Недосягаемый: Эпилог

Все эти истории про притягательную недоступность – брехня. Такого партнёра хочется завоёвывать, и сам он чувствует себя особенно желанным, бла-бла-бла... Деку только хуже от того, что он буквально олицетворяет это явление — Деку недосягаемый. И не только для него. В подводной деревне давно шепчутся, что Изуку засиделся в девках. Мол, существ более редких, чем русал, сейчас не сыщешь, нечего плавники просиживать. Старейшины только масла в огонь подливают, отправляя к нему свататься то одних, то других. Изуку тошно. Он понимает, что вины русалок в этом нет, но всё чаще зло прогоняет их из дома, не в силах держать себя в руках. Извинения потом принимают не все. Ещё хуже, когда их понимают неправильно. Не о них болит его голова. Разве что самую малость: не хочется подводить маму, устраивая конфликт на ровном месте. Она не лезет с расспросами — Изуку благодарен. Это лучшее, что она может сделать для своего нерадивого сына. Он знает, что не прав. Он и рад бы не быть этим недосягаемым. Он бы избавился от ноющей боли в груди, которая не оставляет даже во сне. Он бы покинул это место. Он бы принял сушу без колебаний, пока там есть тот, кто принял бы его самого. Острый ком встаёт поперёк горла и душит. Изуку усерднее двигает хвостом, разрезая океанскую толщь, будто так сможет оставить тяжелые мысли позади. Но они тоже ускоряются, мрачной тенью преследуя русала. Плотная роговица защищает глаза от морской воды, но перед собственными слезами она бессильна. Уголки глаз неприятно щиплет. Деку выдаёт только сбившееся дыхание — ему некогда делать остановки и приходить в себя. Да и чайки никогда не спросят, почему его глаза всегда покрасневшие, а голос неприкрыто дрожит. Достигнув ориентиров, понятных ему одному, русал устремляется вверх, преодолевая давление в добрый десяток атмосфер. Хоть и прошло несколько лет, крепче Изуку не стал. Но он уже не замечает, как тяжело ему даётся преодоление родной стихии. Замечал в первый раз. В десятый. В сотый. Сейчас уже нет. Изуку выныривает у небольшой скалы, коварно торчащей посреди океана назло всем морякам. По одному из затонувших здесь кораблей он и ориентируется на глубине. Нижние выступы скалы мягкие и скользкие, круглый год омываемые тяжёлыми водами. На верхних — острых пиках — уже пирует свежепойманной рыбёшкой стая чаек. Изуку уже не морщится. Так работает природа, он всё понимает. Именно из-за проделок этой самой природы и он здесь. Этот перевалочный пункт редко принимает гостей — слишком далеко от большой суши. Хотя Изуку ближайший берег и с закрытыми глазами отыщет. Но не станет. Долгие перелёты таки вынуждают пернатых пережидать здесь ночь. Тут-то Деку их и ловит. Первое время они справедливо шугаются русала — слишком велик для добычи и слишком опасен для соседства. Некоторые из них и не подозревают, что эти существа могут телепатически общаться с животными, пока не слышат в голове чужой голос. Этот дар, кстати, ещё один повод скорее выдать Изуку за кого-нибудь, чтобы редкие гены проявились и у нового поколения. Изуку не интересует, чем они питаются и что думают о морских обитателях. В том числе о нём самом — наверняка одном из самых странных представителей, которых чайкам доводится встретить. Им нужен этот перевалочный пункт, а ему — новости с суши. Поэтому русал опирается ладонями в скользкий каменный выступ и слушает их, не желая высадиться по-человечески и погреть чешуйки под тёплыми лучами уходящего за горизонт солнца. Ни шага на сушу. Пернатые рассказывают, что там теперь спокойно — война подошла к концу. Говорят, остатки племени мерзких минотавров не скоро появятся в местных лесах, а скрытая там же кошачья деревня так поредела, что теперь выглядит заброшенной. Изуку молчит, пока чайки чествуют тишину и спокойствие, вернувшиеся на