Чудеса и небылицы

      Артемий Оболенский не переставал ругаться сквозь зубы и суетиться. Поглядывал на часы.       Собранные чемоданчики выстроились у двойных дверей. Было без пятнадцати семь, так что последние посетители потихоньку добредали до выхода, спотыкаясь о хозяйскую поклажу. Музей под названием «‎Особняк небылиц» был открыт для человеческих гостей каждый день, исключая праздники, с девяти утра до семи вечера. В остальное же время гости особняка и жители были вовсе не людьми. Стоило дверям за посетителями закрыться, как жители дома — чудные существа, которых господин Оболенский отыскал и пригласил поселиться у него — оживали от чар особняка и принимались носиться и прыгать, петь и летать, словом, жить свои сказочные жизни.       Русалья по имени Аксинья резвилась, выкинув хвост за борта аквариума и высунувшись самой. Котодейка, спрыгнув со шкафа, пристроилась на подоконнике, греясь под вечерним солнцем. Заскрипел, спускаясь по старой витой лестнице, старый дворфыч Иваныч, охая и ругаясь на больную спину. Остановил Иваныч господина Оболенского в дверях, вытянув клюшку, как подножку.       — Ты куда се, милейший?       — Знамо же, Иваныч, монокль ищу свой, в путешествие отправляюсь, целый день в сборах. У тебя что стряслось? Опять кряхтеть пришёл?       — Тьфу. Господин, это фьёшки…       — Излагай уж… Только быстро, поезд отходит в восьмом часу.       — Сами видали, господин, всего меня извели. Носятся по этажам, когда тут люди расхаживают, хихикают! Управы на них нет! Как только двуглазые их не замечают!       — Зато знаем, что чары мои исправно наложены. Пусть себе летают, проказы — это в их сущности.       Жители всполошились, и драконёнок Фыркун, не справившись с крохотными крылышками, врезался всей своей пухлой тушкой в комод. Волшебные приборчики и пробирочки с зельями посыпались с полок.       — Так-с, они, господин, не просто проказы творят. Они с людьми заигрывают! Видали, эта Зейка, она ж вылетела вместе с людской девчонкой!       — Как вылетела? — махнул рукой Артемий, тяжело опустившись в кресло. В главной гостиной притаились по углам сказочные жители, прислушиваясь.       — Дворфыч правду говорит, господин… — вставила своё Аксинья, махнув чешуйчатыми ножками. Перекинула через плечо волосы, ласково улыбнулась, только глаза светились гордыней и себялюбием.       — Фьёшек сюда! Всех трёх сестёр! И закружились существа, повылезали из комодов, высунулись из-под шкафов. Котодейка, вытянувшись, спрыгнула с кресла, приземлившись на мягкие ножки и, махнув пушистым хвостом, поспешила наверх. Фыркун, потирая ушибленный бок, полетел за ней.       Фьёшки примчались быстрее, чем вернулись их провожатые. Злобно сверкая глазками и трепеща крылышками, теребя длинные уши, ворвались две сестрички, словно маленькое торнадо в гостиную.       — Ну? — начал Артемий. — Где Зейка? — обыкновенно ласковый голос господина сейчас стал сильным и грозным. Те сие старания из грозного взора и голоса не проняли.       — Улетела! — пискнула Йоська.       — Улетела, вот как! — поддакнула Алька.       — И правильно сделала!       — Давно надо было.       — Тут не жизнь, а тьма-тьмущая, — закончила за сестру Йоська.       — Что ты несёшь такое, Йоська, Алья? Да разве плохо вам тут живётся? Плохо разве и остальным тут?       — Ещё как! Они молчат! В рот воды набрали! Ну и пусть молчат. Трусы! — подняла бунт Алька.       — А нам, раз уж такое дело, есть что сказать! Слушайте нас, жители дома! Внимайте! Мы всё расскажем! Прикрыв лицо рукой, господин Оболенский решил выслушать фьёшек, а уж потом — принимать решения.       — Внимаю, рассказывайте. Зрители всполошились, уселись поудобнее. Дворфыч опустился на лестничные ступени, Аксинья свернула змеиные ножки, опустив головку на локти, приготовившись слушать. Вернувшаяся Котодейка устроилась на окошке, поглядывая на летающих за окном голубей, а Фыркун бухнулся на пол у аквариума, играясь с бахромой ковра.       Недовольные сестрёнки-фьёшки надуто жужжали, не соглашаясь опуститься, но скоро сдались, присев на птичью клетку. Почувствовав себя конферансье, расположились в центре гостиной, словно в театре, с наигранной слезой в голосах начали:       — Мы, вольные существа, всю жизнь провели в уличных фонарях. Зажигали их, освещали для путников тьму.       — Гасили фонари с приходом зари и ложились спать. Ах, что может быть лучше дневного сна? — ударилась в воспоминания Йоська.       — Из года в год, из века в век жили мы в наших маленьких маяках! Всегда были вместе — никаких мерзких людишек, никаких прочих существ. Весь мир наш — в ярких отблесках фонарной лампы.       — И между прочим, дело наше было важное — охранять свет, ни на секундочку нельзя было отвлечься. Ох, как нас любили, как нас любили! Ночные барышни, спешившие с учёбы, или гуляющие, и пугали мы людей со злыми умыслами.       — Какие мы были нужные! Но вы. Вы, господин, — Йоська ткнула прямо на внимающего господина. — Вы всего этого нас лишили!       Слова фьёшек лишили Артемия дара речи. Никогда ещё фьёшки не упрекали его в своёй нелёгкой судьбе. Ему и в голову не могло прийти, что он может не спасти существ от забытия и ненужности, а наоборот — способствовать этому.       — Сами не знаете, чего хотите! Господин всех тут нас спас. Мы с вами уже не в части людей. А ты, мерзкая… — вступилась за господина поклонница Аксинья, зашипев и обнажив острые клыки.       — Да ты просто сошла с ума от любви к монстру, змеюка! — гневно выкрикнула Алька, показав и свои клычки.       «‎Монстр, говорят фьёшки, лишил, говорят, нужности людям… Да как же так», — обливалось кровью сердце Артемия, а горькие слова всё крутились по кругу в голове.       — Ну, полно! — поднялся Артемий с кресла, принимаясь ходить по комнате. — Я выслушаю все, что у вас на душе. Неужто вам тут действительно так плохо живётся?       — Хорошо, хорошо живётся, господин, — прокряхтел дворфыч, опираясь на палку и кладя бородатую щёку на руку. — Только иногда и правда скука берёт. Я-то в своё время у людей служил, как мой прадед лесной. Если кто в лесу заплутает, ребёнок малый аль лесник непутёвый, так он их из леса-то и выводил. Веточками направление указывал, волчат посылал, оные-то пугались да в другом направлении спешили. А сейчас-то и в леса никто не ходит, а те, кто ходют, — только за морошкой да черникой мелкой, а она и в подлесках растёт. Ненужные мы там стали, короче говоря. Но как прадед мой, так и братья его, все в города двинулись, как и люди. Сложно было, это да, и людям сложно было, и нам. Но у городков-то тоже свои правила есть, свои законы, как и у лесов. Вот мы и сменили землянки да берлоги на парадные да подвальчики. В Петерурге-то вон как приезжих много, и вот — каждому дорогу покажи да укажи. Всем надо. Тут светофором подмигни, там фонарь погаси, — он обернулся, ласково кивнув фьёшкам, а те заулыбались, залучились, как серебряные монетки. — И замки на дверях нас слушались, и надписи на подъездах в послания нам нужные оборачивались, и дворы петляли, когда надо, а когда и сами мы, оборачиваясь старичками людскими, дорогу указывали. Хлопот хватало, словом. И весело было, и дело всегда было. Сейчас спокойней. Тогда дело важное было, а сейчас…       И дворфыч тяжело выдохнул, прикрыв глаза. Старость брала своё — всё-таки Иваныч — ещё и старый друг его деда.       «Скука берёт, — повторял про себя Артемий. — Дело важное было, а сейчас… А сейчас что?» — и сказанные слова повторял Артемий, всё больше падая духом.       — И мне пришлось свою прошлую жизнь забыть, — припомнила котодейка, выгнулась на подоконнике дугой и, вытянувшись, улеглась. — Я крыши люблю, люблю ходить там, где хочу. Ой, и где я только не жила: и в учительской, в ящике с тетрадками, и пугала скверных учительниц, и грызла тетрадки, и в музее жила — охранник всю осень за мной гонялся. Всё думал, что я привидение, дурачок. В театре тоже жила, там больше всего. Актёры такие суеверные, раз — появлюсь перед выступлением, так зал в овациях. Другой раз — не появлюсь, не приласкаюсь к актёрам, так и на сцене их обсмеют. И всё спала в партере, и ночью распугивала репетирующих. Словом, славно жила. Сейчас вот у вас гощу.       И замурчала, вылизывая лапой ухо.       — Чего же сейчас не уйдёшь? — спросила фьёшка, усаживаясь рядом на окошко.       — Не хочу. И дом не пустит…       Котодейка что-то ещё мурчала, рассказывая, только вот Артемий упал обратно в кресло, прикрыв глаза руками. Всегда, сколько он себя помнил, дед талдычил ему: существам нужна их помощь, люди их забросили, себя они забыли. Ещё немного — и их забудут, тогда они и совсем сгинут со света. А помочь им могут только такие, как они с дедом. У которых волшебные приспособления есть, вот как монокль треклятый, что он до того искал.       Артемий думал такие горькие думы, как существам его, оказывается, с ним забвение светит быстрее, чем без него, и такая серая тоска на него одеяло своё набросила, что не скинуть.       Вот — он уже не слышит, что котодейка мурчит, не слышит и звонкие восклицанья фьёшек. Распахнул глаза, почуяв неладное. А гостиная-то пуста. Ни захрапевшего дворфыча у лестницы, ни Котодейки на подоконнике, ни летающих проказниц. Артемий как подскочил на ноги, да как заходил по гостиной, ища существ. Ни за комодами, ни под шкафами — никого. Как исчезли все и разом.       «‎Наверняка, что-то с чарами особняка…» — пришла в голову идея, когда Артемий принялся оглядывать статуэтки да картинки, украшающие зал.       Поглядел он, вот точно с фьёшки Йоськи сделана статуэтка, и нос, вздёрнутый её, и левое крылышко чуть топорщится. А вот, на подоконнике — картина с кошкой. Кошка — писаная Котодейка, потому как Котодейка — всё-таки не простая кошка. Все его существа обратились разом в экспонаты, какими их видят посетители особняка.       «‎Надо же такому случиться! — недоумевал Артемий. — Теперь точно нужен монокль, пока чары не поправим».       И с новой силой бросился на поиски монокля. Облазил первый этаж, на второй поднялся. Даже до чердака добрался. И снова спустился в гостиную.       — Гиблое дело! — воскликнул Артемий и налетел на вешалку у входных дверей. Вешалка, покачнувшись, накренилась, да так и заплясала на месте, а из пальто, на ней висевшего, выскочил монокль, да и полетел на пол. Счастье, что Артемий успел-таки его поймать и тут же нацепить на глаз.       Вернулся в гостиную, ожидая увидеть существ. А там всё так же пусто и глухо. Только статуэтки да картинки всё те же. Артемий монокль снял и давай крутить, заново примерять — не работает волшебный монокль, хоть тресни.       Побрёл Артемий в прихожую, к телефону, и, подняв трубку, стал вспоминать давно забытый номер деда, перещёлкивая телефонный диск с цифрами. Долго в трубке было тихо, и Артемий стал бояться, не перепутал ли номер. Но потом сквозь шум и помехи по ту сторону прохрипели.       — Алё! Алё! Кто эта?       — Это я, дед Кир, слышишь? Артёмка твой.       — А, ну, сынок, привет-привет. Случилось чего?       И Артемий, чуть смущаясь и запинаясь, как мальчишка, рассказал и про странности чар, и про монокль.       — Никуда они не исчезли. Вот окаянные! Совсем распоясалась нечясть. Я тебя чему учил, из башки-то вылетело? Все волшебные да сказочные они почему нам с тобой показываются? Почему мы их видеть можем?       — Потому как чары у нас, предметы волшебные, и монокль, и особняк волшебный…       — Вот окаянный, куда же! А это что, вещицы, особо ценные, что-ли? Всё волшебство, думаешь ты, в стекляшке да в стенах?       — Неужто не в них, дед Кир?       — А ты и сам смекай. Не глупый у меня. И ты давай, хоть иногда заезжай. На чай приезжай, ладно?       Распрощавшись и пообещав взять билет на ближайший поезд, Артемий двинулся обратно в гостиную. Голова у него была чугунная.       «‎Что делать — понятно, а вот как…» — думал Артемий, расхаживая по комнате и любуясь маленькими копиями своих друзей. Так ничего и не придумав, сел ремонтировать монокль — ай как понадобится.       На поезд к тому времени он уже давно опоздал, да и не до того было.       «‎Как же… Как же заставить себя снова в них поверить?» — ломал голову Артемий, и волосы оттягивал, и глаза тёр. И долго смотрел на статуэтки, пытаясь представить, пытаясь вспомнить. Глаза мазнули по гостиной, а тут и аквариум — Аксинья последние дни была так тиха, наверное, опять грустила, что он так надолго уедет. И тут он вспомнил, как она заступалась за него перед фьёшками, и их недавний разговор, буквально на неделе. Аксинья тогда, по обыкновению перекинувшись через бортик аквариума, напевала Артемию, а он спросил, за что так ею любим, со злости за приставучесть, что-ли.       — Тогда и я расскажу, если позволите. Вы спасли нас. Меня-то уж точно спасли от самой злостной и мерзкой болезни.       — Чем же вы были больны? — господин удивился, услышав такие слова. Он ведь всего лишь изобрёл миниатюрный водосток, чтобы помочь Аксинье выбраться и перебраться в его особняк, и ни о какой болезни он не слышал.       — Одиночеством. Я была смертельно одинока. Умирала от скуки. Пролёживала сутки напролёт в остывших ваннах, пока жильцы на работе. Отмокала, напевая песни, чтоб хоть чем-то развлечься. А ночью по водопроводу меня уносило в новое место. И так каждый день. Каждый божий день. Невыносимая рутина.       — А людей-то, кроме меня, вы видели? — воскликнул Артемий, догадавшись о причине её влюблённости.       — Было раз. Когда вода со мной затекла в раковину… Ох и как много раз меня так быстро спускали в водопровод, я разорвала себе все свои волосы, они часто цеплялись за водосток. А сколько золотых колец и серёжек я насобирала за жизнь — и не счесть. Только кому нужно золото, когда им даже не перед кем похвастаться? Некому подарить?       «‎И правда, — решил тогда Артемий. — Скука смертная!»       И тут, как в воспоминаниях, тихонько запела Аксинья. Пела тягуче и мелодично, как только она умела. И распевалась, и хохотала, пугая Артемия клыками. Артемий подошёл к аквариуму, положив ладонь на холодное стекло. Так пусто, так чуждо всё было без неё.       «‎Не думал я, что заскучаю…» — пронеслась мысль, и тут же, словно из мутной воды, потянулась к нему с той стороны голубоватая ладонь с острыми коготками. Не веря глазам, Артемий припал к аквариуму. И вот уже на него смотрит, улыбается русалья Аксинья, откидывает в сторону гладкие волосы и выныривает.       — Обернитесь, господин, — говорит Аксинья, и Артемий, точно зачарованный ею, оборачивается. Раз — и гостиная снова кишит существами. И прячутся они по углам, и разлёживаются на коврах да диванчиках, и Котодейка снова на окне. И фьёшки летают над головой, надутые.       — Простите нас, господин!       — Простите!       Кричат, друг друга перебивают, да так и мельтешат перед глазами. А Артемий отмахивается и в кресло падает. Сердце у него колотится как бешеное. Вот они, его волшебные, его чудеса да небылицы. Дух слегка переводит и спрашивает:       — А фьёшка-то где? Где Зейка?       — В последний раз, когда я её видела, она игралась с косичками маленькой людской девочки и запуталась в её волосах, — самодовольно пропела Аксинья, желая вернуть себе расположение господина.       — Нет же, она спряталась в её рюкзаке.       — Когда это было? — оживился Артемий.       — Около пяти часов как. Артемий судорожно поднялся, протянул руку за моноклем и по привычке нацепил его на нос. Махнул рукой, подзывая идти за собой.       — Идёмте, — Артемий Оболенский распахнул дверь своего особняка, выпуская существ. — Разыщем нашу потерю.       Стуча копытцами, скользя на извивающихся щупальцах и хлопая крыльями, чудные существа вывалились на оживлённую улицу вечернего Петербурга. Первые секунды щурились от солнца и воздуха, будто вышедшие из заключения темницы. Свежий осенний воздух наполнил лёгкие. Артемий одёрнул полы длинного пиджака, поправил шляпу. Сжимая посох пилигрима, вышагивал по тротуару, отыскивая взглядом следы потерянной фьёшки.       В воздухе едва заметно блестела ниточка, оставленные потерянной фьёшкой следы, которые Артемий видел благодаря нацепленному пенсне. Скоп существ подгонял, фырча и кружась рядом. Быстро темнело.       Чудная компания обошла ни один двор, когда Оболенский крикнул драконёнку, чтобы тот был аккуратнее — он всё никак не мог справиться со своими мелкими крылышками, врезаясь в городские арки.       Громкий бум. Фыркун снова врезался. В этот раз — в фонарь. Тот пошатнулся, свет погас. Кинувшись к малышу, Артемий вдруг попросил всех замолчать.       Тихие всхлипы разорвали вечернюю тишину.       — Кто здесь? — строго спросил Артемий, подозревая, что пропажа нашлась.       — Я… Зе… Зейка… А-а…       — Зейка, ты?       — Я-я… — прохныкала фьёшка, но так и не появилась.       — Вылетай к нам, не реви. Мы ищем тебя уже час.       — Что, правда? Правда? — фьёшки бросились обнимать сестричку, вытаскивать её из уличного фонаря.       — Ну да, — фыркнул Иваныч. — Ишь какая проказа, без такой и жизнь скучна!