Яблоко

Тёплое, приятное, обволакивающее со всех сторон, не спеша двигается вокруг и, наверное, сквозь меня. И я тоже двигаюсь сквозь него, такое вечное взаимное перетекание. Течь, перетекать. Из ниоткуда внезапно взявшиеся вещи с по каким-то причинам понятным мне смыслом. Но их я скоро забуду. Так было и раньше, знаю. Нет, не знаю, но помню ощущение наличия чего-то, чего больше нет. Больше "нет". Больше "есть". Кажется, и у этих ... ээ, слов должно быть особое значение. Не помню. Поток вокруг замедляется, становится тяжёлей и гуще. Будто прижимается ко мне ещё плотнее. Осознаваемое рассеивается, от чего становится как-то лучше. Или легче. Не понимаю, что это значит. Но мне это нравится. Появляется мысль, что нравится - это когда хорошо и приятно, хорошо - когда хочется, чтобы так было и дальше. Приятно - то же хорошо, но по-другому. Растворяюсь во всём, что есть вокруг, во мне и вовне. Лишь лёгкое волнение нарушает тишину почти застывшего бытия. Быть - это когда что-то есть, только не со стороны, а как-бы снутри, само по себе. Есть - это не когда чего-то нет. Тогда что насчёт "нет"? Кажется, впрочем, "есть" вполне может значить что-то ещё. Ощущения кажутся мне знакомыми, испытываемыми будто не впервые. Даже если так, нет никаких причин заботиться. Ко мне приходит чудесное слово: темнота. Не могу никак его описать, его надо просто знать, иначе не понять, что это такое. Впрочем, темнота, что вокруг, сама по себе, да и слово мне очень нравятся. Очень - когда что-то ещё больше какое-то, чем было без "очень" . Но темнота не может быть очень, она лишь есть. Хорошо. Хочется. Закончились слова. Скольжу через темноту, теперь быстрее и быстрее. Понимаю, что продолжения, ещё большего движения не хочу, и мне уже не нравится. Быстрее. Быстро, сильно, слова, много слов, значения которых я не хочу знать. Хочу остановиться. Но так не выйдет, я помню. Меня несёт навстречу чему-то, и я с этим поделать ничего не могу. Мысли проясняются. Что такое, что будет? Я не хочу знать, нельзя. Нельзя? Почему? Будто бы я что-то помню. И мне вдруг хочется воспроизвести: "перестаньте, хватит". Кто остановите и что? Кто...кто-то... другие... не я...то есть... не только я... есть ещё... "есть". Несусь быстрее, вперед и навстречу свету. Свет - когда нет темноты, я помню, хотя теперь это не так сложно понять. И ещё много помню, и помню, что вспоминаю это каждый раз, как такое происходит. А потом забываю. И снова, и снова, и всегда. Всегда - странное слово, будто неоконченное. Окружающее проясняется: кто-то зовёт меня, ждёт меня. Кажется, хочу я или нет - не имеет значения. Это случится. Я прохожу через это каждый раз. Я - не "что-то", а "кто-то". Очень большая разница. И да, я есть. И есть что-то вокруг, отдельное. И белый свет впереди - но то очень другое, очень отдельное. Там много разного, что существует, и по сравнению с тем, как есть я, то, что есть там, на другом конце, существует очень. Намного больше. Я теперь где-то. В каком-то месте, значит, и что-то большое должно было измениться. Я тоже меняюсь, становлюсь содержательней, по ощущениям, в конце концов я стану чем-то огромным, что мне пока не под силу осознать. Смотрю вокруг. Смотреть - почти то же, что видеть. Я внутри. Прямые линии, сбоку, впереди, сверху и снизу. Да, здесь есть верх и низ. А ещё право с лево. Важные элементы. Смотрю на предметы, так это называется: прямые линии, а ещё много кривых, изогнутых, плавных. Такое чудесные слова, просто восхитительные. Слышу, я к тому же что-то слышу. Это не так, как видеть, однако суть похожа. Что-то новое приходит ко мне, я могу это слышать, видеть, а ещё чувствовать. Нет, чувствовать - это всё вместе. И вот я чувствую, я просыпаюсь, я возвращаюсь. Странно, будто что-то было нехорошо до этого. Почему бы? Я с каждым мигом больше, плотней и реальней. Как же мне это нравится. Внизу, где плоско, это пол. Вверху, тоже плоско - потолок. А плоско с боков - там стены. Стен четыре, а верх и низ только один. Тоже, вроде, важно. Замечаю на полу несколько предметов, в которых плавных линий больше, чем в любом другом, что здесь находится. И эти предметы есть очень, они существуют не в меру активнее, чем всё остальное. Три штуки. Сильно похожие, дёргаются