complications

Утахиме всегда была такой. Может, послужили причиной тому строжайшие меры дисциплины, следуя которым она воспитывалась, а может это с самого начала было заложено у неё где-то глубоко внутри. Такое мелкое назойливое существо, что тоненьким, но полным сурового упрёка голоском постоянно напоминало, что она должна вести себя подобающе. "Держи спину прямо, Утахиме. Хочешь, чтобы матушка вновь огрела тебя бамбуковыми палками?" И Утахиме держала. Сжимая ладошки в кулаки и жмурясь от страха, что несколько увесистых книжек всё-таки упадут с макушки. Чопорная. "Выводи каждый иероглиф, Утахиме. Да тебя ведь с этими каракулями и в начальную школу не возьмут!" И Утахиме выводила. Когда слипались веки и затекала шея, а её беззаботно носившиеся по саду кузены, никогда не звавшие её поиграть, расходились по домам. Послушная. "Танцуй плавнее, Утахиме. Ты двигаешься так дёрганно, будто вот-вот споткнёшься и упадёшь. Как ты собираешься приносить пользу своей техникой?" И Утахиме танцевала. Звеня чересчур большими и тяжелыми, норовящими соскользнуть с её запястий колокольчиками, и путаясь в подолах традиционного одеяния. Удобная. Не ценная, а именно удобная. Гакуганджи гордился ей, чопорной, послушной и удобной. Тяжёлые морщины вокруг его рта сдвигались кверху, образуя странную, немного даже противную полуулыбку, когда она вовремя приносила ему составленные с точностью до последней детали отчеты и когда смирно, не подавая голоса, сидела сбоку от него на важных собраниях. Слишком гордился, чтобы позволить ей быть ценной, и потому оставил удобной. За это Утахиме его презирала, а назойливое существо же, в свою очередь, напоминало, чтобы к имени старика она добавляла уважительный суффикс и чтобы каждое утро выглаживала белоснежную рубаху так, чтобы не оставалось ни единой складочки. Аккуратная. Чопорная, послушная, удобная и аккуратная. Такой она была до встречи с ним и такой оставалась ещё добрые два десятка лет после. Утахиме была такой всегда, за исключением тех моментов, когда именно он оказывался в её присутствии. Она прекрасно помнила, когда всё это началось. Прекрасно помнила, как он пошатнул для неё представление о мире, в котором она жила. — Для кого ты старалась, Иори? — спросил запыхавшуюся, ярко-румяную и до сих пор взволнованную её мальчишка лет семи, когда куча людей из разных кланов, собравшихся ради какого-то празднования в поместье Годжо, перестали наблюдать за ней. В чистоте его проницательных голубых глаз светилась гадкая издёвка. Ангелок, не иначе: светлый и миловидный, а всё же имел особенность вот так плеваться едкой желчью. — Им нет дела до слабаков. Но Утахиме всё равно старалась. Утахиме не хотелось верить, что она взаправду является слабачкой. Утахиме хотелось быть сильной. Поступив в Токийский магический колледж, она до самого четвёртого курса свято верила, что становится сильной. Даже с многочисленными шрамами от удавшихся и провалившихся миссий, Утахиме продолжала стараться. А на четвёртом курсе появился он. Своей наглой ухмылкой, втаптывающей её в грязь, безмолвно заявлял, что все вместе взятые остальные студенты ему и в подмётки не годятся. Именно тем необыкновенно знойным летом Утахиме пришлось поверить в то, что она слабая. По совместительству тогда Утахиме ещё решила, что возненавидит его. — Не хочу, чтобы наступила зима, — обиженно бубнил он, лежа в тени могучего дуба за тренировочным полем, — Утахиме тогда перестанет носить короткие юбки. Мелкое назойливое существо не подавало голос: сперва даже не поняло, с чего начать. "Иди и отругай первокурсников за то, что они прогуливают занятия, Утахиме. Это нарушение правил." "Этот Годжо, вообще-то, обязан называть тебя семпаем. Совсем гордость растеряла, Утахиме?" "Вмажь ему прямо по лицу, Утахиме, да помощнее. Устраивает что ли, что он пялится на твои ноги?" И она терялась. Зажатая между его телом и матом в спортивном зале несколькими неделями спустя, тяжело дышащая и крепко зажмурившая глаза, дабы не видеть его довольной физиономии. Отчаянно вцепившись в светлые волосы и с особым озлоблением царапая мужскую спину, потому что ей слишком сильно хотелось, чтобы ему было больно. Для Утахиме он был загадкой: не прочесть, что чувствует, не угадать, что скажет. Утахиме его не понимала, и была уверена, что понять не сможет. Она хотела выместить на нём всё накопленное раздражение, а в ответ получала непринуждённую усмешку, распаляющую её ещё больше. Она хотела сделать ему больно, а он оставлял на её коже мокрые поцелуи и бормотал на ухо какую-то околесицу, прикрыв глаза от удовольствия. Обведённая вокруг пальца — такой она была, потому что теряла рядом с ним всё, кроме своей удобности. Утахиме не была слепой. Утахиме не могла пройти мимо, проигнорировав их. Гето, один из трёх первокурсников, был собранным и спокойным. Иногда она ловила себя на мысли, что как и многим другим студенткам, он мог бы даже понравиться ей. Мог бы, если бы при встрече не одарял её неоднозначным взглядом, слегка щурясь и тихо посмеиваясь, пока Годжо что-то нашептывал ему на ухо. Она ненавидела их обоих. Утахиме считала дни до того момента, как выпустится из Токийского магического колледжа и сможет выкинуть его из своей жизни. Когда ей было чуть за двадцать, широкий и донельзя уродливый шрам рассёк её правую щёку, поставив жирную точку в планах на дальнейшее замужество, коим были одержимы её родители. "Ты так и останешься никем, если не выйдешь замуж за состоятельного мага из достойной семьи, Утахиме." Утахиме уже было всё равно. Тогда, проводя дни на миссиях и ночи в захудалых барах в компании кружки горького пива, она решила хотя бы немного пожить для самой себя. Хатори был не первым парнем, с которым она решила познакомиться, но кажется, единственным, кто ей запомнился. Вроде бы, врач в какой-то престижной клинике. Начитанный и вежливый, статный и приятный в общении, он заставлял её по-настоящему улыбаться. На втором свидании она разрешила ему взять себя за руку, а к третьему он вызвался забрать её у жилого комплекса на окраине Киото, где она жила. Годжо появился на пороге её квартиры растрёпанный, в растянутой футболке и спортивных штанах через несколько минут после того, как написал ей с просьбой отменить все свои планы. Утахиме невольно вспомнились строгие, опрятные костюмы, что носил Хатори, и его идеально уложенные тёмные волосы. С той же наглой ухмылкой, он язвительно спрашивал, для кого она так вырядилась, а потом стягивал с неё вечернее платье и стирал алую помаду с её губ своими. От Хатори в ту ночь на экране её телефона высвечивалось три пропущенных. Годжо же заснул в её кровати, прижав её к себе сзади и горячо дыша в шею. Годжо Сатору был загадкой: Утахиме его не понимала. Он мог называть её принцессой, а после трахать как самую последнюю потаскуху, пятная её тело жгучими следами от своих ладоней и не позволяя вычленить из гудящей головы что-либо кроме бессвязных хныканий. Он мог без всякого стеснения смеяться ей в лицо, когда в уголках глаз от негодования и бессилия уже скапливались слёзы, а после осторожно проводить подушечками пальцев по её шраму и крепко-крепко прижимать к себе. Желанная. Нужная. Утахиме и не знала, что такой она тоже была.