Чудовище

— Надень. Авантюрин моргает, выныривая из собственных мыслей. В мыслях не было ничего хорошего, но и ничего плохого на этот раз не было тоже, никаких непрошенных воспоминаний, никаких вопросов о правильном и неправильном, достаточных и недостаточных мерах, достойной и недостойной цене. Лишь настоящее и близлежащее будущее, которое уже понятно как именно скоро наступит, вопрос лишь в нюансах (Авантюрин привык тоже считать его почти настоящим), нули, единицы, ресурсы, рассчеты, работа, рутина и иже с ним. Эти мысли помогают отвлечься от мыслей, которые он думать не хочет. Он фокусирует взгляд, разминая затекшие пальцы. Рацио протягивает ему свой отутюженный до блеска пиджак, собирающий на лощеную ткань летящие по ветру пылинки, а сам смотрит куда-то в сторону, словно хочет показаться максимально незаинтересованным. — Надень, здесь холодно. Не имею желания лечить потом твои сопли. На плечи ложится плотная ткань. Пахнет мятой и мускусом. Авантюрин краем глаза снова косит на Рацио. Тот смотрит на него, нет, не как на хрупкую девицу, наверное, скорее как на несмышленого ребенка, за которым ему поручили следать. Съешь свой завтрак. Надень шапку. Не трогай горячее — обожжешься. Авантюрин пожимает плечами, чувствуя еще сохранившееся на них чужое тепло. Он годами ночевал на голой земле, все они так ночевали, таковы были правила игры, которые придумал не он, и выбора не было, кто не мог адаптироваться к жестоким условиям, просто не доживал до весны. Но если Рацио, выросший под ласковым солнцем средиземноморья, чувствует себя удовлетворенным, спасая его от ночных сквозняков, черт с ним, Авантюрину сейчас не стоит вообще ничего не портить чужой благородный настрой. — Спасибо за заботу, Док, — улыбается он, поправляя пиджак. *** У Авантюрина есть одна проблема. Точнее, проблем у Авантюрина больше одной, и обычно они с большой буквы П, и какие-то уходят, какие-то приходят вместо них на их место, так было всю жизнь, но, так или иначе, проблемы существуют для того, чтобы эти проблемы решать, и он их решает, и жизнь продолжается, и в изменениях суть самой жизни и подтвержение того, что ты все еще жив. Но во всем этом динамическом неравновесии есть одна проблема, которая есть всегда, замерший монумент вокруг вечно бегущих частиц, размытых в один броуновский поток снимком на длинной выдержке, огибающих его монолит. Другие проблемы приходят и уходят, она остается, лейтмотив его дней, что плохих, что хороших; зачем тебе путь сохранения, парень, кого от чего ты собираешься сохранять, спросил тогда он, и Авантюрин так и не смог ответить. Он ведь и не способен, наверное, принести людям что-то хорошее. Способен поставить на кон все, что имеет, включая себя самого, способен с неизменной улыбкой вернуться оттуда, откуда не возвращаются, способен вытянуть тот самый счастливый билет один на миллион, потому что проклят благословен Треокой Богиней, и не смог поделиться даже сотой толикой своей удачи с семьей. У него есть почти все, что он только захочет, и нельзя сказать, что он ничего не сделал для этого сам, Эоны, он сделал больше, чем большинство людей смогло бы даже осмелиться, его награда оправдана, его триумф вырван даже уже не из рук, из глотки, из самого чрева судьбы и заслужен, но этот триумф каждый раз сменяет глухое ощущение пустоты, когда он уже и не знает точно, зачем вообще все это делал: чтобы доказать, что на что-то способен? Чтобы почувствовать себя живым? Чтобы почувствовать, что он все еще есть? Чтобы почувствовать что-то еще? Чтобы хоть что-то почувствовать? Чтобы еще раз взглянуть в лицо тому, что увидел когда-то в этих глазах? Было бы стократ лучше, просто родись Авантюрин эгоистом, но он