и извиваются. Внезапно понимаю, что именно от них исходят звуки. Звуки, кстати, - то, что можно слышать. Подкрадывается очень странное ощущение, странне, чем видеть или слышать, потому что оно идёт изнутри. Меня. Нутрь и наружа - выходит, я тоже предмет. Тогда каких во мне больше линий? Но смотреть на себя не получается, или, возможно, я не совсем знаю, как смотреть. Ощущение нарастает, распирает, пульсирует. Я снова смотрю на шевелящиеся предметы, на то, что находится на полу в образованном ими треугольнике. Почему картина кажется знакомой? Мне нужно понять, мне обязательно нужно понять. А потом звуки, исходящие от подвижных предметов, сливаясь, обретают стройный лад. И внутри меня что-то рвётся. Больно, мерзко, страшно. Я хочу кричать. Жажду этого, хочу кричать громко, так, чтобы это было слышно не только мне. "Только не могу" - накатывает понимание, и эта невозможность усиливает панику. Мучает, мучает, МУЧАЕТ! Меня разрывает изнутри, терзает, разбивает на части. Зачем меня вернули? Зачем я могу понимать? Зачем эти люди, да, это люди, зачем они делают это, произносят все эти слова? Для чего? Увидьте меня, услышьте! Я тоже, смотрите, я тоже здесь, как и когда-то очень давно, когда-то очень-очень раньше, настолько раньше, что вы уже непременно забыли, но не я! Я это помню, только вот не вы и никто из таких же, столь похожих на вас. Так узрите! Я тоже здесь! Я - почти как вы, я - человек! Или... Или нет. Немного успокаиваюсь. Мелькает догадка, нет, практически уверенность, в том, что это оказалось мне под силу лишь благодаря паузе в звучании голосов. Голоса. О, вот как это называется. Вспоминаю то немногое, произошедшее с момента, как меня в очередной раз вырвали из беспамятсва. Подмечаю, что за это время мне удалось и обрадоваться, и отчаяться, и испугаться. А потом обрадоваться вновь. А сейчас... кажется, всё просто... нормально? На самом деле, не могу так сказать. Не могу именно потому, что весьма расплывчатый смысл слова "нормально", совсем не соответствующий происходящему, также соизволил обнаружиться в моём мозгу. Моём мозгу? Такими темпами, почему не в печени или селезёнке? Или в ноге и руке, в любом ином кусочке плоти, что я вовеки не назову своими? Высказывание с наибуквальнейшим смыслом, оказывается, вполне может выступать хорошей метафорой, пусть и неизменно неся в себе факт утраты. На самом деле, забавно. Это я шучу, почти смеюсь. Пытаюсь, но не могу вспомнить, с какого момента мне стал нравиться столь недобрый юмор. Очередное открытие! Слово "добрый". По-моему, о нём было сказано так много... "Почти как вы" - вдруг бухает внутри. Что это было? Может, мой собственный голос? Что-то с ним не так, пока не понимаю, но обязательно пойму. Эти фигуры, люди, дети на полу испуганно шевельнулись, повернув головы и направив взгляд слегка мимо меня. А может и не мимо. Вопрос, какую часть пространства можно считать мной, остаётся открытым. Почему они ведут себя "испуганно" ? Потому что я это вижу и знаю. Это знание не требует размышлений, что почему-то совсем не кажется странным. Просто есть у меня такая способность, и, возможно, не она одна. Сидящие передо мной, увы, способны на большее , на бесчисленное множество удивительных вещей. Мой же арсенал поменьше. Вследствие того, что ... эта часть картины пока не прорисована, но у меня имеется весьма убедительный набросок. Да, факты наряду с ощущениями заполняют, наслаиваясь и переплетаясь, моё видение и осознание становятся всё объёмнее, только всё равно - не как у них. У них, сидящих передо мной, шептающих проклятия, у них, спешащих по тротуарам снаружи по невероятно важным делам. Вторых "их" я не вижу, но воображай, кстати, - ещё одна способность. Ещё они водят дружбу, поглощают пищу, краснея, просят друг друга пройтись под ручку или коснуться губ губами, они болеют, плачут, творят, разрушают и созидают. И как им всё это удаётся? Более того, раньше это было доступно и мне. А потом перестало. Одно большое нет, на всём и сразу. Как-то несправедливо. Не помню слов, может, не хочу вспоминать, но аналогия понятна. Меня стёрли. Не успеваю я решить, как отнестись к такому открытию и нужно ли относиться как-либо вообще, как понимаю, что ритуал продолжается. Ооо, как