берег. Он молчит, когда одна из них заикается, что лично видела истерзанное тело главы деревни, пока драные кошаки не утащили его на похоронную церемонию вместе с десятками других. Чайки ничего особенного собой не представляют, при этом среди знакомых Изуку существ эти — главные ксенофобы. Слушать их бывает невыносимо. Но Изуку не поэтому сегодня не задаёт вопросов. Он узнает достаточно и скрывается на глубине, когда пернатые увлекаются разговором о том, какие ещё прибрежные обитатели должны пропасть с лица земли. Изуку сомневается, узнал бы он тот берег теперь. Если бы чайки рассказали ему во всех подробностях, какой вид открывается им с высоты, совпал бы он с пейзажем, холст с которым Изуку обновляет в памяти каждый божий день? Закрывая глаза перед сном, он представляет, как бережно сдувает с воображаемого полотна пыль, обновляет потрескавшиеся мазки и покрывает тонким защитным слоем, чтобы сохранить увиденное в первозданном виде. До войны. До чаек. До того, как Изуку навсегда покинул сушу. Изуку хватил удар, когда морские обитатели только начали шептаться о беспокойствах на берегу. В бреду ему мерещится голос друга Каччана с акульими зубами: ведь он предупреждал об этом. Теперь его, Изуку, беспечность привела дикие племена к войне. Именно из-за него Кацуки пришлось лишить жизни двух минотавров, подставляя не только себя, но и всю деревню, которая изо всех сил поддерживала повисший на волоске мир. Русалу пришлось быстро принимать решение. Тогда казалось, самое сложное в жизни решение — покинуть Кацуки. Когда разразилась война и стало понятно, что жертва Изуку не уберегла жизнь Каччана от опасности, он изменил своё мнение. Теперь самое сложное решение в жизни приходится принимать изо дня в день — находить в себе силы нести на плечах ношу, полную вины, боли и отчаяния. Сложнее всего ему дается самое простое — жить. Жить и не думать о том, как всё могло бы быть. Если бы он не попался в ловушку минотавров. Если бы не появлялся в кошачьей деревне, нехотя вставая между Кацуки и его друзьями, его стремлениями, укладами его жизни. Если бы они просто продолжили встречаться на берегу, не привлекая внимания, дождались бы его совершеннолетия и… И что? Куда бы они подались, если Изуку — сам по себе огромная мишень для любого браконьера? Каччан не обязан проводить жизнь в борьбе, защищая его! Услышав это, он бы сильно разозлился… Но Изуку не сомневался в силах Кацуки. Изуку сомневался в себе. Его недостаточно для подобных жертв. Он не стоит того. Он не стоит Кацуки. Изуку позволяет себе только наблюдать. И то не своими глазами — присоединяется к косякам тропических рыб, слушая их сплетни из дальних вод, встречает стайки крабов, возвращающихся с ночной охоты на суше. Они легко идут на контакт, но видят не так много, как вредные чайки. Изуку не представляет, что хочет услышать, но знает, что точно не готов узнать. Он может часами слушать что угодно, самый скучный или мерзкий бред во всех подробностях, лишь бы убедиться, что не произошло худшее. Крабы подтверждают новость об окончании войны. По их словам берег до жути безмолвный, но долгожданная тишина всё же селит в сердцах местных обитателей спокойствие. Изуку проводит в океанских просторах много времени. В деревне снова стали закрывать на это глаза — «теперь уж не сбежит!» А пару лет назад на него ещё косились, пугая мальков жуткими сказками о тех, кто беспечно выбирается на сушу. Они говорили, что оттуда не возвращаются. А Изуку вернулся. Но в его глазах больше не искрят жемчужины, хвост не блестит так ярко на полуденном солнце, а силы покидают его молодое тело — всё говорит о том, что у парня вырвали сердце и прячут там, на суше. Колют в него, сжимают что есть мочи, издеваются, наполняя изматывающей болью и не позволяя распрощаться с жизнью, чтоб прекратить