Портрет

       Передо мной была табличка из глины, где медленно вырисовывался её портрет. В моих руках нежно зажат уголь, а я аккуратно выводил линию за линией, штрих за штрихом, уже видя её отражение. У меня еле получалось сохранять своё серьёзное лицо, сдерживая непонятные слёзы. Слёзы печали и не озвученных чувств? Видимо… Но гордость не позволяла мне и слезинки проронить, словно шепча на ухо то, что я должен быть выше этого и показать всем, что этот мир не удержится на слезах и печали. Ум — главная сила человека.        Иногда я сам себя не понимаю, честно признаться. Ради чего я должен быть таким холодным и жестоким человеком? Ради титула? Противно!        Я положил уголь на край таблички и взял меж пальцев нелегко добытые чернила, начав прорисовывать вторые штрихи. Сердце моё забилось сильней, а руки начали еле заметно дрожать. Дыхание стало более рваным, но я старался взять себя в руки и продолжить свой процесс дела.        Я убрал руку от таблички и медленно огляделся, пытаясь найти взглядом её. Заметив знакомый силуэт, я еле сдержался, чтоб не улыбнуться во все зубы и не ринуться к ней. Нужно сохранять своё хладнокровие и серьёзность, что так важна в Риме. Я чуть ли не вцепился пальцами в табличку, услышав тихий, но до жути неприятный и режущий слух скрип ногтей об таблички. Я мигом убрал руки за спину и нахмурился, пытаясь сохранять серьёзный вид. Но что-то как будто выдавало меня и моё волнение.        Вздохнув, я заметил её взгляд на себе. Я нервно сглотнув и приподнял голову, слегка покраснев, а после отвернулся к ней спиной, не желая позорить себя. Я обязательно дождусь нужного времени, обязательно…        Недолго прождав, я медленно посмотрел через голое плечо и уже не заметил свою музу. То ли расстроенно, то ли облегчённо выдохнув, я развернулся лицом к табличке, достал руки из-под спины и продолжив тщательно и аккуратно выводить её портрет, уже представляя счастливое будущее вместе с ней.        Когда портрет был почти готов, я невольно расплылся в скромной улыбке, но краем глаза завидел других людей и мигом вернул спокойствие и хладнокровие в себя, будто ничего и не было.        Снова беру уголь, черчу им что-то, попутно невнятно шепча себе под нос. Я поджал губы, продолжив рисовать. Я боялся навредить картине, словно она оживёт и разберётся со мной. И я боялся навредить и ей живой. Возможно, я мог поднять руку на людей, но точно не на свою любимую и дорогую музу. Она обязана быть живой! Я всегда буду за неё и готов умереть за неё и её счастье!        Убрав все вещи в своих руках, я медленно взял табличку и оглядел то, что получилось. Руки снова задрожали, а я снова нервно сглотнул и с какой-то странной добротой и лаской оглядел портрет. Я считаю, что вышло прекрасно! Спасибо, муза моя!        Я развернулся, прижал табличку к груди и, уже сдавшись, счастливый пошёл туда, куда глаза глядели, будто хотел найти её и показать ей портрет. Но не сегодня, к сожалению. Когда-нибудь, когда-нибудь… А сейчас я для неё не более, чем простой человек, что скрывает свою творческую натуру под маской хладнокровия, строгости и спокойствия.        Но, честно признаюсь, иногда меня терзают сомнения на счёт этого. Вдруг я промолчу до верной смерти, и она не узнает о том, что я был несчастно влюблён в неё? Но всё в моих руках, я обязательно её скажу о чувствах…