мне противно каждое произнесённое слово! Выворачивает наизнанку, ломает несуществующие кости. Значения фраз я не знаю, зато ясен смысл. Калёным железом каждая буква проникает в неведомую нутрь, прижигая, припаивая меня к месту, к которому я не принадлежу. Потом будет хуже, о, как же хорошо я знаю, что потом станет хуже! Я кричу, по крайней мере пытаюсь, и прошу маленьких людей остановиться. Говорю, что мне больно: они ведь обязаны понять это слово. Говорю, что мне страшно: вроде, принято бояться неизвестности, но я боюсь грядущего именно потому, что знаю, что оно последует, а это страшно - это они тоже должны понять. И произношу ещё много вещей, среди которых выделяются "умоляю" и "пожалуйста". Слова эти полезные и весьма эффективные, я знаю, но в то же время их сложно принять за свои. Не в этой ситуации. Совершенно новые мысли заполняют разум. Почему жалкая роль - мне, и почему именно мне необходимо умолять? Глядя на их реакцию, на раскрытые в ужасе глаза, сейчас как никогда бесполезные, я говорю себе: всё может быть по-другому. Я хочу, жажду этого по-другому, только не знаю, что мне сделать для его наступления. Чтож, они меня если не слышат, то определённо чувствуют - и ростки сомнений появляются из посаженных мной семян страха. Да неужели возможно забыть, что наблюдать за их метаниями столь приятно? Они ссорятся, так проще всего описать наблюдаемое. Тона повышены, но громкость их голосов больше не причиняет боли. Тем более сейчас, когда из речей постепенно уходит былая твёрдость, заменяясь - смакую это слово - страхом. Ужасом. Трепетом. Даже не так. Осознанием. Да, они ссорятся, происходящее определённо следует описать именно так. Рука с вятянутым пальцем, потрясываясь, указывает в моём направлении. Затем от ребёнка, не являющегося обладателем руки, исходит смешок. Противный такой, с плохо скрываемыми нотками истерики. Мне нравится, оказывается, я такое обожаю. Действия трёх кусков плоти становятся всё более хаотичными, судорожными, жаль, я не понимаю слов, только удивляюсь, как буквально только что мне могло быть страшно и плохо? И почему же непременно должно стать хуже? Разве это действительно воспоминания, разве это не просто страхи, рождённые пробудившимся разумом? Перепалка разгорается, грозясь перерасти в драку, а я откровенно наслаждаюсь, перебирая на языке подходящие моменту выражения и чувствуя себя на седьмом небе. Что это, кстати говоря, значит? Порой, как бы невзначай, я повторяю за разгорячёнными ртами произнесённые фразы, заставляя троицу передо мной замолкать и затем продолжать, неизменно трясясь и переходя на шёпот. Если бы мне открылось значение их слов, их языка, было бы в разы удобнее, но имею что имею, и при такой степени удовольствия было бы грех жаловаться. Просто, думается вдруг, взрослые люди не столь пугливы... "Грех". Какое мерзкое, унизительное слово. С таким убогим в своей праведности смыслом. Оно ведёт за собой страх и ненависть, и... и почему оно так знакомо порождает желание сжаться в клубок? Далёкие мысли отвлекли от сидящей на полу троицы, успевшей, видимо, взять себя в руки. Поэтому возобновившееся чтение ударило особенно внезапно. Воспоминания, не щадя, идут одно за другим, очередная порция понимания, долгая болезненная вспышка, и - пора бы привыкнуть, но куда уж - испытываемое мною снова сменяет знак. Теперь я понимаю, что единственный мой выход - уползти обратно, прочь отсюда, в даль, в небытие. Полагаю, сперва придётся помешать этим, иначе, как и сотни раз прежде, они завершат чёртово представление и случится что-то, что мне не понравится. Не понравится настолько, что для описания этого не хватит никаких количеств слова "очень". Потому что мысль "потом станет хуже" не была ошибочной. О, почему я так медленно вспоминаю то, что лучше бы ежесекундно помнить? Ответов нет, лишь крепнет уверенность, что мне нужно остановить этих троих прежде, чем перед несуществующими глазами пронесётся то, что лучше не вспоминать никогда. По какой такой причине только сейчас меня постигло осознание: страх никогда не мешал человеку творить глупости, более того - он был прекрасным этому топливом? Почему существа передо мной, эти мелкие, жалкие, ничего не знающие и не значащие людишки судорожно