В диапазоне между отчаянием и надеждой

Жан пригласил Кевина в Южную Калифорнию на рождественские каникулы, и всё началось с этой злополучной поездки. То есть, нет: поначалу все шло очень даже хорошо. Жан и Джереми встретили Кевина с непривычным теплом и распростертыми объятиями, устроили его в гостевой спальне в доме, где жили сами, хорошо проводили время вместе и даже ради него вышли на корт в свой законный перерыв. Это было… Правильно, ненавязчиво, так, как должно было быть. — Отличная вышла тренировка, — хлопнул в ладони Джереми, когда они, вымотанные и вспотевшие, наконец объявили о её окончании. Он собрал мячи, стянул с рук перчатки, и Кевин согласно кивнул, наблюдая за тем, как Джереми обнимает Жана за плечи и тянет за собой к раздевалкам. — Кев, с тобой я даже в законные выходные не против тренироваться, — бросил Джереми через плечо жизнерадостным тоном, и Кевин невольно улыбнулся. — Цени это! — Ценю-ценю, — Кевин усмехнулся, заходя в раздевалку вслед за ними. Они направились в душевые вместе, и ему вдруг бросилось в глаза, как спокойно Жан раздевается при Джереми, выставляя напоказ все шрамы. А Джереми лишь окинул его тело привыкшим взглядом, реагируя совершенно спокойно: очевидно, у них это уже вошло в привычку. Наверное, Кевину не стоило удивляться: Жан играл с троянцами уже полгода, конечно, он привык — должен был привыкнуть по крайней мере к капитану. Но легкость, с которой Жан реагировал на случайные прикосновения Джереми, заставила Кевина задуматься и усмехнуться собственным мыслям. Еще отправляя Жана в Калифорнию, Кевин предполагал, что исход будет одним из двух: либо Жан сблизится с Джереми, либо — возненавидит его. И, зная Жана, вероятность обоих исходов была примерно одинаковой. Но, судя по тому, что он видел сейчас, Кевин понимал, что они все же смогли найти общий язык. Джереми был человеком поистине замечательным: он всегда обходился с Жаном с осторожностью, смотрел на него с такой заботой и преданностью во взгляде, что у Кевина внутри что-то замирало. Он не знал, хотелось ли ему того же, и тем более не знал — с кем, но видеть такие взгляды между Жаном и Джереми для него было по меньшей мере непривычно. Потому что Жан… Жан никогда, наверное, не был для него просто сокомандником или товарищем по несчастью: было время, когда Жан был для него едва ли не всем, в те далекие годы, когда они оба ещё были в Эверморе. Просто тогда рядом больше не было никого, на кого они могли бы положиться, и они полагались друг на друга. Не переходили границ, по-прежнему оставались друзьями — ну, разве что, Жан научил Кевина целоваться, и иногда прикосновения были единственным способом остаться в здравом рассудке. Но Кевин никогда по-настоящему не испытывал чувств к Жану, а все их эксперименты прекратились, как только он начал встречаться с Теей. И между ними много чего менялось, потому что они оба взрослели, потому что было слишком много событий, которые не могли не оставить свой след — чего только стоит побег Кевина. Но в последние месяцы они общались лучше, чем прежде, и Жан относился к Кевину с таким непривычным теплом, что тот смягчался, не узнавая самого себя. Жан сильно изменился за относительно короткий срок — изменился в хорошем смысле, ему стало значительно лучше, не в последнюю очередь благодаря психотерапии и заботливому отношению со стороны Джереми. И Кевин сейчас был очень рад за него, искренне, потому что помнил как вчера, каким он вернулся из Гнезда. А ещё — потому что Жан действительно был ему дорог. Может, сейчас все дело было в том, что Кевин был одинок? И все эти его реакции на взаимодействия Жана и Джереми, и непривычное тепло в груди, которое почти обжигало, когда Жан становился с ним особенно милым. Они с Теей расстались ещё в начале учебного года, и с тех пор Кевин никого себе не нашел — и он даже не искал, думал, ему это не нужно. Но сейчас он видел это тепло, витающее в воздухе между Жаном и Джереми, видел, что, очевидно, между ними что-то есть — даже если ни один из них этого не озвучивал, — и что-то не давало покоя внутри, какая-то тень, которая накрывала его с головой, как бы он ни пытался её игнорировать. Втроем они вышли из душевых, Кевин переодевался, стоя спиной к Джереми и Жану, чтобы никого не смущать, — а потом все втроем они ушли со стадиона, чтобы вернуться в домик, где жили Жан, Лайла и Каталина — и, временно, Джереми с Кевином. И все хорошо — правда ведь? — спросил себя Кевин, когда поймал свой потерянный взгляд в зеркале заднего вида в машине Джереми.