мучения. После того, как Изуку пропал на двое суток, его почти год продержали взаперти. Только и слышно было: «Непозволительная выходка! Неслыханная дерзость! Неблагодарный ребенок!» В собственном доме он ощущал себя будто в гробу, и каждый брошенный в окна любопытный или осуждающий взгляд — будто горсть земли в его могилу. Сердце разрывается от тоски, ему бы довериться, ему бы оказаться выслушанным и понятым!.. Вместо этого — похороненный заживо. Чайки, рыбки и крабы вторят — берег очистился, зелень налилась цветом, природа ожила, и никто не смеет нарушить её покой вновь. Коты зализывают раны и снова проводят свои варварские ритуалы. Изуку помнит кольцо, поблескивающее в солнечных лучах, плотно вдетое в мочку уха Каччана. Он носит его со дня своей охоты как сильнейший, как будущий глава, как тот, кому неведом страх. А Изуку он ведом. Не за себя — за Кацуки. И сильнее, чем никогда больше его не увидеть, Изуку боится только причинить ему вред. — Кошек всё так же не видно, — говорит один из крабов. — Они стали охотиться на другом берегу — раньше туда минотавры не пускали. — И поделом, — поддакивает другой. — Ну, есть там один… — неловко бурчит третий, обычно игнорирующий расспросы русала. Но теперь он оказывается в центре внимания. Деку почти вцепляется в краба, не боясь крепких клешней, и просит больше. Говорит, на пляже иногда появляется светлый мужчина. На лице роспись кровавых узоров — Изуку понимает, что это хна. На груди крупное ожерелье. При движении клыки поверженных врагов стучат друг об друга, царапая загорелую кожу. Изуку помнит, что такое носит вожак. Ему нужно больше. Но крабы молчат — некогда им было чужака рассматривать, поймает ещё! Изуку изводит себя ожиданием новой недели. Время давит сильнее, чем многометровая толща морской воды над ним. Чайки оказываются на удивление внимательными, но по своим причинам. Их жадные взгляды привлекает алый перстень на руке незнакомца. Изуку помнит его. А других колец нет. И от этой мысли на душе становится тепло, пока грудную клетку не прошибает острой удушающей болью. Русал боится признать, что свыкся с ней. Но она с ним теперь рука об руку до самой смерти. Неясно только, надолго ли это. Изуку не верит. Но теперь берег на его воображаемом холсте не одинок. Он добавляет у самой кромки воды темную тень. За ней вторую. Он рисует Кацуки, представляя его в ярчайших красках. Это всё, что остаётся, когда не суждено увидеть его вживую: возмужавшего, с плотной щетиной на худом лице и крепкими руками, усеянными розоватыми шрамами. Босые ноги омываются теплой несмелой волной, но глубже он не заходит даже в фантазиях русала — Каччан не любит воду, и Деку бы ни за что не вынуждал его переступать через себя. Ему и этого достаточно, чтобы впервые за долгое время заснуть с блаженной улыбкой на лице. Но больше это не повторяется. Сон опять беспокойный — ему мерещится голос. Иногда голос урчит еле слышно, и тогда Изуку кажется, что кровать проминается и по его нежной коже осторожно проходятся острые коготки, не смея поранить. Он дёргается всем телом от приятной щекотки, но на утро ничьих следов рядом нет. Чаще голос кричит. Он истошно надрывается, повторяя раз за разом: — Ты действительно вот так просто оставишь меня?! Слёз больше нет. Изуку сухо всхлипывает, зажимая рот обеими ладонями, едва ли не задыхаясь. Как глупо будучи русалом утонуть… Но, делая вдох, он заполняет легкие желанным ароматом — терпким, ореховым, — который всплывает в памяти слепящим белым пятном и чудом вытесняет весь кислород. Русал отчётливо ощутил его, проснувшись в постели Кацуки впервые. Он ещё не знал, что это было в последний раз. Лучшее утро и худший день в его жизни. Изуку обрёл всё, чтобы тут же потерять — самостоятельно разорвать крепкие узы, связывающие их, и теперь кровавая нить судьбы