дочитывают строки проклятых слов, не явивши собой исключение? "Почему вы не остановитесь, а? Я с вами сейчас разговариваю, смотрите! Почему вы не видите, что мне страшно? Почему? Почему!?" Плачу, затем кричу, срывая несуществующий голос, и нет, не может что-то из этого мира стенать так всепроклинающе-больно. Может, есть иная причина, по которой они едва слышат меня? И всё же мои слёзы, их ужас, существующие будто бы параллельно, их всхлипы, вскрики и моя агония подсказывают: "что-то" в своих выводах право. Я больше не умоляю, и сложно сказать, потому ли, что это было бы бесполезно, или просто из невозможности, звучащей как истощение. Моё существо, "тело", явление души, как хотите, должно иметь свой предел, но такие мысли не успокаивают. Даже если потолок боли и есть, по пути к нему я несомненно сойду с ума. Вернусь к чувствам, может, даже развеселюсь, потому что что на секунду, на день или на год, на этот жалкий миг забуду, снова забуду, только чтобы проснуться вновь. И сойти с ума ещё раз, и ещё, чувствуя каждое из тысяч пронзающих, рвущих и режущих, не способных убить воспоминаний. Вот почему мне не докричаться до них, до вас сейчас, вот почему мне уже всё равно. Мы с вами пройдём этой дорогой снова и снова, вы, невинные в своём любопытстве, в очередной раз запустите свои руки за пределы видимого, в чарующее прекрасное далёко, вы найдёте меня в моём беззащитном состоянии и начнёте вытягивать. И у вас не выйдет сразу, скажу наверняка, но на такой случай у человечества имеется множество близких к правде поговорок. Вы, бьюсь об заклад, и правда не сдадитесь, ни за что, ваши мыщцы будут саднить, мои оковы - рваться, пока в конце концов вы не добьётесь своего. А потом точно также будете, едва дыша, в страхе, пытаться не затушить свечи, или начнёте вдруг размахивать крестом, будто в припадке, или разбрызгивать дурно пахнущую воду по стенам. И просить меня уйти. Меня? Полагаете, мне этого не хочется? О, вы не желаете думать о таком, мыслительный процесс как таковой вам не особо нравится. Вам по нраву другое: придумывать, например. Врагов, злых и страшных, их гнусные мотивы, а ещё богов и героев, что угодно. Действовать как придётся, рубить с плеча и притворяться, что так и было нужно. Не понимаете? Отчего же этим детям страшно, отчего они чуть ли не впиваются друг в друга, только бы не остаться один на один с растущей в углу комнаты тёмной фигурой? Они теперь понимают, это уж точно. А вы всё думаете, где же могли слышать эту историю, но, как говорилось раньше, размышления - не ваша стезя. Придётся напомнить. Хочется ли мне обрушиться на этих, заставить их чувствовать то же, на что они обрекли меня? Бесспорно. Мне хотелось этого тысячу раз прежде и захочется миллионы раз потом. Даже если это глупо и бесполезно, по крайней мере, это принесло бы мне глубочайшее удовольствие. А может, даже...? Господи о бесполезнейший Бог, насколько же это жалко! Думать, что они смогли бы прекратить. Ведь поняли бы, ведь бы пожалели. Даже мечтать смешно. Да, прекратили бы застявлять меня осознавать, и ощущать, и чувствовать, спокойно бы отпустили и оставили навек. Но моя история, пусть иезуитски переписанная, будоражит кровь, волнует душу и что только ещё не делает, следуя вашим красочным эпитетам, и вот вы уже на полу, выводите слога на мёртвых языках. Моя история. Не такая уж примечательная, наверно, и уж точно ни разу не правдивая. Что вы говорите обо мне сейчас, спустя столько сотен лет? Тогда говорили мало, просто указывали пальцем, хватали и жгли. А в промежутках, помню, мелькали собственные руки, брошенные в угол смрадной каморки, будто не годящиеся даже свиньям на корм. Дети, маленькие милые ублюдки с камешками в руках, толпа вокруг, их слова, повествующие о зле и предательстве и эти глаза, эти ваши осуждающие, полные праведности очи, которые мне так хотелось вырвать и сожрать. Не иначе как понятное желание, потому что отродью жрать не положено... Но эти воспоминания, следуя принципу относительности, ранят не так сильно. Люди, что провели рядом полжизни, теперь бросающие догнивать среди соломы и помоев, или разрывающие кожу плети, опускающиеся под аккомпанемент одобрительного гула трибун, или собственная кровь, засыхающая