Князь пожухлых листьев

Я боюсь младенцев, я боюсь мертвецов,

Я ощупываю пальцами свое лицо

И внутри у меня холодеет от жути –

Неужели я такой же, как все эти люди?

"Люди" - Наутилус Помпилиус

***

Отпевание длится бесконечно долго. В задымлённой кадилом, маленькой бревенчатой церквушке нечем дышать - Саша стоит, чувствуя, как горячие волны пропитаеного ароматическими маслами воздуха проходят по его спине. "Наверняка традиция чадить благовониями на поминках была придумана, чтобы скрыть вонь разлагающегося тела" - злобные богохульственные мысли помогают стоически вытерпеть мероприятие от начала до конца. Коля не выдержал первым - сбежал на свежий воздух, захлёбываясь слезами, но стоит ли винить его за это? Напротив, и Саша, и Света хором настаивали, чтобы юноша пропустил похороны, да только любовь к почившей вынудила его проявить невиданное прежде упрямство. Тамара Васильевна была дорога им всем - ласковая и к родному внуку, и к соседским детям, и к приезжавшей на лето городской молчунье. Вслед за Колей из поминального зала вышла мама - спокойная, непоколебимая внутри, но трагически вздыхавшая напоказ. За ней один за другим помещение покинули прочие родственники и старушки-подружки покойницы. У гроба остался лишь сам Саша и две его верные подруги - единственные, на кого он мог положиться в любой беде, включая организацию похорон. Мама, разумеется, пальцем о палец не ударила. Спасибо, что вообще приехала. Вопрос: "Какого чёрта я, атеист, с куда большим потчением должен относиться к идиотским доисторическим ритуалам?" - Саша, как мог, старался подавлять. И так ясно - он любил бабулю. И был готов исполнить её пожелание насчёт классических православных похорон, несмотря на то, что считал кремацию куда более практичной. Как минимум, она помогла бы избежать созерцание тела. Назвать безжизненный, холодный, размалёванный труп своей бабушкой у Вишневского язык не поворачивается. Баба Тома никогда не нанесла бы на лицо столько белил, румян, не намазала бы губы пошлым розовым блеском, не насурьмила бы брови, не стала бы красить ресницы. На безжизненной коже оседает конденсат, тонкие струйки воды вперемешку с маслами и тональником стекают по бороздкам морщин, отчего все тело покрывается синевато-серыми полосами. Святые с икон сверлят почившую взглядами полными осуждения, Саша с ними, в общем то, согласен. Кошмар. Чистой воды кошмар. Но он стоит на месте без единого движения и простоит столько, сколько потребуется. Наконец, бдение у тела надоедает даже батюшке, и тот вежливо предлагает организатору переместиться на кладбище. Тело загружают в катафалк, Колю приводят в чувство и запихивают в Сашину четырку, восьмилетнюю соседскую девочку садят поближе к окну, чтобы ей было сподручнее швырять на дорогу еловые ветки, и вся процессия движется к месту захоронения. Желтоватая глина приняла гроб, все традиции были соблюдены. Не видившиеся годами родственники обсуждали новости за последние несколько лет: кто-то хвастался успешной карьерой, кто-то - подрастающими детьми, кто-то новой машиной или квартирой. Мама блистала на этом параде самолюбования. Отчим недавно возил её на Чёрное море, чем не повод похвастаться? Да и жильё в областном центре не каждый мог себе позволить. Она даже рада, что её матушка, светлая ей память, завещала сельский дом внуку - на кой Юле сдалось этот жуткий памятник прошлому? Позразумелавлся ли под "памятником" дом или сам Саша, он предпочёл не задумываться. В груди медленно закипает гнев. Он злится на глупые церковные традиции, на заломивших сумасшедшую цену ритуальщиков, на бестолковых родственников. Злится на маму - за то, что не помогла с организацией похорон, за то, что ни разу за годы болезни бабули не приехала в гости, за то, что бросила его, не захотела жертвовать личной жизнью, новым браком и весёлой жизнью ради возни с больным сыном. А вот Колина мама своего сына не бросила. Тётя Лена, конечно, и сама была не самым здоровым человеком, да и спихнуть юродивого отпрыска ей было некому, и всё же, Саша с болью вспоминает детскую зависть. Теперь же и его бабушка, и тётя Лена покоятся на кладбище, разделяемые