таким, видимо, не родился — тут не повезло. Не всю правду, конечно, он сказал тогда Сандею, но здесь не соврал и не умолчал — его семья была важнее для него, чем он сам. Гораздо лучше, наверное, живет на свете чудовище, даже не осознающее, что оно чудовище. Когда-то мать сказала ему, гладя по голове тонкой прохладной рукой, самой нежной на свете, когда еще была жива, но болезнь уже отнимала ее невеликие силы, если чудовище осознает, что оно чудовище, оно уже и не чудовище больше. Авантюрин тогда уже был, к счастью, слишком умным, чтобы понять, что она имела в виду, и, к несчастью, слишком умным, чтобы не согласиться со сказанным. Он не стал спорить с матерью, чтобы не делать ей еще хуже, не расстраивать и не утомлять, но подтвердил для себя в очередной раз, взрослые могут говорить очень глупые вещи. Осознает чудовище свою чудовищность или нет, сам факт того, что оно ее осознало, уже говорит о том, что так это и есть: невозможно ведь осознать себя толстым, если глаза говорят тебе, что ты худой. Осознание чудовищности не волшебная исцеляющая микстура, иногда это лишь кандалы и еще один камень на шею. Еще он помнит, как его впечатлило это слово «чудовище», оно было такое емкое, яркое, живое, он представлял это самое чудовище, огромное, горбатое, косматое, покрытое слипшимися, спутавшимися в жесткий колтун волосами и комьями грязи, вразвалочку топающее к тебе, топающее, ревущее, чумазое, чудовище с буквы ч, чудовище с буквой щ, он перекатывал эти буквы на языке, поражаясь, как ярко они передают смысл, создают впечатление, ощущение, запечатление, да, оно именно неторопливо, вразвалочку топает, ему не нужно торопиться, оно все равно до тебя доберется, оно дотопает до тебя, ты не уйдешь от чудовища, если оно до тебя захотело добраться, а если придется — оно способно совершить смертоносный мгновенный рывок. Он дал клятву никогда не становиться чудовищем, он не клялся собой, он, кроха-авгин в грязных обносках, от взъерошенной головы до босых пяток не стоил чего-то, что заслуживало стать клятвой, он поклялся слезами матери, самым горьким, что у него было, но сдержать эту клятву не смог. *** Авантюрин не думает ни о чем, переслушивая песню Зарянки, откинувшись в кресле и покачивая перед глазами наполовину полный бокал. Глупый шлягер, если задуматься (ну вот, ни о чем не думать не получается даже сейчас), мило и все в таком духе, но ничего феерического и грандиозного, на его неискушенный вкус, что стоило бы славы на много миров, и все равно он почему-то гоняет незамысловатую песню в портативном проигрывателе уже второй десяток раз. Мило, что тут сказать. Даже полусумасшедший киборг-ковбой, сбежавший из фильмов прошлого века, сказал бы мило, имея в виду прямое значение этого слова. Жаль, так и не успели познакомиться толком. Не с киборгом, с ним-то успели… Она, говорят, такая же, как ее песни. Изящная, простая и милая, в ней нет лишнего стремления к грандиозному, но оно ей и не нужно, чтобы трогать сердца, а что в ней есть, так это, как же оно там называлось, дружище… гармония? Эй, бармен, почем нынче грамм гармонии для моего поганого сердца? Назови сумму, деньги-то есть. Он снова переводит взгляд на недопитый бокал. Рацио просил не напиваться, Авантюрин в сознательном возрасте никогда и не напивался особо, адреналиновая зависимость с лихвой перекрывала все остальные, но пообещал, что, конечно, не будет ради него. Он представляет в голове сюрреалистический образ, Веритас в воздушном платье поет звонким голосом про весну, нежность, гармонию и красоту, взмахивая руками. Этот образ даже веселья не вызывает, лишь глухую тоску, настолько Рацио не имеет отношения к нежности и гармонии. И не должен, конечно, Зарянка