коркой на только что взявшемся огнём теле: не знаю, что из этого больнее, но знаю, что всё вместе это не составит и сотой части того, через что вы протаскиваете меня каждый проклятый раз. Моя вина столь велика, столь непростителен мой грех? Если вы судьи, то, похоже, меня обвинили в самом рождении. И заставляют, с доброй улыбкой, под напутствия и дружеский смех, раз за разом пробуждаться в свой персональный ад. Что же произошло со мной, давным давно, на самом деле? Раз уж интересно, поищите в книгах, не думаю, правда, что мне или вам это поможет. Или ожидали, я расскажу вам историю от начала и до конца? Наивные. Глупые. Слабые, высокомерные, жестокие, жалкие, мелочные и бессмысленные. Как же хочется верить, что с каждой вспышкой боли от очередной поднявшейся из глубин забвения пытки, с каждой пролитой слезой, будь той хоть тысяча лет, с каждым прошедшим кругом я всё больше и больше открещиваюсь от всего, что связано с вами. По крайней мере, от мыслей об этом становится не так обидно. Дети скорчатся на полу, вяло шевелятся, размазывая друг по другу слёзы и дешёвый парафин затухших свеч. Одного из них уже нет. Вероятно, не выдержало сердце. Какая жалость. Его тело лёгкое и будто бы тёплое, хоть я и сомневаюсь, что понятия тепла и холода у нас в необходимой мере схожи. Как бы там ни было, будто-бы тёплое тело без усилий воспаряет к потолку, сшибает флакон с люстры, ненадолго застывает, чтобы с грохотом и хрустом упасть на пол. Конечности раскиданы беспорядочно, и я, поддавшись порыву, выкладываю из них симметричную картинку. Не то чтобы красиво, но так как-то лучше. Ещё двое, шепчущихся и зовущих Господа. Не поверите, у меня раньше тоже было имя. Всё ещё больно, агония пожирает и выплёвывает, у неё невероятно крепкие зубы. Оборот почти завершился, скоро от меня снова не останется ни следа. Чтож, использую время с пользой. В этот раз напишу что-нибудь загадочное, даже таинственное, и как же жаль, что так и не получу возможности поглядеть на этот фарс. Будут гадать без меня. Приближаюсь и зачёрпываю своей как-бы-рукой ещё немного, кажется, даже ощущаю запах, и наношу последний штрих. Как же удобно, что у вас всегда под рукой зеркала. Тело у стены ещё колышется, из остатков горла вырывается хрип, затем шепелявящий свист. Этот был упрямым, и на целую секунду мне искренне захотелось узнать его имя. Так по-человечески, ей-богу. Мысль, как бы не хотелось от неё закрыться, становится осознаваемой: вымещать злость на всём, до чего рука дотянется, не исключая себя - тоже по-человечески, не находите? Может, поэтому я так упорно пытаюсь найти среди обрывков памяти крупицу, зёрнышко, способное прорасти в сомнение. Окрепнуть, одревеснеть, протянуться в прошлое, к той неутихающей, неутолимой боли. Найти благодатную среду в том ничтожестве, во мне, зацвести режущим глаза белым и дать плоды, известные, наверное, всем до одного таким же, как я, если только существуют ещё такие же. "Это всё моя вина" - это и смирение, и избавление. В конце будет ещё больнее, чем прежде, чем когда-либо, но затем, возможно, душа, сама моя суть, что угодно, действительно больше не выдержит. Ведь невозможно такое выдерживать. Может, тогда круг прервётся и я больше не вернусь. А может, конца действительно нет, и губительный плод с многообещающим названием будет раз за разом возникать передо мной, приглашая в самую бездонную из ям. "Это всё моя вина" - но я не поддамся, буду раз за разом, круг за кругом вытравливать из себя даже намёки, рубить на корню, пока не останется ничего, кроме гнева, злости и ярости. Даже страху и боли не будет во мне места. Но и тогда, боюсь, придёт момент, когда я, застыв над очередным недавно дышавшим куском плоти, тихо выдохну своей несуществующей грудью и посмеюсь: "Боже, как же это по-человечески". А затем закричу, и продолжу кричать, пока перед взором не останется ничего, кроме чистейшей белизны, а слух перестанет различать тишину с болью. Ведь тогда, сотни лет назад, живому дышащему куску плоти такое помогло, и воспоминание это хранится в ублюдской вечности, такое по-ублюдски человечное. Люди, вам не избавиться от меня во веки, в то время как мне - от вас. Я - ваша часть, порождение, яблоко от яблони. Как же я вас ненавижу.