— ❀ —

Всю неделю своего пребывания в Южной Калифорнии Кевин замечал и другие вещи, которые от него будто пытались скрыть: не намеренно, но всё же пытались. Жан с Джереми говорили, что спят в отдельных спальнях, но рано утром, когда Кевин встал выпить воды и прошел мимо спальни Джереми, он увидел их вдвоём в одной постели сквозь приоткрытую щель двери. Он не должен был заглядывать, и он ругал себя за это, но — увиденного было не вернуть, и ему оставалось лишь гадать. И он замечал вечные прикосновения невзначай, когда Джереми проходил мимо Жана и клал ладонь на его поясницу на пару секунд; когда они сидели и смотрели фильм всей компанией, и Жан опускал голову Джереми на плечо; когда они передавали что-то друг другу на кухне, их пальцы соприкасались, и будто бы даже в воздухе вспыхивали искорки от того, как они на пару секунд задерживали руки и переглядывались. Кевин замечал. Он обычно был не сильно внимательным, если уж совсем честно, но такие вещи он замечал сразу. И внутри росло непонятное, незнакомое доселе чувство: Кевин не мог назвать его ревностью или завистью, потому что он ведь не был влюблён ни в кого из них, да и завидовать, наверное, не мог, но это чувство — темное и глубокое, и оно нависало над ним, словно демон на левом плече, и шептало ужасные вещи ему на ухо, когда рядом никого не было. До отъезда Кевина обратно в Южную Каролину оставалось два дня, когда они всей дружной компанией проводили вечер на кухне: Кэт включила музыку и обнималась на диване с Лайлой, Джереми варил глинтвейн, а Жан пил оставшееся вино, прокручивая его по стенкам бокала. Кевин чувствовал себя немного… лишним — во всей этой идиллии. Словно это было парное свидание, а он на нём — даже не третий лишний, а пятый. Потому что Жан посоветовался только с Джереми, когда спрашивал о том, какой фильм включить на фон, потому что Джереми смотрел только на Жана, пока тот говорил, — и Кевин знал этот взгляд, он был ему знаком, Кевин видел блеск в карих глазах Джереми, видел, как он вытирает руки полотенцем, чтобы положить ладонь на обнаженное плечо Жана — и в очередной раз удивлялся тому, как спокойно Жан ходит по их дому с голым торсом, в одних лишь спортивных штанах, потому что на кухне было жарко от включенной плиты и работающей духовки, в которую Каталина поставила запекаться кекс с шоколадом. Кевин знал: он желал Жану всего самого лучшего. Особенно сейчас, после всего, через что Жан прошел. И им с Жаном даже удалось провести время вдвоём: когда Джереми уехал к семье по каким-то делам, а Жан с Кевином пошли прогуляться и попытались за разговорами наверстать все то, что упустили. И Жан с Кевином был невероятно нежен и обходителен, это было так непривычно и странно, если вспомнить, как он едва ли не пытался перегрызть Кевину глотку, когда тот всего лишь хотел ему помочь. Но сейчас Жан искренне беспокоился о нём, просил Кевина, чтобы он не пил слишком много, говорил звонить ему в случае чего — мол, сам понимает, что это бывает трудно, но если у него рядом есть Джереми… — тут Жан осекся, замолчал, прикусил губу. В общем, если Кевину нужно, он может звонить даже ночью — и Жан попробует, как в старые добрые, помочь ему пережить паническую атаку и почувствовать себя в безопасности. Кевин искренне его поблагодарил. Они обнялись, он почувствовал, как ладонь Жана тепло поглаживает его по спине, и это ощущение было родным почти до тянущей боли за грудиной. Кевин не знал, почему, но в этот момент у него в горле вдруг встал ком, и желание разрыдаться было как никогда сильным, но он чуть сильнее сжал Жана в объятиях, прежде чем отпустить. И тем вечером, когда по просторной кухне разливался запах красного вина, гвоздики и корицы, Кевин сел на стул возле столешницы, надеясь слиться со стеной, и даже не знал, что именно во всей этой ситуации расстраивало его больше всего. Пожалуй, то, что он думал, что может доверять Жану и Джереми, а они скрывали от него то, что было видно невооруженным глазом. Кевин, правда, сразу оборвал такие мысли: если он что-то видел, не значит, что он себе этого не выдумал. Может, Джереми и Жан сами не понимали, что происходит между ними, а Кевин требовал от них какого-то признания… И все же: темное нечто внутри не давало покоя, чувствовало себя обманутым. Кевин натянул улыбку, отвечая на вопрос Джереми, отмахнулся в ответ на беспокойство Жана, оправдался тем, что у него болит голова, и ушел спать раньше, чем допил свою порцию глинтвейна — который, к слову, был восхитительным. Все проводили его непонимающими взглядами, но Кевин спокойно закрылся в спальне и правда попытался уснуть, — но еще добрые три часа лежал, глядя в потолок, и думал, что с ним не так. Он просто эгоист, который не может выдержать того, что кто-то рядом с ним счастлив, — к такому выводу он пришел, когда веки потяжелели, а в доме наступила тишина и все разошлись по спальням. Эгоист, трус и просто человек, не способный на отношения, недостойный любви — особенно тех, чьей любви он так жаждет. И он не имел никакого права злиться сейчас — он это понимал, это было глупо и так неправильно, — он не имел права злиться на то, что у Жана в жизни наконец наступила светлая полоса. Кевин всегда был тем, кому доставалось меньше боли, а с его мыслями сейчас он и вовсе не заслуживал хоть чего-то хорошего и светлого, — и с такими переживаниями Кевин провалился в тревожный сон.