это Зарянка, Веритас это Веритас, у них, как там говорится… разные задачи для этого мира. А Авантюрин это Авантюрин. Его задача влезать в авантюры, делать высокие ставки, рисковать, побеждать и все такое. Еще — быть чудовищем и ненавидеть себя. Авантюрин слушает глупую нежную песню Зарянки и понимает, что плачет, как не плакал с тех пор, когда в последний раз видел сестру. Он вообще никак не плакал с тех пор. *** Оттаявший за бокалом вина после недавней усталости Рацио рассказывает что-то о своих последних, как он говорит, изысканиях, когда Авантюрин краем глаза замечает этот взгляд — Веритас посматривает на него украдкой из-под длинных ресниц, словно пытаясь понять, производит ли его речь должное впечатление, и Авантюрин, конечно, изображает искреннюю заинтересованность вопросами космоэтики, и ему даже не надо для этого притворяться, во всяком случае, гораздо меньше, чем он обычно привык. Рацио ведь и правда интересно слушать, особенно когда он расслаблен, в настроении и берет паузу в своей бесконечной неудовлетворенности окружающим миром, его голос глубокий и громкий, он меняет интонации и подчеркивает важные моменты, он взмахивает бледной ладонью в воздухе, рисуя невидимые графики и диаграммы, он похож то на мудреца, то на пастыря, то на актера, то на всех сразу, и он, наверное, еще несколько часов кряду способен так говорить. Просто Авантюрин понял практическую выжимку его слов еще минут десять назад, а сейчас будто продолжает смотреть детектив, уже зная концовку. Не то чтобы Рацио было скучно слушать или его голос мог утомить, репутация лектора многого стоит, ни в коем случае, нет, — просто иногда Авантюрин уже не понимал, что в этом может найти для себя. Родители не научили его читать, но жизнь показала, что он неглупый малый, просто его ум, видимо, направлен в более практически применимом ключе, он смотрит и не вглубь, и не вширь, а как бы сразу вперед, по кратчайшему пути от цели до реализации. Он смотрит на Рацио и может объективно оценить его таланты, его знания и компетентность, но не очень понимает, зачем это ему самому. Зачем он отнимает вообще его время? Ему так интересна философия космоэтики или просто нужно, чтобы под ухом кто-то что-нибудь говорил, замещая собой пустоту? Иногда ему кажется, он как тот хулиган, который занимает в зрительском ряду чье-то место, даже не зная темы спектакля. Как человек, заедающий ночной голод едой от шеф-повара, почти не чувствуя вкуса. Сердце снова колет пронзительной иглой тоска по чему-то еще, но он не готов это формулировать, эти редкие вспышки нежданных эмоций — все, что ему осталось, и не хочет сейчас думать об этом. Он подливает в бокал и слушает, и просит рассказать еще, и это так просто, что не требует вообще никаких сил, и, пусть так, это лучше, чем одному. Всяко лучше, чем одному, — еще одна незамысловатая вещь, которую он успел надежно усвоить. *** Иногда это все-таки накатывает, иногда после снов, иногда вместе со снами, иногда само по себе. неудачник отброс эгоист никчемный трус убийца аферист благословленный богиней-матерью ничтожество дрянь любимчик безумный убийца У кошмаров в последнее время появилось лицо, лицо это принадлежит ему самому, но глобально ничего не изменилось. Лицо его самых мерзких кошмаров, самых больших слабостей и самых постыдных тайн всегда принадлежало ему самому, просто этого Авантюрина из снов больше не волнует то, что он стал чудовищем. Как минимум, он так говорит. — Как думаешь, а чудовищами вообще рождаются или становятся? — говорит ему он, сидя на сожженных развалинах и покачивая ногой. Авантюрин закусывает щеку и отворачивается, не смотря ни на развалины, ни на себя самого. Так он видит его руку, до