как смахивает слёзы с моих ресниц.       — Не знаю, — наконец отвечаю на поставленный вопрос, вертя головой из стороны в сторону.       — Я скучал, — произносит он и входит в меня полностью.       Обострившаяся чувствительность заглушает желание напеть чужую забавную летнюю песенку из посвистывания, ладони Кашина обвивают мою шею и переходят к плечам, двинув те на себя. Встрепенувшись, я ощущаю, как он начинает надрачивать мне параллельно с тем, как толкается внутрь. Его пальцы проходятся по головке моего члена, а после снова опускаются до основания, возбуждая нервные окончания по новой.       — Нет никого в этом мире, кто был бы тебе ровней, — чрез множество вздохов проговаривает Кашин.       Симптомы синдрома начинают отступать, когда я расползаюсь по кровати в расслабленной позе и даю ему закинуть свою ногу на плечо. Толчки постепенно становятся более резкими и невнятными, удовольствие от близости и боли разрывает изнутри, но мягко поглаживает мои волосы снаружи. Сжав одеяло под собой, я запрокидываю голову и закатываю высохшие от слёз глаза, когда Данила начинает наращивать темп. Он с силой впивается рукой в мои тёмные локоны и явно теряет над собой контроль, ведь лицо его становится совершенно другим. Эта улыбка уже выражает похоть и желание, забывшее про моё сознание и душу, но отказаться от неё я всё равно не могу. Мне хорошо, правда хорошо. Наверное мне хорошо только тогда, когда мне плохо, но дальше всё точно будет прекрасно. По крайней мере пока Данила вбивает моё тело в постель так часто думать не приходится. Тем более, это именно он, именно со мной. И лучше быть вообще не может.       Запах гари и секса забираются внутрь головы, я устало ухмыляюсь ему в ответ пока сжимаю его лицо в своих ладонях.       — Люби меня, — еле слетает с собственных уст, которые Кашин быстро накрывает грубым поцелуем. — И не переставай, — продолжаю я с запинками, когда его руки уже тянутся к моей шее. — Никогда.

***

      За окном метель, на столе купленные мной салаты. Оливье, та хрень с крабовыми палочками, которую никто из нас по-моему есть не будет, вымытые овощи, несколько бутылок неоткрытого алкоголя. Я медленно переступаю с ноги на ногу, поглядывая на улицу и не находя там ничего кроме белого слоя погодных условий. Свечки по всей моей квартире уже почти потухли, остатки воска в некоторых местах начали разливаться на пол. Стук в дверь моментально отрывает меня от всех дел, я перескакиваю сквозняк и распахиваю дверь, наткнувшись на несколько бутылок в чужих руках и большую подарочную коробку, торчащую из рюкзака. Рыжие волосы спутались под снегопадом, серо-синие глаза радостно протягивают мне пакеты с алкоголем и сладостями, пусть ни я, ни Кашин их не любим. Я забираю всё из его рук и перекладываю на порог, планируя застыдить того, кто задержался на два часа, оставив всего один до самого Нового Года. Даня улыбается, ступает внутрь и, сняв верхнюю одежду, сразу же впивается поцелуем в мои губы. От него пахнет снегом и сигаретами. Я закидываю свои руки ему на плечи и позволяю прижать себя к стене, пока он мягко поглаживает мои рёбра, пальцами добираясь до спины.       — Ты опоздал, — произношу я прямо ему в лицо.       Поцелуи расходятся влажной дорожкой по шее, Даня кусает меня и отстраняется, повторив то же самое ещё несколько раз. С момента, как я вернулся, спать стало легче. Сонливость всегда находится где-то сбоку, потому что времени на мысли рядом с Кашиным нет.       Я чувствую свою искреннюю улыбку и радуюсь ей больше, чем всему пережитому пути. Восстановление своей репутации, Илья, мои бывшие друзья — всё это темнеет позади с каждым новым взглядом в чужие очи. Чувства переступают с сердца к голове и обратно, протекая светом от горла к зрачкам. Моя любовь останется везде, где я успел с ней познакомиться, но остановится лишь в том, без кого ей не просуществовать вовсе.       Я отстраняюсь от Кашина и читаю фразу, что должна слететь с его губ в следующее мгновение, тогда, когда он только о ней думает.       — Прости меня, Руслан.

***

      Я знаю, что ты всё понимаешь, но меня любишь сильнее. Тогда мной не будет сказано ничего нового: всё те же страхи, неправда и попытки не бояться. Любое моё слово поведёт тебя за мной, а я замкну бесконечный круг своим извинением. И ты обязательно простишь меня снова, ведь иного выбора у тебя нет.