«Доброе утро!», а я не слышу будто

— Отвратительной поездки тебе, мой скорпиончик. — грузный мужчина в чёрном полосатом пиджаке, выглядевший довольно отталкивающе для напряженно оглядывающихся в их сторону людей, почти утирал слезы.        Уэнсдей поморщилась. Нежности — удел сентиментальных дураков, однако проще было стерпеть ласки отца, чем тратить время на пустые возражения. И не вспоминать о первых ровно до того момента, как ей придется возвращаться обратно. Хотя, если быть честной, девушка сомневалась, что эта новая и, по мнению родителей, особая школа, что-то изменит. Она сбежит оттуда раньше, чем пройдет неделя, и назойливое семейство никогда больше о ней не услышит. Уж она-то сможет о себе позаботиться. Пагсли всхлипнул и тут же заработал презрительный взгляд сестры. На них уже пялились люди.        Неохотно принимая объятия брата, Уэнсдей бросила свой фирменный убийственный взгляд на какую-то девчонку в розовом свитере, что открыто уставилась на нее и даже не попыталась убежать смутиться. Вместо этого очевидно чокнутая особа приторно сладко улыбнулась и затрясла кистью левой руки. Может, у неё начались судороги? Уэнсдей с капелькой интереса окинула её долгим взглядом. Ничего выдающегося: блондинка с красными, как от болезни, щеками, перевозбужденным взглядом и отвратительно радужным одеянием. Она как будто с закрытыми глазами одевалась, хотя, возможно, она действительно была серьезно больна. Дальтонизмом, не иначе. Едва сдерживая желание закатить глаза, Уэнсдей, как можно спокойнее, отодвинула рыдающего брата от себя. Ей не хотелось добить его раньше, чем это сделает набор маринованных крыс на подоконнике в его комнате, которых она отказалась препарировать. С дохлыми совершенно неинтересно работать.  — Первую неделю нам нельзя будет общаться, но в следующее воскресенье мы обязательно позвоним. — обещала Мортиша. Она не плакала, лишь с надеждой смотрела на дочь и автобус, который постепенно наполнялся галдящими подростками. Она серьезно надеялась на то, что сможет запихнуть туда Уэнсдей без последствий.        Девушка краем глаза посмотрела в сторону. Больная «Барби», кажется так назывались самые страшные куклы, которые когда-либо придумывал извращенный человеческий разум, уже садилась на кресло в автобусе. Уэнсдей подметила, как парень, сидевший на этом месте до нее резко вскочил, лишаясь мягкого сидения и добровольно уступая его блонди.        «Она еще и заразная?» — восхищенно подумала Аддамс, уже прикидывая, исключат ли ее сразу после того, как она сделает вскрытие одной из учениц. Возможно, план побега даже не придется придумывать? Не обращая внимания на слова матери, Уэнсдей прошла мимо застывшего семейства, наверняка убитого горем. Как бы заманчиво то не звучало, она уже приняла свое окончательное решение и твердым шагом преодолела расстояние между остановкой и автобусом. Чемодан у неё услужливо принял мужчина, у которого спина после сорока лет перестанет разгибаться от поклонов. А так как он уже выглядел на пятьдесят, Уэнсдей прикинула, что для полного паралича ему осталось меньше, чем ей понадобится, чтоб сбежать из этой чертовой школы.        Не останавливаясь, она прошла в конец автобуса и села на свободное место. Рядом осталось еще одно пустое кресло, но оно было слишком близко к окну, а Уэнсдей могла запоминать дорогу и без зрительного контакта. Ни к чему было с порога создавать впечатление дилетанта.        С идеально прямой спиной сидеть гораздо удобнее, хотя многие осознанно зарабатывают себе сколиоз. Мучать нужно других, а не себя. Уэнсдей от скуки наблюдала за поведением своих новых одноклассников, однако те либо совершенно не заботились о своем уровне развития, либо родились полными недоумками. Куски еды летали через проход и приземлялись на не умудренные интеллектом лица тинейджеров.  — Да прекратите, в конце концов! — возмущенно взвизгнул кто-то, а через секунду белокурая головка взметнулась над сидениями. Кудрявые и подкрашенные снизу волосы распушились, ножка в туфельке на небольшой шпильке так и норовила топнуть. С лица милашка, едва не плача, снимала кусок жирного бекона. Непонятно, что расстроило её больше: то, что в неё попала еда, или что эта самая еда могла подпортить ей макияж.  — Тогда иди отсюда, Синклер, че разнылась! — грубо ответил ей один из «веселящихся». Уэнсдей поставила бы сто баксов, мальчишка был оборотнем, так как был особенно растрепанный и неухоженный. Возможно, выть у него получалось лучше, чем говорить.        Девчонка вздернула нос и, не удостоив жертву обратной эволюции человечества взглядом, поцокала в конец автобуса, молясь про себя, что еще не все места заняли. Хотя, в противном случае она поедет стоя, но не вернется. Она едва не запрыгала от радости, когда увидела пустое сиденье у окна, но после взгляда на кресло рядом ее напор поугас. Странная готичная девочка с мегастранными родителями. Вероятность того, что она проклянет её или подкинет пауков ей под подушку станет больше, если сейчас помешать ей наслаждаться покоем, не так ли? По крайней мере так было в комедии, которую Энид Синклер смотрела накануне вечером.        Автобус резко повернул направо, съезжая с шоссе, и ножки в розовых туфлях дрогнули. Энид в последний момент ухватилась за поручень и избежала полета в проход кому-нибудь под ноги. Как назло, эта проселочная дорога была засыпана щебенью, и каждый камень болезненно встряхивал и без того раздраженную девушку. Еще несколько часов её ноги не выдержат. Когда один особенно крупный толчок едва не подбросил ее к потолку, Энид сделала глубокий вдох, выравнивая дыхание. — Привет. — нервно улыбнулась она, когда незаинтересованный взгляд странной девочки оценивающе прошелся по ней. Черт, даже глаза у неё были черные. Не темно-карие, а глубокие ониксовые, что засмущало девушку еще больше. Возможно постоять еще двенадцать часов — не такая уж плохая затея. — У тебя тут свободно?        Уэнсдей на всякий случай посмотрела на пустое место рядом с собой и никого не обнаружила. Там никого не было. И не должно было быть. Её новый объект еще и слепой? Иначе зачем тогда спрашивать очевидное? — Не против если я… сяду рядом? — не замечая никакой реакции промямлила Энид, теребя пальцем короткие локоны. Она уже чувствовала себя глупо. Уэнсдей все еще непонимающе смотрела на неё, но потом коротко кивнула, чего, видимо, и ждала ее собеседница. В ту же секунду она плюхнулась рядом с ней, оставляя приличное расстояние между ними. Возможно, ради своей же безопасности, а не из-за волнений о чужом потревоженном личном пространстве.        Они какое-то время сидели молча. Блондинка безучастно смотрела в окно, а Уэнсдей прикидывала, через какое время сможет от неё заразиться. Маловероятно, что она умрет, но сыпь и ожоги не самые приятные исходы пыток. Особенно, когда пытают не тебя.        Когда Энид открыла рот, Уэнсдей чуть отстранилась. Нельзя исключать, что зараза передается воздушно-капельным путем. Однако ни одного микроба изо рта девчонки не вылетело, по крайней мере до того момента, как она выпалила самое нелепое, что можно было сказать. Уэнсдей на долю секунды позволила себе крохотную надежду на то, что на каком-нибудь давно мертвом древне-латинском языке, на котором никто не говорит, кроме этого розово-радужного недоразумения фраза «Доброе утро?» значит что-то еще. Однако Уэнсдей в совершенстве знала большинство мертвых языков, а древне-латинский сразу заявил о своей непричастности. Уэнсдей моргнула и в упор посмотрела на новую соседку. — Ты типо не услышала, да? Давай притворимся, что этого не было. — Энид вздрогнула от внимательного взгляда, а дрожащая нервная улыбка еще сильнее подчеркивала неловкость между соседками по несчастью.        «Хотя, судя по выражению готки-в-колготках,» — промелькнуло у Энид в голове. — «Неловко здесь только мне.»        Та же будто наслаждалась моментом. И не отрывала странного пристального взгляда, изучая блондинку с ног до головы, будто та была занимательным экспонатом в Дарвиновском музее. Это не то, что не помогало разрядить обстановку, это, черт возьми, пугало!  — Слушай, я, наверное, постою. — пробормотала Энид, вскакивая и с облегчением отходя от все еще бесстрастной Уэнсдей, никак не отреагировавшей на эти слова. Ее забавляла нервозность блондинки, хотя, возможно, Энид сама себе это придумала. Но даже стоя и одной рукой цепляясь за ненадежный поручень; чувствуя, как ноги дрожат от неровностей на дороге и подпрыгивая на каждой ямке, в которую попадало колесо автобуса, водитель которого вероятно ослеп; Энид чувствовала больший комфорт, чем когда была прижата к окну какой-то психичкой.        