побелевших костяшек сжатую в кулак за спиной, но ему уже на это плевать. Скоро он должен проснуться. Скоро консультация, доктор Хаос обещает помочь. трус убийца никчемный аферист благословленный неудачник избранный любимчик богини-матери ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество *** После этих снов он лежит, слепо пялясь в потолок и пытаясь ни о чем не думать. Иногда он просыпается ночью, когда видно лишь размытое белое пятно где-то вверху, иногда уже утром, иногда, если важных дел нет, почти днем, и потом смотрит, как пылинки, подхваченные воздухом из приоткрытого окна, подсвеченные лучами солнца, лениво пересекают комнату над головой. В пылинках нет никакого глубокого смысла, поэтики и символизма, просто пылинки, он вообще не слишком хорош в поэтике, вечно пытаясь заместить вычурностью, броскостью и статусным видом отсутствие вкуса… Как будет время, нужно протереть в комнате пыль. Снаружи мир кипит жизнью, он встает и опускает тяжелые шторы, такие же вычурные, броские и собирающие на себя лишнюю грязь со двора, закрывая окно. Босыми ногами топает к зеркалу и долго рассматривает в нем себя самого, расстрепанного и помятого после сна, словно пытаясь найти что-то новое. Это тоже привычно. Он часто после всех этих снов рассматривает теперь себя самого, чтобы убедиться, наверное, что это все еще он. Волосы облепляют еще не обсохшее от пота лицо, их цвет в полусумраке ванной и не блонд, и не русый, какой-то непонятный бежево-серо-мышиный, а он сам ниже среднего роста, уже не такой тощий, как раньше, выносливый, жилистый, сильнее, чем кажется, но даже близко не Аполлон. С такими же острыми, мышиными чертами лица, вроде щеголь, павлин и красавчик, а сними с него все украшения, дорогие бренчалки и яркие шмотки, никто и не задержит надолго взгляд. Таким он и чувствует себя иногда, за всем напускным лоском уличная серая пыль… Только глаза все равно выделяются на лице, гипнотизирующие, яркие и блестящие, как два драгоценных камня. Глаза, которые когда-то успели увидеть слишком много всего. *** Веритас — богиня истины, он не совсем понимает, почему Рацио дали имя богини, даже не поменяв род, он мог бы хотя бы быть Веритос, но в его краях, видимо, какие-то свои причуды, не ему их судить. Он не уверен, что Рацио в принципе задумывается, будто сумасбродный картежник может быть в курсе языков с родовыми окончаниями слов, потому даже не хочет на эту тему шутить. Истины ему хватает и так, ничего глобально плохого она не принесла, ничего хорошего тоже, Веритас, вообще, неплохая богиня, просто, наверное, для кого-то еще. Если говорить о самом Рацио, он тоже не плохой и не хороший, и, на его несчастье, с ним все-таки есть о чем поговорить. Рацио очень честолюбив и раним внутри, не нужно быть психологом, чтобы это понять, достаточно уметь читать людей хоть вполовину того, как жизнь натренировала и выдрессировала Авантюрина, но это тот вид ранимости, с которой можно взаимодействовать, только пока делаешь вид, что ее нет. Это не та уязвимость, которая хочет, чтобы ее подчеркивали и замечали. В тот самый момент, когда ему станет понятно, что он может у кого-то вызывать жалость, все усилия по налаживанию контактов пропадут даром. Авантюрин, впрочем, с самого начала особо на этот счет и не напрягался, сам факт того, что Рацио не чувствует угрозы с его стороны, уже, видимо, делает их отношения лучше, чем они могли бы быть. Авантюрин хорошо его понимает, потому что это в какой-то мере знакомо и ему самому. Он просто не такой гордый и быстро понял, что позицию слабого можно использовать себе на пользу, если абстрагироваться от чьего-то мнения, что нужно все время быть сильным. Но, легко признавая, что он