— ❀ —

Рейс домой был у Кевина ранним утром, поэтому он снова решил уйти спать пораньше, хоть и знал, что ещё долго не сможет уснуть. Но после общего ужина Жан отвёл его в сторону и попросил поговорить с ним. Они отошли в гостиную — втроем, Кевин, Жан и Джереми, — и у Кевина отчего-то начали дрожать руки. — Извини, что мы не сказали тебе это сразу, — заговорил Джереми, и Кевин увидел, как он берет Жана за руку, переплетая их пальцы. Кевина бросило в жар и в холод, Кевин даже не очень понимал, что ему сейчас надо чувствовать: облегчение — потому что они всё-таки рассказали, обиду — потому что это всё-таки случилось, злость — потому что он все ещё эгоистичный мудак, который не заслуживает таких хороших друзей… Но Кевин застыл, попытался принять оживленный вид и кивнул, ожидая продолжения. — Жан почему-то переживал насчёт того, как ты отреагируешь, поэтому мы тянули до последнего, — Джереми повернул голову к Жану, тот кивнул, на его губах проскользнула мягкая улыбка, и Кевин как в замедленной съемке поймал себя на странном желании заморозить время сейчас, чтобы не слышать слова, которые последуют за этим. — Мы с Джереми вместе. Уже… почти два месяца, — сказал наконец Жан, сжимая ладонь Джереми крепче, и Джереми с улыбкой кивнул. — Конечно, для тебя это, может, неожиданно… — О, нет, я догадывался, если честно, — Кевин вдруг усмехнулся, на губах появилась улыбка — вполне искренняя, годы тренировок для СМИ не прошли даром. — Я рад за вас. Правда. Вы замечательно смотритесь, и Джереми правда тот человек, который тебе нужен, — Кевин произносил эти слова и будто слышал себя со стороны, будто видел, как другая версия его говорит это и искусственно улыбается своим лучшим друзьям. Жан выдохнул с облегчением: значит, Кевин притворился достаточно хорошо, чтобы Жан поверил. Жан выдохнул и тут же потянулся к Кевину, обнимая его за плечи и прижимая к себе. И в этот момент Кевин почувствовал себя так, словно сквозь него прошел заряд электроэнергии. Это было странно, непривычно, дыхание будто перебило в горле, и он несколько секунд не мог вдохнуть; пальцы онемели, как и все тело, вспышка белого мелькнула перед глазами на долю секунды. Кевин подавил желание отстраниться, — но все прошло так же быстро, как началось, Жан даже не успел разорвать объятия, когда Кевин уже перестал чувствовать что-либо из этого, не осталось ничего, кроме легкого потряхивания в теле и тупой, тянущей боли в грудной клетке, в районе солнечного сплетения. Эта боль в груди утихла, но не прошла совсем, пока они разговаривали, не прошла она, и когда Кевин вернулся в свою спальню, собрал оставшиеся вещи и наконец лег в кровать, кутаясь в одеяло. Боль назойливо гудела где-то над ухом, когда он пытался заснуть — и когда проснулся ранним утром по будильнику. Но она отступила так же внезапно, как и появилась, когда Жан обнял Кевина на прощание возле выхода. Он выглядел сонно и забавно: кудри были растрепаны, глаза слипались, он зевнул, запахивая полы халата. Джереми стоял рядом с ним, обнимая его за талию, пока Кевин шнуровал ботинки. А потом Жан обнял Кевина за плечи, поглаживая по спине, — горячее прикосновение пальцев, его пульс в груди Кевина, его запах в носу, — и боль вдруг прошла. Кевин забыл о ней, как только вышел из дома и погрузился в пучину самоуничижительных мыслей. Он вновь и вновь винил себя за реакцию на новость об отношениях Джереми и Жана, вновь и вновь называл себя лицемерным придурком, эгоистом, сволочью, кусал губы до боли, сжимал пальцы в кулаки и думал о том, почему же он, черт возьми, так остро отреагировал на такие хорошие новости, за которые надо было искренне порадоваться.

