Между ними оставалось всего два запрета

— Я не гей. — Хорошо, потому что я тоже. Это было первое, что они сказали друг другу в тот вечер после того, как все произошло. К неожиданности обоих обыкновенный массаж перерос во что-то более горячее. Под касаниями крепких, сильных рук Сынмин от удовольствия разваливался на части, поддавшись растекшемуся по телу возбуждению, которое сконцентрировалось в паху и неприятно оттянуло жесткую ткань джинсов. Он выстонал имя Феликса и, запрокинув голову, встретился с удивленным взглядом потемневших карих глаз. — Эм… — пробормотал тот, все еще разминая его плечи. — Мне… продолжать? — Если только ты собираешься помассировать немного ниже, — прохрипел Сынмин, не узнавая собственный голос. Он почти пришел в себя от вида замешательства на хорошеньком личике без намека на макияж, но внезапно Феликс прошептал, сжав пальцы крепче: — У меня тоже давно никого не было. Мы можем помочь друг другу. Доля секунды глаза в глаза — и Сынмин уже зажимал тяжело дышащего Енбока в его общей с Чонином ванной комнате, в которой из освещения осталась лишь неоновая подсветка зеркала. Они не хотели видеть друг друга и просто сбрасывали давно мучавшее их напряжение. Они отвернули лица, не потрудившись даже спустить штаны хотя бы до уровня коленей. Тяжело дышали, прикусывая губы, и проглатывали стоны. Позже, когда послеоргазменная эйфория покинула их тела, они пожелали друг другу доброй ночи. Барьеры рушились. Темная ванная на третий раз сменилась удобной постелью. На пятый — они оставили включенным свет и избавились от липнувших к телам футболок. На восьмой — Сынмин не сдержался и жадно припал губами к влажной коже Феликса, оставив на шее первый засос. В их следующий раз они одновременно предложили друг другу полностью раздеться. Изголодавшиеся по касаниям руки блуждали по бедрам, изучали красивые рельефы мышц спины и груди, а пальцы несдержанно впивались до алых отметин, которые наутро всегда превращались в кровоподтеки. Между ними осталось всего два правила. Никаких поцелуев. Никакого проникновения. — Я так возбужден, — прохрипел Феликс на ухо Сынмину, нагло вытащив его наушник. В аэропорт он отправился сразу после ночной закрытой вечеринки, поэтому шлейф его одеколона смешался с еще невыветрившимся запахом виски. Сынмин опустил на глаза маску для сна, оставив чужое откровение без должного внимания, и вслепую нащупал в маленькой ладони наушник. Однако в холле отеля он выхватил из руки Чана ключи от двух самых дальних номеров и ровным голосом бросил на ходу: «Енбок, не забудь, что твоя зарядка в моем чемодане». Феликс не заставил себя ждать. От ближайшей живой души их отделял целый пустой люкс. Они могли не сдерживаться, опаляя хриплыми стонами лица друг друга. Никаких поцелуев. Сынмин одернул себя в самый последний момент, мазнув губами по острому подбородку дрожащего Феликса, взгляд которого затопил хмель от возбуждения. Их ладони двигались в рваном ритме, соскальзывая из-за обилия липкой смазки, языки голодно смачивали пересохшие губы, а бедра настойчиво толкались навстречу в надежде усилить трение. Юрких пальцев больше не хватало, но друзья упрямились, не желая уступать друг другу. Сынмин уверен: Феликс уже жаждал поцелуев, но не планировал первым отступать от их договоренностей. Это утешало. Они мучились вдвоем. Феликс хорошо смотрелся, когда нависал сверху и переносил вес на руку возле кругом идущей головы Сынмина, но вид распластавшегося на постели Феликса возбуждал еще больше. Эти гребаные губы сердечком, которые красиво выглядели бы, обхватывая его член, россыпь веснушек, кричащая о благословении ангелов, и румянец, который сползал на покрытую по́том шею. Такого Енбока хотелось любить: с чувством, на протяжении всей ночи, до первых солнечных лучей. Сынмин уже все для себя решил. В следующий раз хрипло стонущий Феликс окажется сверху только при условии, что захочет оседлать его бедра. Их взгляды встретились, и тела пронзила сладкая дрожь. Сынмин зажмурился, чертыхнувшись сквозь стиснутые зубы, и практически упал на Феликса, маленькая горячая ладонь которого яростнее заскользила по его влажному члену. Парень под ним играл грязно, подключая к ласкам аккуратно подстриженные ногти, так болезненно-приятно дразнящие слишком чувствительную плоть, и потирал головку большим пальцем, растирая по ней обильно выделяющуюся смазку. Он выкручивал запястье, ускоряясь и подталкивая Сынмина к краю, и оттаскивал от пропасти, замедляясь. — Прекрати, — прохрипел Сынмин в приоткрытый рот, — я сейчас кончу. Феликс облизнулся и свободной рукой огладил его напряженную спину. Ладонь была горячей, маленькой и крепкой, и Сынмин совсем не ожидал, что она так резко и внезапно, с какой-то яростью обрушится на его ягодицы, опалив кожу хлестким ударом. — Кончай. От низкого, рычащего и властного шепота Сынмина затрясло. Он потерял равновесие, упав на Феликса, и с протяжным стоном выплеснулся ему на напряженный