лишь парой метров земли и символичекской чёрной оградкой. Соседки при жизни, соседки и на кладбище - им обеим это пришлось бы по душе. Они были очень дружны - вместе ходили в церковь ставить свечки за здравие детям, устраивали общие праздники, бабуля приглашала Гайнищевых на завтраки, обеды и ужины, позволяла пользоваться ванной комнатой, отдавала Сашину одежду и игрушки, из которых он успевал вырости, а тётя Лена привозила ему заговорённые камушки и иконы, угощала яблоками, учила ловить муравьёв ради их кислоты и отличать ядовитые грибы от съедобных. Коля тихо, едва заметно для окружающих, подходит к материнской могиле и, повернувшись к присутствующим спиной, мелко дрожа и всхлипывая, прикасается губами к приколоченной к кресту выцветшей фотографии. Света приобнимает его, уводя в сторону за руку, как ребёнка. Вот бы и Сашу кто-нибудь так увёл отсюда. Увы, у него нет заботливой старшей сестры. - Как ты себя чувствуешь? - в Варином голосе слышится едва уловимое беспокойство. Хоть кто-то здесь достаточно проницателен. Но именно ей свою слабость Саша показывать не желает. Он может доверить Варе что угодно, но ни за что не позволит себе раскиснуть в её присутствии. - Нормально. Всё отлично, - враньё не слишком убедительное, но Варя понимает, что лезть к другу сейчас не стоит. Молча отходит, спокойным тоном провозглашант окончание похорон и приглашает присутствующих в дом на поминки. Хорошо, что она взяла управление на себя - Саша сейчас как в тумане, голова гудит, мысли путаются. Кажется, он переутомился. Стол встретил гостей кутьёй, блинами, разнообразыми закусками, рассольником, серым уральским хлебом и, конечно, водкой. Гости заняли места - Света справа от Саши, Варя - слева, Коля шмыгает носом рядом с сестрой. В комнате царит многонациональный гвалт. Никакого почтения к таинству смерти. Дальние родственники со всего бывшего союза собрались здесь не столько ради прощания с усопшей, сколько для разнообразия впечатлений и возможности пустить пыль в глаза единокровцам. Обсуждение своих и чужих жизней продолжается, прерываясь лишь во время тостов ради парочки печальных слов о почившей, Саша вежливо помалкивает, провалившись в раздумья. - ...теперь ему нет нужды оставаться в этом захолустье, верно, Сашуля? Он ненавидел эту интерпретацию своего имени, потому моментально поварачивается к матери. Та смотрит ему в глаза с фпльшивой лаской, и до Саши лишь теперь доходит суть вопроса. - Ты хочешь, чтобы я уехал из Длани? - Разумеется хочу! - она резво и с некоторой претензией на изящество подцепляет вилкой ломтик сыра: - сколько лет я уже зову тебя переехать ко мне? Ты всё отказывался, а теперь тебя в этой глуши ничего не держит. Продашь дом, возьмёшь в кредит квартирку, заживёшь как нормальный человек. Саша отрицательно качает головой: - У меня здесь работа, друзья. "И нет тебя, слава Богу." - Друзья, если они хорошие, только порадуются за тебя, - Юлия косится на Варю в поисках поддержки, но напарывается на пронзительно ледяной взгляд, затем смотрит на Свету - та с абсолютно невозмутимым видом демонстрирует не самый приличный жест, - Ну подумай сам! Ты сможешь устроиться в частную клинику, получать хорошую зарплату, а не бюджетные гроши, быстро погасишь кредит. Отчим - живое свидетельство маминой любви к азиатом (Сашин отец был бурятом, этот же являет собой утрированную каррикатуру на башкира) - охотно поддакивает супруге. К ужасу Саши, одна из пожилых бабулиных подруг присоединяется к спору и, к сожалению, встаёт на сторону мамы: - Большой город - большие возможности! Он почти срывается, когда Света берёт его за руку, а Варя кладёт ладонь на плечо. Очень вовремя: это помогает сдержаться. Он не смеет поддаться эмоциям в присутствии подруг по слишком многим причинам. Он - лидер, наставник, он не имеет права быть несдержаннее собственных подопечных, а учитывая биографии Светы и Вари планка чертовски высока. Глубокий вдох: - Спасибо за ваше бесценное мнение, - медленный выдох через нос, непроницаемо спокойный голос: - обязательно учту его при построении планов на ближайшее будущее. Если уж дыхательная гимнастика