настигает его и безжалостно затягивается туже вокруг горла. Изуку хочет ухватиться за неё, но тело сковывает боль. Будто сердце не справляется и, сдавшись, замораживает в жилах всю кровь до последней капли, чтобы не позволить трепыхаться и избавить наконец русала от страданий. Но он снова просыпается, и всё идёт по кругу. Незнакомец приходит на пляж к полуночи. Он долго сидит на берегу, завороженно наблюдая за ходом волн, и не обращает внимания на крабов, поэтому они подбираются ближе. Изуку узнает, что незнакомец приходит поговорить. Морские обитатели не знают человеческого языка, но похоже, будто он рассказывает безмолвному океану историю — ту, которой больше не с кем поделиться. Иногда он задаёт океану вопрос, а потом надолго замолкает, опустив голову к согнутым коленям, будто действительно ждёт ответа. Крабы говорят, он странный — сам с собой разговаривает. Изуку молчит — знает, кому заданы эти вопросы. И он снова едва ли не задыхается в красочном сне, оставляющем после себя горькое послевкусие с ароматом миндаля на кончике языка. — Вчера кот плакал. — Деку оживляется, услышав новую информацию, и спрашивает, не поднимая головы — он теперь вообще редко её поднимает: — Он ранен? — Нет. — Изуку задерживает дыхание. Выдыхать рано. Что может быть хуже? — Он не рассказывал истории. Он твердил одно слово. Русал молчит, поджав губы. Он не смеет спрашивать какое — они же не понимают. Изуку бы понял. Изуку бы слушал все его истории, даже если начнут повторяться. Изуку бы всё сделал, чтобы человек с его холста был счастлив и не лил больше слёз. Пусть лучше он льёт — в воде-то не видно. На него уже никто не возлагает надежд, на его плечах нет ответственности за целое племя, а за спиной нет верных друзей, готовых последовать за ним в огонь и даже солёную воду. Ему нужно жить. Изуку — доживать. — Как тебя зовут, русал? — обращение вынуждает его поднять голову. Немой вопрос в глазах скоро сменяется тяжелым осознанием, превращая тёмно-зеленую радужку в тонкий обруч вокруг чёрного зрачка. Губы парадоксально пересыхают, и он безмолвно открывает рот, подобая рыбам. — «Деку»? — Он игнорирует заданный вопрос. Краб кивает, наклоняясь всем туловищем вперёд. В груди что-то ухает, а потом с треском разбивается. Понаблюдав немного за застывшим на месте русалом, вся стайка скоро разбредается в разные стороны. Несколько из них осторожно касаются поверхностью клешней плечей русала, прежде чем пропасть из виду. И им ведомо сочувствие. Оставшись один посреди наполненного жизнью океана, Изуку истошно кричит что есть мочи, схватившись за голову. Снова разбитый на осколки, подводным течением разносящиеся по необъятному дну без малейшего шанса на воссоединение. Снова наедине с болью, но она меняет свою форму. Расплывается, как масляное пятно, покрывая собой всё больше водной глади, попадая в жабры и лишая своих жертв последнего вздоха. Боль у них на двоих. Так было с самого начала. И каждый медленно погибает, отчаянно сражаясь в заранее проигранной схватке. Незнакомец снова приходит к берегу, с каждым днём садясь ещё ближе к воде. Он рассказывает обо всём, что происходило с ним последние несколько лет. Про войну, деревню и любовь. Он говорит, что многих потерял. Многому научился. Пришлось научиться. Ещё говорит, что пока обучается управлению и дипломатии, но уже подключает к принятию важных решений Киришиму — племени нужна достойная смена вожака в случае чего. В случае, к примеру, если его любовь вернётся. «Вернётся и, олух, поймет наконец, что это глупое самопожертвование не сделало его счастливым, ясно?!» Вернётся, чтобы принять в дар весь мир к своим ногам. Вернётся, чтобы заботиться о нём и ждать его возвращения в доме. В их доме. Вернётся наконец, чтобы подарить Кацуки смысл каждый грёбаный день продолжать свою борьбу.