рельефный живот. Дыхание сбилось, а в голове воцарилась звенящая пустота. Его дрожащие руки вцепились в узкие бедра, припечатывая их в кровати, а жадно хватающий воздух рот нашел пристанище на чужой шее, на которой утром Феликс обнаружит багровый засос. — Ты не кончил, — пробормотал Сынмин, чувствуя животом эрегированный член. — Сам справлюсь. Феликс попытался встать, но Сынмин толкнул его обратно на кровать и прибил к ней властным: «Лежать». Это было импульсивное, несвойственное ему желание, но оно не нарушало ни одно из двух оставшихся правил. Феликс не успел запротестовать, когда понял, зачем Сынмин спустился так низко. Он смог лишь жалобно хныкнуть и попытаться свести ноги, когда чужой горячий язык на пробу мазнул по чувствительной головке. Голова Сынмина оказалась почти зажатой между дрожащих бедер, и он не удержался и посмотрел Феликсу в глаза, в которых уловил смесь смущения и ранее невиданного возбуждения. Его шея пошла пятнами, а влажные от пота волосы прилипли к лицу — и это было одно из самых сексуальных в мире зрелищ. Номер отеля вновь наполнился тяжелыми вздохами и хлюпающими звуками, пропитывающими кровать с дорогим постельным бельем, от которого теперь пахло отнюдь не гибискусом. Сынмин был не настолько благодарен Феликсу за оргазм, чтобы брать у него в рот, но он снова высунул язык и щедро измазал его смазкой, непривычной на вкус. Кулак двигался вверх-вниз, вырывая из рвано вздымающейся груди прерывистые вздохи. — Быстрее, быстрее! Феликс прогнулся в пояснице, вцепившись пальцами в одеяло, и требовательно подмахнул бедрами. Его член потяжелел в крепко держащей руке, а кончик языка показывался все чаще, чтобы смочить сухие и жаждущие поцелуев губы. Новый стон вырвался из груди, когда Сынмин с пошлым причмокиванием облизал влажную головку и на пробу взял ее в рот. Его практически подбросило на кровати от прокатившегося по телу электрического разряда. Сынмин почувствовал это прежде, чем Феликс попытался его предупредить. Он ускорил движение рукой и широко раскрыл рот, в самый последний момент крепко зажмурившись. Феликс кончил с протяжным надрывным стоном, пачкая спермой услужливо подставленное лицо и высунутый язык, который тут же прошелся по губам, слизывая все, до чего смог дотянуться. — Больше не делай так, — обессиленно прошептал он, и Сынмин открыл глаза. Феликс тяжело дышал, оглаживая свой живот с высохшими белесыми пятнами, и старался не смотреть на чужое перепачканное лицо. — Это перебор. Сынмин впился в него цепким взглядом и медленно поднес испачканную ладонь к губам. Вобрал в рот два пальца и промычал с преувеличенным удовольствием, слизывая с них еще не остывшую сперму. Глаза Феликса потемнели, а румянец с новой силой вспыхнул на щеках. Сынмин готов был поклясться, что совсем не от стыда. Удовольствие от увиденного выражалось в его задержанном на несколько секунд дыхании и прикушенной губе. Наверняка за это время он не раз фантазировал о том, каково это — кончить ему в рот. Сынмин же поражался самому себе. Это совершенно точно не входило в его планы, а отсутствие рвотных позывов и отвращения сбивало с толку. Они даже не целовались, но он уже знает, какова на вкус его сперма. — Заткнись. Сынмин оставил на бедре Феликса невесомый поцелуй и слез с кровати. В его ванной стопкой лежали чистые полотенца, которые он смочил теплой водой, чтобы привести их обоих в порядок. Феликс за эти несколько минут совсем разомлел и почти задремал, вздрогнув совсем вяло, когда его живота коснулась мокрая ткань. Светлые волосы спутались, а челка плотно прилипла ко лбу. Сынмин хотел было обтереть вспотевшее лицо, но передумал, побоявшись, что прогонит сон, накативший на не отдохнувшего перед полетом Феликса. — Чего ты пялишься? — промямлил он. — Любуюсь, — честно ответил Сынмин. — Могу я остаться у тебя? Речь Феликса стала совсем неразборчивой. Сынмину пришлось наклониться к самому его лицу, чтобы расслышать. — Я не настолько жестокий, чтобы выгонять спящего. — Я не об этом. Я тоже хочу полюбоваться, но сил нет. Феликс очаровательно причмокнул и засопел, оставив Сынмина разгребать тот беспорядок, что они устроили. И не шелохнулся, когда на него заботливо надели слишком длинные пижамные штаны, потому что: «Попробовал я как-то поспать голым. Мне не понравилось, неуютно. Не понимаю, как тебе это может нравиться, Чанбинни-хен». Никаких поцелуев. Никакого проникновения. Между ними по-прежнему витали эти запреты, но они впервые остались после произошедшего в одной постели. Сынмин покачал головой, понимая, что порядок вновь был нарушен, но не позволил себе думать об этом слишком долго, потому что тело рядом с ним пошевелилось, натянув одеяло до носа. — Следующий ход за тобой, — прошептал он, прижавшись поцелуем к чужому виску. — Хочу попробовать твой вишневый бальзам для губ. Сынмин не врал, когда говорил, что ему не нравятся парни. Ему нравился Феликс. Просто немного больше, чем следовало бы.