помогает регулировать концентрацию яда в крови, то с расшататанными нервами просто обязана справится. Презрение в его голосе не остаётся незамеченным: гости начинают спешно собираться по домам. И пусть катятся к чёрту - он не простит им кощунственное пренебрежение к смерти Тамары Васильевны. Мама убирает со стола гордо задрав нос, всем своим видом демонстрирует крайнюю степень возмущения. Ну хоть перестала лицемерить. - Поговорим наедине, - сверлит фирменным материнским взглядом, полным и мольбы, и принуждения. Приходится согласиться. Может, она выговорится и наконец-то уедет восвояси. - Сашуль, - прикрыв дверь бабушкиной спальни, мама переходит на агрессивный шёпот: - ну скажи мне, каким таким мёдом тебе тут намазано, что ты уже несколько лет отказываешься переехать? - Работа... Она перебивает его вскриком: - Дерьмо - твоя работа! - она срывается на истеричный визг: - я тебе ещё в школе говорила, чтобы ты поступал на юриста! Это уважаемая профессия, а врачей сейчас ни во что не ставят! Но нет, ты решил поступить в мед! И что теперь? Что у тебя есть? Старый разваливаются дом в Богом забытом селе, ржавая лада и жалкая зарплата бюджетнтка! Саша тяжело вздыхает. Это давний, очень давний спор. Все его аргументы всегда разбиваются о Юлины твердолобость и наивность. Юрист, ага. Юристы тоже бюджетники, но кого это волнует? К тому же, у Саши есть личные причины не менять место жительства - помимо сентиментальный привязанности к родному дому, ностальгии, любви к Свете, Варе и Коле, в Длани его удерживала ответственность за других отенённых. Много сил, стараний, ухищрений было вложено в организацию и поддержание гармонии внутри маленькой группы напуганных, но практически всесильных людей. Это его бремя, цель жизни, хобби и главное достижение. Но разве маме это объяснишь? Тем временем Юля входит во вкус, полностью отдаваясь жалости к себе: - За что ты так меня ненавидишь? - ох, причины имеются: - Никто меня не любит! Мама меня ненавидела, твой отец издевался надо мной, а Асат постоянно ревнует! Он убьёт меня, понимаешь, Саша!? - Так уйди от него! - у Саши кончается терпение. Никто насильно маму в браке не удерживает, более того, даде удивительно, что отчим терпит её постоянные выкрутасы и удовлетворяет все желания. - Я беременна! Не знаю, кто отец, но это точно не Асат. Мне некуда идти, - ну, теперь ясно, почему Асат её ревнует. И ясно, почему опять был разыгран спектакль о материнской любви - когда муж прознает о измене, наверняка выгонит Юлю из новенькой квартиры, а ехать жить в деревню у неё очевидно нет желания: - у меня нет никого ближе тебя, помоги мне! - Я гематолог, а не акушер! Не стоило так кричать. Но Саша не железный. Он смотрит на зарёваную мать, и на секунду ему становится её жаль. Всю жизнь одинокая, несчастная от собственных ошибок и глупых поспешных решений она жаждала лишь поддержки,и искала её у единственного близкого человека - родного, некогда любимого сына. Она бросала мужчин одного за другим, так и не найдя ни в одном из них понимания и заботы, разругалась с пожилой матерью, когда отказалась воспитывать больного сына, и до боли разочаровала самого Сашу, когда оставила его во второй раз. - Я останусь здесь, мам, - на её лице вспыхивает сокрушительная обида и гнев. Чтож, такой реакции стоило ожидать. Она покидает дом с гордостью сверженного безродной челядью монарха. Покидает его дом. Теперь Саша здесь хозяин, надо лишь подписать у нотариуса нужные бумаги. Честно говоря, недвижимости он бы предпочёл живую бабулю, но кто его спрашивал. Бог, если он есть - редкостный козёл. Пребывая в полутуманном состоянии, Саша провожает Свету с Колей до калитки, благодарит Варю за помощь, затем возвращается в опустевший дом. Поблуждав призраком, растерянный, задумчивый он заходит в бабулину комнату. Может, теперь он устроит здесь свой кабинет. Надо будет перенести из спальни письменный стол, продать кровать, поставить на её место ещё один стеллаж для книг, установить в дверь хороший замок вместо щеколды. Раздать соседкам бабулину одежду. Саша сел на скрипучую кровать, спрятал лицо в ладонях и наконец расплакался.