— ❀ —

По возвращении к Лисам Кевин ни с кем не обсуждал свою поездку. Он отделался простым «всё прошло хорошо», с улыбкой кивнул, когда Джереми сообщил остальным об их отношениях с Жаном, — кивнул со знающим видом, мол, меня посвятили заранее. И Кевин попытался вернуться к привычному режиму: тренировки, учеба, редкие поездки в Колумбию, — но ощущение неправильности не покидало его по меньшей мере месяц. Жан продолжал писать ему, интересовался, как у Кевина дела, и Кевин отвечал с задержками — ему казалось, что он не заслуживает такого отношения со стороны Жана. Но каждый раз, когда он видел на экране сообщение от него, внутри что-то вздрагивало, будто задевали струну, и она резонировала высокой и чистой нотой у него в груди, пока не затихала. От звонков Жана эта нота становилась выше и громче, а когда Жан с Джереми вдвоём впервые позвонили ему по видеосвязи, внутри кто-то задел сразу несколько струн, и приятная мелодия разлилась по грудной клетке. А потом к Кевину вернулась боль в груди. Он просто проснулся однажды утром и поморщился, потирая грудь между ребрами, потому что неприятное ощущение будто мешало дышать. Сначала он принял это за одно из проявлений панической атаки: с ним такое бывало и раньше, в этом не было ничего необычного, — и он начал делать уже привычное: сел ровнее, стал дышать квадратами, считать предметы. Но его пульс был в порядке, а в голове не было навязчивых тревожных мыслей, так что он почти сразу прекратил и задумался о том, что вообще происходит. Ответ пришёл к нему немного позже: перед одним из матчей боль стала особенно сильной, и Кевин ушел в раздевалку прямо посреди разминки, потому что горло саднило и раздирало кашлем. Он зашел в уборную, наконец позволяя кашлю вырваться наружу, зажмурился от того, как болезненно этот кашель разрывал все внутри, — черт возьми, а ведь не было никаких симптомов вируса, когда он умудрился так заболеть? — а когда приступ наконец отпустил, он вдруг выплюнул что-то в ладонь, а потом испуганно замер, открыв глаза. Его ладонь была в крови, и это напугало его в первую очередь, но после этого он увидел цветок. И осознание не сразу, но всё-таки навалилось на него тяжелой бетонной плитой, сдавило лёгкие ещё одним приступом кашля. Он поморщился, вглядываясь в помятые кровавые лепестки, и распознал в цветке сине-голубую незабудку. Черт возьми, такая банальщина, — а главное, из-за кого? Кевин понятия не имел, но сейчас было явно не время раздумывать над этим, так что он сполоснул лицо ледяной водой, смыл цветок в унитаз, вымыл руки три раза подряд, а потом запил водой металлический привкус крови во рту. И вышел на корт, потому что сейчас ему нужно было думать о матче. Этим вечером они проиграли. Вся команда как-то странно смотрела на Кевина — потому что проиграли они отчасти из-за него, Кевин всю игру оставался ужасно рассеянным и пропускал подачи. Ваймак подошел к нему в раздевалке и, взяв за плечо, мягко спросил, все ли у него хорошо. Кевин убедил его в том, что все в полном порядке, — а сам думал, безостановочно терялся в догадках о том, кто же мог быть виновником его состояния. В следующие пару недель Кевин нашел в интернете всё, что было известно науке о болезни ханахаки, а ещё — составил мысленный список людей, к которым у него могли быть невзаимные чувства, — но список этот был коротким и совершенно бессмысленным. Ну откуда вообще там взялись Элисон и Ники? Он ещё раздумывал над Теей, но одни только мысли о ней вызывали тошноту, так что ее он в этот список даже не включил. Но все это казалось не тем, что-то было не так, и он знал это, — но пока было неясно, что именно. В списке, который составил Кевин, не было ни Жана, ни Джереми. Он даже мысли такой не допускал — даже не думал о них в этом ключе, когда Жан написал ему привычное «как прошёл твой день?» и когда Джереми в сообщении пожелал ему удачи перед следующей игрой. Когда Жан позвонил ему в следующий раз после первого приступа кашля, в груди возник не только отзвук задетой струны — но и ноющая боль, будто кожу с только зажившими швами натянули снова, и она грозилась вот-вот разойтись, а на швах выступили капли крови. Кевин тяжело вздохнул и ответил на звонок, — а, пока они разговаривали, Кевин сидел и круговыми движениями машинально потирал грудную клетку. Эта боль была как назойливый белый шум, он разговаривал с Жаном и всё не мог понять, что доставляет ему такой сильный дискомфорт: он вроде бы и сидел на диване с удобными подушками, и вроде бы все было в порядке, но что-то не давало покоя. Когда Жан сбросил, в груди Кевина вдруг словно поднялась огненная волна, и он в два шага оказался в ванной, сгибаясь пополам над раковиной и выплевывая туда голубые цветы вперемешку с кровью. Он вытер губы тыльной стороной ладони, увидел кровавый след на коже, схватился дрожащей рукой за раковину и взглянул на себя в зеркало. Нездоровая бледность, мешки под глазами, зуд в горле, — хотелось закашляться снова, но он знал, что за этим последует лишь больше цветов и больше крови. И он прополоскал