В другой части автобуса кучка идиотов уже перестала кидаться друг в друга едой, и теперь она уныло валялась на полу в разных углах автобуса, потому что оборотни хоть и звери, но не свиньи, и с пола не едят. Было бы очень смешно, если бы эти взъерошенные и кривозубые мальчишки вдруг начали бы облизывать пол ради кусочка бекона, сталкивались носами друг с другом, чтобы урвать лучший кусочек… Энид не могла перестать ехидно улыбаться представленному зрелищу и не сразу поняла, что группа волчат смотрит на неё в режиме реального времени.  — Эй, Синклер, ну не обижайся! — крикнул ей один из них.  — У нас есть еще бекон, на всех хватит. — поддакнул другой, тряся раскрытым пластиковым контейнером в доказательство. — Кидать больше не буду! — ухмыльнулся он. Было видно, что он ни капли не сожалел, но вряд ли осмелился бы провернуть фокус еще раз. Да и поездка долгая — есть вероятность что ей придется простоять еще пол ночи. Такой исход Энид точно не устраивал.  — Брось, Ниди, ты серьезно хочешь сидеть с этим фриком? Она походу из психушки сбежала. — фыркнул первый, осклабившись, привставая с места и насмешливо глядя куда-то мимо Синклер. Девушка не сразу поняла, что они говорили о её бывшей соседке. Та же будто не слышала его слов и спокойно смотрела прямо перед собой. Если бы Энид пригляделась повнимательнее, то увидела бы, как тонкие бледные пальцы незаметно проникли в карман черной кофты. Но блондинка с отвращением смотрела на парней в другом конце автобуса, которые, будто собачке, протягивали ей контейнер с беконом, на который она, как и любой оборотень, должна была среагировать. Даже у сидящих на соседних местах мальчишек начали по-волчьи вздрагивать носы. Еще чуть-чуть, и встанут на четвереньки и будут прыгать вокруг этой позорной пародии на Акелу. Как хорошо, что с волчьими инстинктами у Энид все было отстойно.  — Беко-о-ончик. — затянул мальчишка, протягивая вперед злополучный контейнер, который через секунду с жутким треском отлетел в мгновенно разбившееся окно. Вместе с маленьким серебристым кинжалом с широкой ручкой. Все содержимое контейнера, в свою очередь, превосходно смотрелось отпечатанным на ошарашенном прыщавом лице бесхвостого недомерка. Досталось и тем, кто стоял по-близости. Поднимаясь с пола и спешно отряхивая руки от мелких осколков, они испуганно озирались по сторонам и перешептывались между собой. Группа перетрусивших волчат отлепляла куски мяса с перекошенных физиономий, не забывая про инстинкты и с удовольствием поглощая добычу. «Акела-вожак» осторожно разглядывал крупный кусок пластика на полу — все что осталось от его обеда, ужина и завтрака. В огромную дыру разбитого окна проникал холодный ветер и трепал волосы пассажиров.       Водитель автобуса приоткрыл один глаз, удивленный негласной минутой молчания, но после короткого взгляда на дорогу, отчаяние накрыло его с новой силой. Чертова дорога вела только прямо. Педаль газа машинально коснулась пола, и шофер опять захрапел, так и не узнав, каким образом в его нехитром транспорте появился еще один кондиционер.       Энид обессиленно прижималась к дверям с табличкой «не прислоняться». Для её будущих одногруппников идея о том, чтобы швырнуть нож и разбить окно, (а еще неизвестно, куда на самом деле летел нож) — казалась будоражащей и веселой. Оборотни уже хохотали над поникшим парнем и рассматривали автобус в поисках «плохиша». Блондинка же, про которую они, к ее огромному облегчению, позабыли все еще не могла прийти в себя. Лезвие пронеслось в десятке сантиметров от её щеки. Оно блеснуло на свету автобусной лампы и летело прям в голову стоящему напротив придурку. Как бы Джеймс её не бесил, она бы ни за что не хотела, чтобы он доехал до Невермора с ножом в шее. Один из них сделал это. Как это можно было сделать так, чтобы никто не заметил? Она старалась унять дрожь в коленях, но ноги продолжали отплясывать нелепые пируэты, не желая держать свою обладательницу прямо. Энид практически чувствовала, как стучат её зубы и, сжимаясь от отвращения к своей слабости, попыталась выпрямиться. Автобус качнулся. Нет, сначала просто пошатнулся. Блондинка мертвой хваткой вцепилась в поручень. Но затем последовала не менее болезненная яма, и розовые каблуки торжественно закончили свой гарантийный срок предательством. Нет, они вовсе не слетели, как у чертовой Золушки на балу, а автобус не превратился в тыкву. Острая шпилька, которую Синклер специально выбрала для дня «икс», с треском отвалилась, стройные ноги подогнулись, и в следующую секунду потрясенная Энид обнаружила себя уже сидящей.        