нуждается в помощи и поддержке, о том, что его тревожит на самом деле, он все равно не говорил. Он позволял себе быть слабым, а кому-то рядом чувствовать себя сильным, но это тоже шахматная партия под видом игры в поддавки. Свои по-настоящему уязвимые места он не обнажал никогда и ни для кого. Его настоящая боль так и осталась в сундуке под семью замками благодарностей за помощь в беде и игривых улыбок на дне холодного моря. Никому не следует знать, что он чудовище, понимающее, скорбящее, бесконечно желающее выгрызть себе возможность стать человеком, но не перестающее от этого быть самим собой. Он тащит на себе все комья грязи и крови, налипшие где попало, будет тащить до конца, и, чем ближе к концу, тем их налипнет лишь больше, да и будет ли вообще тот конец и каким будет — авось Богиня и здесь найдет чего выкинуть, а он, Авантюрин, так и останется забавной игрушкой в ее благословленных руках. Так что, нет, к черту, ничем он не лучше Рацио. И не имеет никакого права судить. Не будь дураком, с самого начала сказал он себе. Зачем тебе лишняя лирика. Не сотвори себе образ, несоответствие которого объективной реальности очень скоро станет еще одной твоей головной болью. Это не стоит того. Рацио не такой уж плохой, он честен большую часть времени, он предан своему делу, он не безразличен к другим (но, стоит признать, нечестнен в том, что пытается показать себя безразличным), он и правда стремится излечить мир от глупости хотя бы в локальном масштабе, он, как бы странно это ни сочеталось с цинизмом и непрошибаемой рациональностью, так умилительно непрактичен и идеалистичен в этом вопросе, так искренне переживает, когда каждый раз сталкивается с самоочевидным фактом, что мир не слишком спешит избавляться от глупости, и сделать из дурака умного и так нелегко, а против его воли практически невозможно. Он даже и правда хочет заботиться об Авантюрине, но и половины его недобровольного опыта и умения видеть истинный смысл действий людей хватило бы, чтобы заметить подтекст: мне есть о ком позаботиться, значит я важен. Я нужен кому-то достаточно беспомощному и несмышленому, чтобы не быть в состоянии нормально существовать в этом мире без меня, моих навыков и моих знаний. Пусть я не спасу мир от глупости, но хоть какого-то потерявшегося человека спасу от жестокого мира, значит, хоть чего-то я все-таки стою. Значит, хоть кто-то здесь есть еще непрактичней меня. Авантюрин думает, что в какой-то мере это удобно. От Рацио легко добиться желаемого, стоит лишь оставлять ему эту возможность почувствовать себя значимым. Что же до самой этой модели из несмышленого ребенка и его вечного мудрого взрослого — пускай, он ведь не гордый. Он может быть кем угодно, если это важно для дела. Ему и не через такие ролевые модели приходилось пройти. Есть только одна проблема, проблема заключается в том, что он и правда нуждается в помощи. Проблема заключается в том, что Рацио никак не может ему помочь. *** — Нет никакого стремления к смерти, — сказал однажды Рацио тоном человека-я-знаю-о-чем-говорю. — Стремление возможно лишь к жизни, а так называемое стремление к смерти это просто защитный механизм психики, что-то вроде желания сделать шаг вниз, когда стоишь на краю пропасти. Это желание нас пугает, мы не доверяем у края ни собственным ногам, ни собственной голове, потому мы отходим от пропасти, а так могли бы по своей глупости сорваться вниз. «А ты когда-нибудь смотрел в глаза умирающему? Ты когда-нибудь прикасался к вопросу на практике или снова оперируешь голой теорией, мистер всезнайка?» — думал спросить тогда Авантюрин, покачивая между пальцев монетку, но так и не спросил. Не важна ему победа в этом споре, да и нет в нем