рот, смыл следы преступления с раковины, медленно вымыл руки, пока кусочки пазла складывались в голове. И вдруг он обернулся на дверь, словно разгадка стояла на пороге. Вдруг он замер у раковины со включенной водой, снова посмотрел на себя в зеркало, поймал собственный испуганный взгляд, полный панического ужаса, и осознал. Правда, в первый раз это было не слишком похоже на осознание. Просто имя вспыхнуло в его голове огнём, словно кто-то залил его бензином и поджег, — а потом так же вспыхнула мысль о том, что это какой-то совершенный бред. Что такого не может быть. Что это… Нет, нет, но как это может быть Жан? И Кевин привел себя в порядок, только руки дрожали все сильнее, Кевин вернулся к себе, лег в кровать, хотя было ещё только восемь вечера. Он отвернулся к стене, пытаясь уснуть, но мысли разрывали разум на части, а кашель — разрывал горло. Он кашлял в кулак, вытирая кровь о простыни, надеясь успеть поменять их, прежде чем кто-то заметит. И он размышлял, все ещё пытаясь отрицать, но имя Жан будто бы давало ответ на все вопросы и позволяло всем кусочкам пазла собраться воедино. Ведь именно поэтому, наверное, Кевин так тяжело воспринял новость о том, что Жан с Джереми начали встречаться, именно поэтому каждое прикосновение Жана ощущалось словно импульс по телу, и именно поэтому от каждого его сообщения он чувствовал себя вот так. Но это по-прежнему не имело смысла. Он не мог быть влюблён в Жана, это ведь было безумием! Они всегда были просто друзьями, Кевин ведь сам никогда не позволял Жану заходить дальше, сам ограничивал их, оставлял на дозволенной территории, — а теперь сам же за рамки этой территории вышел? Нет, это было странно и действительно не имело смысла, хоть и всё объясняло. И Кевин решил просто отрицать. Для себя, для всех остальных, — отрицать, не думать о чувствах к Жану или к кому бы то ни было, и надеяться, что болезнь пройдет сама. Это было очень наивно. Кевин выяснил это уже через месяц, когда начал кашлять постоянно. При Лисах ему удавалось сдерживать приступы, обычно он кашлял несильно и ссылался на то, что простыл — и даже пил таблетки, выписанные Эбби. Таблетки, конечно, не помогали, хоть и на время убирали симптомы, и Кевин понимал, что бесконечно скрывать не получится, — но он по-прежнему надеялся, что болезнь пройдёт сама собой. Жан, эта французская язва, звонил ему всё так же часто, если не чаще. Иногда — поздно вечером, иногда — посреди дня, перед тренировкой. Иногда они обсуждали последние новости, иногда — разговаривали на более философские темы, которые заводил сам Жан. У Кевина даже однажды хватило силы духа спросить, как продвигаются их отношения с Джереми, — но он поплатился за это сильнейшим приступом кашля после окончания звонка. Звонки по видеосвязи он откладывал, как мог: находил отговорки, даже самые глупые, откладывал, переносил, — но вечно бежать было нельзя, и в конце концов он принял звонок, наблюдая перед собой лица Жана и Джереми. От взгляда на Жана внутри что-то сжалось: болезненно, но по-родному, словно он вновь вернулся домой спустя несколько лет вдали, а дом изменился до неузнаваемости и уже не принимал его. Жан сидел в пледе в объятиях Джереми, его волосы, как и всегда, были растрепаны, он уютно устроился и явно очень устал за день, потому что выглядел сонным. Пока Джереми щебетал, рассказывая последние новости, Жан смотрел то на него, то в камеру, — а Кевин пялился исключительно на Жана. На его скулы, когда он повернулся в профиль, на его глубокие серые глаза, длинные ресницы, очерченные губы. И почему он не замечал этого раньше, почему не замечал, как он красив? — Ты выглядишь каким-то уставшим, Кевин, — заметил Жан с беспокойством. — Такие круги под глазами. Проблемы со сном? — Нет, — Кевин пожал плечами. — Все нормально. Спасибо, конечно, за комплимент, но по-моему, я всегда так выгляжу. — Нет, Кев, я хорошо тебя знаю, и обычно ты выглядишь отлично, — Жан нахмурился, вглядываясь в экран. От этого обращения у Кевина внутри что-то зазвенело. — Точно всё в порядке? Если хочешь поговорить только со мной наедине, позвони мне потом сам. — Спасибо, Жан, — Кевин натянул улыбку, — но правда, всё в норме. Жан и Джереми остались не слишком удовлетворены таким ответом, но настаивать и давить не стали, за что Кевин был им благодарен. Он едва дожил до конца звонка: особенно адским было мгновение, когда Кевин рассмеялся над шуткой, а Джереми в этот же момент поцеловал Жана в висок, — и Кевину пришлось приложить огромные усилия для того, чтобы его смех не прервался резко и внезапно. Лишь попрощавшись с Жаном и Джереми, Кевин, не видя ничего перед собой, понесся в ванную комнату, сгибаясь пополам и выплевывая цветы прямо в ванну. Он сжал бортик пальцами до побелевшей кожи на костяшках, еле держась на ногах. Слюна вперемешку с кровью тянулась ниточкой от губ ко дну ванны, когда он опустился на колени и вдруг услышал позади себя тревожное «Кевин?». Черт. Черт, черт, черт, он совсем забыл о том, что Нил и Эндрю тоже были в комнате и наверняка слышали