На этом плюсы закончились, арифметический знак впервые в истории принял деление, и мнимый крест обратился в два суровых и пугающих минуса. Сидение было слишком мягким.  — М..мне нужно что-то говорить? — растерянно выдохнула она, в упор глядя в темные глаза, в которых заметила.. интерес? — Может для начала с меня слезешь? — хрипло выдохнула Уэнсдей Аддамс, буквально придавленная к жутко неудобному сидению нелепым розовым ворохом, который наверняка отпечатался у неё на ребрах. Если это была прелюдия перед пыткой, то вышло вполне убедительно. Глядя в широко распахнутые светлые глаза, полные сожаления, Уэнсдей попыталась вдохнуть. Кажется, ей следовало больше уделять теории психологии, а не сразу переходить к практике.  — Личные границы, или в конуре о таком вслух не говорят? — попробовала она еще раз, когда девчонка зашевелилась. — Если ты спросишь свободно ли место рядом, отправишься за окно искать мой нож в кустах.        Энид с облегчением закивала, сползая с колен своей старой-новой соседки и поправляя помявшуюся футболку. Машинально, она хотела сделать то же с чуть задравшейся длинной черно-белой юбкой Уэнсдей, однако не успела даже коснуться пресловутого элемента гардероба, как тонкие длинные пальцы сомкнулись у неё на запястье и железной хваткой удержали от физического контакта.  — Что ты делаешь? — с обезоруживающей прямотой, но уже не опасно и не загадочно, хотя тон больше походил на приказной, чем на непринужденный. Энид мысленно пожала плечами, начиная привыкать к необычной манере своей соседки.  — У тебя платье помялось.        Уэнсдей мысленно спросила себя, не подцепила ли она шизофрению. Обращая взгляд на свои колени, она небрежно одернула юбку. — Никогда так больше не делай. — бросила она, не глядя в сторону Энид.  — Знаешь ли, я не каждый день падаю на людей в автобусах и ломаю себе каблуки. — фыркнула Синклер, снимая пострадавшую туфлю. — Что? — Уэнсдей, впервые за сегодня, удивленно посмотрела на девушку. — Я не про это говорила. Я имела ввиду, не трогай меня без предупреждения.  — Да без проблем. — рассеянно отмахнулась блондинка, рассматривая ногу на предмет повреждений. — Болит? — неожиданно даже для себя выпалила Уэнсдей. — Немного? — скривилась Энид, отшвыривая уже непригодную ни для чего праздничную обувь. — Потрясающе, придется идти на церемонию босиком. Других каблуков у меня нет.  — А твой любимый вид пытки — каблуки? — непонимающе нахмурилась Уэнсдей. — В чем весь трагизм ситуации? — Пытки? Ты реально странная, ты знала? — фыркнула Синклер, прежде чем рассмеяться. Аддамс оскорбленно нахмурилась, но, к её безграничному недоумению, ее одолевало желание посмеяться в ответ, а не воткнуть наглой девчонке в руку нож, припрятанный в правом кармане.  — А ты думаешь, ты нормальная? Ты еще страннее чем я. — хмыкнула Уэнсдей. — Кажется, моя потрясающая матушка все же умудрилась подложить в мой чемодан какие-то туфли. Понятия не имею, как она угадала пароль, но когда ей что-то нужно, она само коварство.       Энид, не ожидавшая, что она умеет говорить не только короткими и односложными предложениями, в оба уха слушала её откровения. Когда до нее дошел истинный смысл фразы, она едва не подпрыгнула на месте.  — Пожалуйста, пожалуйста, ты не могла бы одолжить мне их на вечер? Ты же не хотела сама их надевать, правда? А мои короткие ноги смотрятся просто ужасно без каблуков, слушай, хочешь… — Ты собралась добить меня раньше, чем это сделает Невермор? — раздраженно выдохнула Уэнсдей, закатывая глаза. — Эм.. нет? — хихикнула Энид. — Это можно считать согласием? — Я скорее проколю себе ноги гвоздями и прибью их к кресту, чем надену этот кошмар. — Синклер счастливо улыбнулась. — Но, к твоему сведению, моя мать конечно коварна, но не настолько сумасшедшая, чтоб коснуться чего-то розового. Так что твоя радужная лихорадка может не пережить такого неразноцветного вмешательства. — Мне будет трудно, но я постараюсь, сэр. — усмехнулась Энид, шутливо отдавая честь девушке. В голове Уэнсдей что-то щелкнуло, и прежде, чем здравому смыслу удалось возразить, она приблизилась к блондинке и, наклоняясь слишком близко для своих суровых личных границ, прошептала: — А как все-таки называется твоя болезнь? Просто так много разных симптомов, и я уверена, что о такой еще никто не слышал. — Синклер нахмурилась, выбитая из колеи таким вопросом. Девушка, словно вышедшая в современность из черно-белой пленки выглядела предельно серьезной. Она не шутит? — Чего?  — Ты больна, не отрицай, ты выделяешься среди других, — Уэнсдей брезгливо окинула взглядом оживленные кучки будущих одноклассников. — Ты даже выглядишь не так, как они. И ведешь себя иначе. — Это плохо? — Энид едва сдержала улыбку.  — Зависит от симптомов. — пожала плечами Уэнсдей. — Но когда они проявляются, их легче изучать. Хуже, когда ничего не заметно. Тогда, убедиться наверняка можно будет только после вскрытия.        Выдержать это нападение у несчастной «больной» не было и шанса. Она громко расхохоталась так, что на них начали оборачиваться другие пассажиры. Некоторые крутили пальцем у виска, а некоторые с любопытством вытягивали шеи, однако сталкиваясь с убийственным взглядом мрачной девушки с косичками и первые, и вторые возвращались к своим делам. Осечку проверенный способ дал только с виновницей этого представления. Уэнсдей оставалось только сидеть, надувшись, до тех пор, пока ее соседка не отсмеялась окончательно, и это дало ей время подумать над тем, что же она все-таки сделала не так. Может рано начала? Больным нельзя рассказывать о том, что они больны раньше времени, иначе им будет сложнее прийти к принятию.        Задумавшись, девушка не сразу почувствовала слабую хватку на своем плече. Она покосилась на соседку. Та выглядела расслабленной. — Как тебя зовут? — слишком мягко спросила она.  — Уэнсдей Аддамс. — с долей недоумения.  — То есть ножи кидать ты, Уэнсдей Аддамс, научилась, а делать комплименты девушкам напрямую — нет? — хитро спросила Энид и нагло положила блондинистую голову на плечо соседке, сильнее прижавшись к ней. Уэнсдей все еще сидела прямо, но желание сопротивляться таяло с каждой секундой, и легкая, почти невидимая улыбка коснулась уголков ее губ. — Я кстати Энид. Энид Синклер. — весело протянула девчонка в радужном, что вышло чуть приглушенно из-за плеча Уэнсдей. Та, все еще пребывая в туманном трансе, качнула головой, в одно мгновение касаясь щекой мягких спутанных волос. Она отшатнулась почти сразу, но у Энид в груди что-то шевельнулось, а молчащее до этого дня сердце пропустило удар.        Автобус продолжал путь по трясущейся дороге. Уже стемнело, и мирное посапывание спящих школьников прерывала только тряска на особенно глубоких ямах, которые спящий водитель собирал по своему подлому маршруту. Энид спала, прислонившись щекой к плечу соседки. Её ангельские кудряшки спадали ей прямо на лицо, отчего смешливое и миловидное личико хмурилось и морщилось. Розовая юбочка смялась от прикосновений к грубой ткани длинной юбки Уэнсдей. Она единственная не спала. Задумчивый взгляд ониксовых глаз был устремлен в окно автобуса. В поле её зрения не было ничего кроме тьмы, и вскоре она обнаружила, что разглядывает отражение спящей Энид. Девчонка, что вызвала в заледеневшем сердце переворот, заставила испытать эмоции, которых Уэнсдей сознательно всю жизнь пыталась избегать, и даже не заметила этого. Может она была права, и Аддамс действительно больна, но если симптомы не изменятся, она могла бы и отложить лечение до лучших времен.        Мортиша Аддамс всегда была коварной, и если её план задержать непослушную дочь в школе был именно таким, Уэнсдей не прочь ей подыграть. Возможно, из этой аферы выйдет гораздо больше приятного, чем кажется на первый взгляд. Уэнсдей Аддамс всегда любила пытки. Так вот, эта обещает быть особенно жестокой.