победы. То, что он хотел бы услышать, он все равно не услышит, а лишний раз марать своей грязью — зачем? В мире и так слишком много грязи. — Может, ты и прав, Док. Не силен в этом, прости, был слишком занят, чтобы изучать философские трактаты, вытаскивал свою задницу из всяких заварушек, все такое… Знаешь, может, я и правда дурак, если в них вообще попадал, должен же быть у нормального человека инстинкт самосохранения, ты ведь это имел в виду? Рацио едва заметно поморщился, как от приступа зубной боли, и демонстративно ничего не ответил. Авантюрин последний раз прокатил между пальцев монетку, подкинул, рефлекторным движением поймал в воздухе и с беззаботной улыбкой похлопал его по плечу. *** До того, как Смерть забрала его мать (потом он узнал, за пределами Сигонии смерть обычно называют Жнецом и считают, она — он — мужского пола, но у них Смерть всегда называли она), у нее были самые нежные руки, он помнит. У его сестры были самые добрые глаза, но Смерть забрала и ее. Он не видел глаз сестры в последний момент и не видел глаз матери, — доживая последние дни в горячечной полу-коме, она почти их не открывала, они гноились и болели даже от света свечи. Он видел глаза тех, кто закончил свою жизнь в лабиринте, но не в тот самый момент, когда они умирали. Первые глаза на черте между жизнью и смертью, которые он увидел, в которые он успел заглянуть и выпить чашу сполна, были глазами его хозяина, мелкими, выпученными, налитыми кровью глазами за лоснящимися красными щеками. Он смотрел в них с болезненным ожиданием, жадно заглядывал внутрь пульсирующего зрачка, словно пытаясь наконец-то понять, найти ответ на какой-то очень сложный вопрос, может, что делало хозяина таким человеком, заставляющим других людей выполнять его прихоти, выживать и убивать ради забавы, будто они никогда и не являлись людьми, может, что вообще делало жизнь такой, какая она есть, полной страданий и неизменно заканчивающейся смертью, может, какой-то еще, слишком важный и всеобъемлющий даже для того, чтобы его сформулировать, он затягивал цепь от кандалов все туже на жирной шее и все смотрел в глаза, загипнотизированный, завороженный, как змея звуками флейты, и так и не нашел там ответов, нашел лишь рваный затихающий ритм, но этот ритм поглотил его до того, как он понял, что ответов в нем нет. Хозяин хрипел, брыкался, брызгал слюной, и Авантюрину казалось, что он притворяется, как такое возможно, что эта огромная туша не способна отбросить его тощее тщедушное тело, наверное, хозяину просто самому интересно, что же там, на границе, потому он сопротивляется вполсилы, наверное, они просто играют в такую игру, смысл любой игры в радости для всех, кто играет в нее, так говорила сестра. В самом конце что-то в горле хозяина оборвалось, глухо булькнуло, ритм сорвался в ноту, которую он никогда и нигде не видел, не слышал, не встречал и даже не знал, что такое бывает, и ему почти показалось, что он наконец-то смог найти эти ответы или хотя бы прикоснуться к их существованию, а может, чему-то еще более значимому, чему-то, что еще выше и глубже, а потом в лицо брызнула пенная слюна с прожилками крови и туша осела у ног. Авантюрин рухнул на землю и грязными пальцами одержимо раздвинул чужие веки, едва не выдавив глазное яблоко, но за веками ничего больше не было. Смерть забрала эту грязную душу, эту жирную тушу, а с ней все ответы. Чтобы она не забрала и его, Авантюрину, тогда еще Какаваче, следовало поторопиться. Лишь через несколько лет он понял, что это было что-то неправильное. Не раб, убивший хозяина, а костлявый подросток, вчерашний ребенок, затягивающий цепь на шее умирающего мужчины и жадно, отчаянно, почти умоляюще высматривающий что-то