его раздирающий кашель, а потому прибежали взглянуть, все ли в порядке. Ничего не было в порядке, но сказать об этом Кевин явно не мог. — Кевин, это цветы, — проговорил Эндрю бесцветным голосом с другой стороны. Это даже не звучало как вопрос: констатация и без того очевидного факта, вещь, которая даже не нуждалась в объяснении: они поняли без лишних слов. — Из-за кого? — было первым вопросом Эндрю, и Кевин поднял на него беспомощный взгляд. — Ты ведь знаешь, кто это? — А как мне это поможет? — он в отчаянии пожал плечами, чувствуя дрожь в теле, и понял, что вряд ли сможет сдержаться. В тот вечер у него впервые случилась истерика, которую наблюдали лишь Нил и Эндрю. И Нил смотрел распахнутыми глазами на слёзы Кевина, слушал его всхлипы, пока Кевин отчаянно рассуждал вслух. — Это просто, блять, так глупо и нелогично, — проскулил он, утыкаясь носом в изгиб локтя, — я не мог влюбиться в Жана, это даже звучит бредово… — Ты не можешь выбирать, в кого влюбляться, — возразил Эндрю. — Я бы хотел уметь, — всхлипнул Кевин. — Тебе надо поговорить с ним, — наконец высказался Нил, но Кевин тут же посмотрел на него, как на чокнутого. — Чтобы что? Заставить его испытывать чувство вины? Чтобы отнять у него шанс на счастье, которого он заслуживает, как никто другой? — Кевин в сердцах взмахнул рукой, собираясь встать, но Нил остановил его. — Я хочу выпить. Эндрю молча принёс ему водку. — Нет, ты все равно не можешь скрывать это от него, — произнёс он, когда Кевин сделал первый глоток. — Я не позволю себе быть настолько… эгоистичным, — в глазах Кевина зажглось что-то темное и злое. — Это не эгоизм… — Тогда тебе нужно сделать операцию, — Эндрю и Нил заговорили одновременно, и Миньярд замолчал, давая Нилу слово. — Вариантов всего два, Кев, либо взаимность, либо операция, — Джостен покачал головой, но Кевин тут же распахнул глаза. — Нет! Нет, никакой операции, я скорее умру, чем откажусь от всех своих воспоминаний с Жаном, — выпалил он. — Я… Мы… Мы не так близки, как раньше, и не уверен, что когда-то были, но Жан для меня — один из самых важных людей в жизни, — вдруг выдохнул он, и Нил с Эндрю знали, что это чистая правда, пусть и сказанная под воздействием алкоголя. — Я не могу позволить себе просто забыть. Нет, нет, я не собираюсь этого делать, операция не гарантирует выздоровление, но гарантирует исчезновение воспоминаний. Рисковать… таким? — он в ужасе уставился в стену, а после налил себе ещё водки. — Кевин, — осторожно начал Нил, но тот поднял обе руки в воздух и прикрыл глаза. — Кевин, ты идиот, — Эндрю проигнорировал его просьбу помолчать. — И ты будешь ещё большим эгоистом, если позволишь себе умереть только ради того, чтобы сохранить эти воспоминания. Кевин, пока не стало слишком поздно… Кевин открыл глаза, чтобы взглянуть на Эндрю, опустил руки, — и Эндрю увидел блеск в его глазах и заново навернувшиеся слёзы. — Вот поэтому я не могу рассказать ему, — прошептал он, — потому что, даже если это может быть взаимно, я просто эгоист, который думает только о себе и в любом случае не заслуживает его любви.

— ❀ —

Кевин и правда намеревался скрывать это до последнего. Он почти на коленях умолял Нила и Эндрю никому ни о чем не говорить, и те согласились, хоть и со скрипом. Эбигейл вызывала Кевина к себе несколько раз, отмечая, что он сильно похудел. Кевин и сам уже не мог смотреть на себя в зеркало: его кожа была вечно бледной от того, сколько крови он терял ежедневно, из-за этого же было труднее выдерживать тренировки, а здоровый сон по ночам стал редкостью. Но он упрямо твердил Эбби, что у него все нормально, что, наверное, это просто погода, или что-то в атмосфере, или ей просто кажется — хотя цифры на весах врать вряд ли могли. Жан снова и снова спрашивал у него, в порядке ли он. Звонил один, звонил по ночам, — однажды позвонил, когда Кевин был в стельку пьяным, и тот едва не рассказал ему обо всём, но вовремя прикусил губу, заставляя себя замолчать, пока комната кружилась перед глазами. Но вечно скрывать это было бы невозможно, — правда, Кевин всё же думал, что у него получится, а надежды, хоть и слабые, на самоизлечение не покидали его и по сей день. Но это случилось на одном из матчей: Кевин и правда был идиотом выходить на корт в таком состоянии, о чем ему и сказал Эндрю, — но Кевин быстро заставил его замолчать с помощью аргумента о том, что Эндрю и сам когда-то выходил на поле и выдерживал на воротах целый тайм с ломкой. Аргумент был железным, но их заботу о Кевине это не исключало. Поэтому, когда прямо в разгар матча Кевин вдруг замедлился, сжимая левое предплечье рукой, сделал два шага и рухнул на паркетный пол, Эндрю помчался к нему едва ли не первым. Первым был Нил. Кевин просто сдерживал приступ кашля во время игры, и это было адски больно и адски ограничивало доступ к кислороду, отчего он в конце концов и потерял сознание, — и этот момент, конечно, попал на камеры. На камеры попала и кровь на губах Кевина, и цветы, что он сжимал в руках, и мертвенная бледность его лица. И это был конец.

