Пока мы не потеряли друг друга

— Димка! — Игорь сам не ожидал от себя такого прилива нежности, но, когда ему удаётся увидеть Дубина здесь, сейчас, живым и здоровым, он обнимает его за плечи, стараясь не травмировать места, куда попали пули ещё недавно, но всё же сильно и крепко. Улыбается ему широко. — Игорь, я тоже рад, только... Чуть полегче можешь, пожалуйста... — вежливо просит Дубин и немного кряхтит от боли. Зашитые места, где тело, даже через защиту, всё же повредили пули, больно стягивает под бинтами. Гром тут же ослабляет хват, даже отшатывается немного назад, но Дима уже сам обнимает его, как удобнее. Невольно цепляет привычный и полюбившийся запах – кровь, пот и пыль. Так пахнет от Игоря. — Ты-то как? Что там у вас произошло? — Тоже волнуется, переживает. — Да я-то – пустяки. Пара пуль, что-то потянул возможно, приложили где-то, но на ногах стою, — отвечает Игорь, чуть улыбается. Дима вздыхает тяжело. Это точно Игорь. Ему ногу отруби — он не заметит, скажет: "на руках бегать буду". Чувство боли напрочь отбито, как и понимание слов "беречь себя". Они всё ещё обнимаются. Игорь оглаживает чужую спину, зарывается рукой в светлые волосы. Сердце его колотится бешено, бьёт по вискам. Колотится так сильно, что это, кажется, чувствует и Дима. Ноги немного подкашиваются, а тело бьёт мелкая дрожь. Грому всё ещё страшно до безумия. Он уже потерял Фёдора Ивановича, а из близких остались лишь тётя Лена, убитая горем, Юля и Дима. Как он ужаснулся, когда увидел перечёркнутое фото Дубина на экране, среди других. А если бы он не надел чёртов бронежилет, он бы сейчас здесь не был, а лежал в морге холодным трупом, как половина населения Питера. Додумался всё-таки. Дима действительно вырос, стал серьёзным и взрослым, настоящим самостоятельным лейтенантом со своей головой на плечах, которая очень пригодилась. А вроде недавно был совсем молодым "щенком". Но для Игоря он, наверное, навсегда останется младшим членом их "стаи". — Молодец, что додумался надеть бронежилет... — единственное, что выдавливает из себя Игорь. Они оба замолкают. Дышат ровно, но тихо, словно боясь спугнуть такой приятный момент. Сейчас они, наверное, слишком близко. Столько хочется сказать. Может слишком нежного, слащавого, чего Игорь бы в других обстоятельствах даже не подумал, разбавить всю скопившуюся горечь. — Я так боялся потерять вас... — почти лепечет Гром куда-то в шею. Кажется, он даже всхлипывает, пряча лицо от Димы. Плечи его подрагивают. — Я тоже боялся, — признаётся Дубин и поглаживает чужие влажные волосы, успокаивая. Игорь вдруг нежно обхватывает трясущимися руками чужие щёки, отстраняется от плеча и смотрит в глаза, словно ищет в них что-то. Они, наверное, неприлично близко, если бы их отношения назывались исключительно "рабочими". Ещё пара сантиметров между ними стирается в момент, когда Гром, прикрыв глаза, касается чужих приоткрытых губ, пухлых и мягких. Дима не противится и не отстраняется, только прикрывает веки. Тихо выдыхает через нос. Он тоже этого хотел, но всё не решался придвинуться хоть чуток ближе. Его светлые ресницы слегка подрагивают. Поцелуй нежный и искренний, а главное чувственный, робкий и, несомненно, желанный и даже необходимый. Он, кажется, длится вечность, и одновременно с этим так мало. А когда Игорь отстраняется первым, Дубин видит в глазах напротив невероятную печаль, что плещется на глубине радужки. Смотрит на губы – разбитые и искусанные. Игорь сглатывает нервно. Вдруг собирается что-то сказать: — Мне так страшно, Дим.... — шепчет Гром, и теперь и Дима чувствует страх. Всегда Игорь был резвым, отважным, смелым, бесстрашным. В его глазах никогда не было сомнений, отчаяния, горечи, тем более страха. Он был могучей непробиваемой стеной, самым настоящим героем. А сейчас эта стена дала трещину и рушится на глазах, рассыпаясь в кирпичную пыль. — Я больше не хочу подвергать никого опасности... Я хочу уйти из полиции... — с каждым словом на глазах собирается влага. Болезненно красные белки обрамляют небесно-голубые глаза. Но небо в этих глазах сейчас заволакивают серые тучи. Собирается дождь. Игорь теперь с трудом делает каждый вдох, поджимает губы. Больше ни слова не может выдавить. Диме самому и грустно, и больно, что сердце щемит. Под рёбрами всё стягивает и ноет, и горит. За Прокопенко, за всех погибших, за Игоря сейчас, такого подавленного и разбитого. Дубин сам его крепче жмёт (больнее от ранений ему уже не будет), коротко касается и губ и щёк, успокаивая, словно маленького потерянного мальчика. По чужим щекам скатываются солёные дорожки, а ресницы тяжелеют от влаги. И снова Игорь прячется в плечо. Ткань рубашки Дубина мокнет. — Мы справимся, Игорь, — обещает ему Дима. Гром, где-то там, у него на плече, кивает.