в закатывающихся глазах. Лишь через несколько лет он понял, что это было что-то плохое. Лишь через несколько лет ему стало плохо. Потом, когда не то чтобы стало лучше, но вещи, скинутые со своих мест осознанием, кое-как удалось приткнуть на свободные полки, он на холодную впервые за долгие дни голову постарался все тщательно взвесить, проанализировать и придти к каким-нибудь выводам. Вводные данные: он все еще не хотел забывать этот ритм, и если слово чудовище стало теперь лейтмотивом, ритм стал саундтреком, хозяин был первым, но не был последним, его все еще интересовали ответы, но он немного больше знал о морали. Тот, кто считает себя человеком, не должен делать такое с другими людьми, мораль выглядит так. Если он, сумасшедший авгин, не имеет право подводить других к грани и сбрасывать вниз, не имеет право делать ставку на кого-то еще, он будет делать ее на себя, он будет сам гулять возле грани, он будет балансировать на краю пропасти столько, сколько потребуется, Богиня все равно вытащит его обратно, а если однажды и это ей наконец надоест, — его устроит такой вариант. Идеальная, беспроигрышная партия, подвох в том, что он проиграл уже в тот самый момент, когда заглянул в эти глаза. Он сказал тогда Сандею правду, но, конечно, не всю. В чем-то прямо соврал, о чем-то просто не стал говорить. Если один бросок его фишки толкнет в пропасть весь мир, — если поставить вопрос таким боком, — он бы рискнул. *** Он не знает, есть ли стремление к смерти самой по себе, но стремление к Смерти знает так хорошо, как тот факт, что у него по пять пальцев на каждой руке. Смерть на Пенаконии оказалась лишь сном, правда, тоже с большой буквы С, но он рассматривал и такой вариант. Чего он не рассматривал, так это то, как станет плохо потом. Он даже забыл, что может так чувствовать. Он не кричал, не бился в истерике, просто лежал по ночам, смотря в темноту сухими глазами. Вспоминал руки матери, улыбку сестры, смутные образы из редких еще не кошмарных снов, где кто-то легкий и светлый бросается навстречу ему, кто-то, кого он не знал никогда, кто-то, забота которого обусловлена не желанием чувствовать себя сильным и значимым на фоне того, кто нуждается в помощи, а той самой отчаянной, бесконечной, наивной любовью к самой жизни, ко всему живому, ко всем людям, даже к тому, кто, увидев тьму, вдруг осознал, что уже почти слился с ней сам. Наверное, этот кто-то все еще должен верить в глупые сказки, должен верить, что любовь и надежда исцеляют все, что угодно, должен смотреть на подгнившее по краям, исполосанное наотмашь сердце Авантюрина огромными любящими глазами, как на самую прекрасную вещь в мире, и, пусть этот кто-то живет в своих хрупких мечтах, эти мечты свидетельство того, что в жизни еще есть смысл, и, наверное, неизменный ингредиент чуда — хотя бы немного наивности, и… ты, кто-то, пропитанный к людям бесконечной, не обусловленной чем-то конкретно любовью, мне не нужна стройная логика, мне не нужен здравый смысл, мне нужна безотчетная вера в добро, Гаятра оказалась жестока, утоли же ее жестокость… Таких среди них нет. Нельзя спрашивать с людей то, чего у них нет, — как специалист по выгодным сделкам он понимает это лучше всего. Рацио умен, педантичен, самоотвержен в работе, бесконечно талантлив, почти гениален, что бы ни думали на этот счет в обществе Гениев, но из него вышла бы объективно плохая красавица для чудовища. Лицевые мускулы Рацио не умеют складываться в подобные конфигурации, он и не требует. Не сотвори себе образ — он и не сотворял. Существуй когда-то и где-то, моя наивная всепрощающая красавица. Прикрой мне глаза и укрой меня своей нежной ладонью. Или иди к черту. Все равно я этого не заслужил.