— ❀ —

Поначалу Кевин очень испугался из-за того, что о его болезни благодаря СМИ станет известно всем, но потом понял: скоро межсезонье, перерыв от игр, а до следующего сезона он наверняка уже не доживет. Эта мысль вызвала в нем странное безразличие. Да, он понял, что умрет, но это… не напугало его. Будто все, чего он добился в жизни, в одно короткое мгновение перестало иметь смысл, и Кевин даже допустил мысль об операции, — но чувства к Жану к тому моменту стали уже слишком сильными, и он не был готов с такой легкостью отпустить их воспоминания. А сам Кевин — кем он был на самом деле? Калека, непригодный на нормальную игру, вечно зависимый от других людей, эгоист, обреченный на вечное одиночество… Как будто ему и не за что было цепляться в жизни. Как будто даже был резон оставить все это и покончить с жизнью прямо сейчас. Жан позвонил Кевину на следующий же день, как только видео с того злополучного матча появились в общем доступе. Сначала он ради приличия и по-доброму отчитал Кевина за то, что тот вообще вышел на поле в таком состоянии, а потом вдруг притих. — Кев, — сказал он встревоженно и тихо, — ты ведь знаешь, кто это? Кевин молчал неприлично долго — Жан на том конце трубки наверняка подумал, что тот уже умер. Но наконец он вздохнул, сжал телефон обеими руками и ответил, стараясь следить за тем, чтобы не дрожал голос. — Знаю. — И? — нетерпеливо потребовал Жан. — Что? — Кевин тупо уставился в стену напротив. — Кто это? Или, если ты не хочешь говорить мне, почему ты не расскажешь этому человеку? Кевин горько усмехнулся. Ему захотелось спросить у Жана, почему он не расскажет. Потому что Жан его отвергнет? Потому что Жану станет неловко, тяжело жить с такой ношей, он будет извиняться, хотя совершенно ни в чем не виноват… — Не могу, — ответил он лаконично. Жан молчал несколько секунд, а затем последовала ругань на французском. Кевин слушал, пожалуй, минуту, а потом просто сбросил звонок. И не отвечал на все последующие. С этого дня звонки от Жана и Джереми он предпочел просто игнорировать. Ему не становилось хуже, как и не становилось лучше, но на корт его больше не выпускали, — впрочем, до летнего перерыва оставалось две недели, так что Кевина не слишком обделили. А потом Жан, устав от постоянного молчания и игнорирования, прилетел к Кевину сам. Молнией влетел в его комнату в общежитии вместе с Ваймаком, который виновато пожал плечами, — но Ваймак тут же вышел, а Жан закрыл за ним дверь, оставляя их с Кевином наедине. — Пожалуйста, расскажи об этом человеку, которого ты любишь, Кевин, просто признайся, шанс есть всегда, — Жан сел на пол перед Кевином, положил голову ему на колени, обнимая их руками, и Кевин вновь ощутил дрожь во всем теле от его прикосновений. И — ужасное желание закашляться. — Я понимаю, почему ты не хочешь говорить мне, но… Погоди, этот человек уже в отношениях? — спросил он вдруг. Кевин, не глядя на него, медленно кивнул. — Merde. Ладно, это по-прежнему ничего не значит. Может быть тысяча объяснений. Скажи ему! Или ей. Кевин, я не хочу наблюдать за тем, как ты умираешь, и знать, что ты делаешь это молча, черт возьми! S’il te plaît, Kevin, — он покачал головой, поднимая на Кевина взгляд. Кевин наконец посмотрел на него. Провел ладонью сквозь его волосы, не сдержавшись, положил локти на колени, склоняясь ближе к нему. — Жан… — начал он хрипло, а потом покачал головой, но что-то в тоне его голоса насторожило Жана. Он вдруг замер, потом отстранился и встал на ноги, чтобы склониться над Кевином и положить ладони ему на плечи. — Кевин, это же… Это не Джереми? — вдруг спросил он с каким-то испугом в голосе. Кевин часто заморгал, чувствуя, что ещё никогда он не был так близок к провалу, а потом покачал головой. — Нет. Не Джереми, — он ответил, продолжая смотреть на Жана, и тот вдруг побледнел. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но тут же закрыл его снова. Взял Кевина за руку — его пальцы были холодными и слегка дрожали, — заставил его встать на ноги. — Кевин, — позвал Жан, опуская вторую ладонь на его предплечье, а в другой продолжая сжимать его руку, — Кевин, посмотри на меня. — Кевин наконец посмотрел. Виновато и слегка запуганно, и, пожалуй, именно этот взгляд стал причиной того, что Жан догадался сам. Кевин просто не умел скрывать то, что было написано в его взгляде, на его лице, что звучало в его голосе. — Кевин, это… Это я? Голос Жана разрезал тишину комнаты хрупким шепотом. Кевин боялся отвечать, боялся того, что за этим последует. Жан разозлится? Уедет навсегда? Скажет ему делать операцию сейчас же? Кевин смотрел на него с ужасом и испугом — ровно с таким же, с каким на него смотрел сам Жан, — смотрел и сжимал его ладонь в своей крепче, пытаясь восстановить дыхание. — Кевин, — ладонь Жана скользнула выше, от предплечья на его скулу, и Кевин вздрогнул. Это прикосновение отдалось внутри слишком ярко, словно плеснули порывом ветра и каплями морской воды прямо в лицо. Струны внутри него уже не просто звенели: они играли полноценную мелодию, норовя порваться от чересчур резких движений. — Кевин, если это я, скажи мне об этом. Я не позволю тебе умереть от невзаимных чувств ко мне, Кевин, c'est de la folie… — Не позволишь? А что ты вообще можешь сделать в такой ситуации? — отчаянным шепотом произнёс Кевин, и Жан замер, глядя на него с немым ужасом. До него, кажется, только сейчас в полной мере дошел смысл происходящего. Наконец он медленно обхватил вторую скулу Кевина ладонью тоже, склонился к нему, прижимаясь к его лбу своим. Кевин смотрел ему в глаза достаточно долго, чтобы увидеть там блеск выступивших слез. — Кевин… Кевин, — Жан покачал головой, застывая в таком положении, и в этом обращении было слишком много отчаяния. — Мы… Мы придумаем, хорошо? Я не говорю, что тебе нужно сразу делать операцию, просто… — Нет, — решительно оборвал его Кевин, отшатываясь, — я не буду делать операцию, Жан, я… Нас слишком многое связывает, а она принесет осложнения, и я, может быть, не вылечусь, но точно забуду всё о тебе, и… — Тише, тише, Кев, — голос Жана вдруг прозвучал непривычно мягко, и Кевин судорожно вздохнул, когда его ладони снова легли на его скулы. — Мы разберемся. Хорошо? Я не… Не могу же я быть виноватым в твоей смерти… — Ты не виноват в любом случае, — хрипло произнёс Кевин. — Ты не можешь быть виноват в моих чувствах. Жан недоверчиво покачал головой и наконец выпустил его лицо, но только для того, чтобы обнять и прижать к себе. В его объятиях Кевин расслабился, но резкий приступ кашля заставил его отстраниться и согнуться почти к полу, упираясь ладонью в кровать и откашливая цветы в другую руку. Жан положил ладонь на его плечо, мягко поглаживая и помогая пройти через ослепляющую вспышку боли в груди. — Незабудки? — вдруг усмехнулся Жан. Кевин медленно кивнул. Жан провел вместе с Кевином остаток дня, пытаясь добиться от него ответов на все свои вопросы, но Кевин от этих ответов умело уходил. Он чувствовал, как его пожирает глубокое чувство вины за то, что он всё-таки рассказал ему, за то, что не смог сдержать это в себе, — и теперь ничего не позволяло ему отвлечься. Жан закутал его в плед и уложил рядом с собой смотреть матчи, Жан заказал им еду, Жан весь вечер обнимал его, — и Кевину хотелось кашлять немного меньше. А когда Жан прижимал его к себе, пальцами проводя сквозь волосы и шепча что-то на ухо, даже тянущая боль в груди слегка отступала, становилась слабее. Кевин не позволял себе радоваться, но было приятно почувствовать себя лучше хотя бы на один вечер. Когда Жан уезжал обратно, он снова пообещал Кевину, что они со всем разберутся. Не сказал, как именно, и, в общем-то, не особенно дал надежду, из-за чего Кевин вернулся к прежнему состоянию сразу, как только тот уехал. Уже через час его выворачивало лепестками вперемешку с кровью в ванну, пока он стоял на коленях на холодном кафельном полу и молился всем богам, что не потеряет сознание от потери крови или от боли. Это было похоже на ад, на бесконечную временную петлю, в которой он оказывался изо дня в день. Он ненавидел себя за то, что влюбился так глупо и несвоевременно, ненавидел Джереми — за то, что он был таким идеальным, сразу нашел к Жану подход, тогда как Кевину на это потребовались годы, ненавидел Жана, в конце концов — за то, каким тот был великолепным и заботливым, потому что не влюбиться в него было просто нельзя. Следующие несколько дней Кевин провел, закрывшись ото всех в своей комнате. Ему не хотелось ни смотреть матчи, ни есть, ни с кем-то общаться, и он выключил телефон, чтобы его не доставали глупыми звонками и сообщениями. В конце концов это привело к тому, что Ники практически без стука ворвался в его комнату несколько дней спустя, потрясая своим телефоном. — Твой француз до тебя дозвониться не может, даже пошел на крайние меры, — он протянул свой мобильник Кевину. — Может, ты ему наконец ответишь? Кевин, поколебавшись, нехотя принял мобильник из рук Ники и ответил на звонок. — Да? — Кевин? Кев, — голос Жана был слегка запыхавшимся, — Quel imbécile tu es, почему не отвечаешь? Я только что приземлился в Южной Каролине. Не хочешь встретить меня в аэропорту? Кевин замер. Сжал мобильник обеими руками и поднял взгляд на Ники в поисках ответа, но тот знал явно не больше Кевина. — Что..? Зачем? Что ты здесь делаешь? — Мы поговорим, если ты приедешь за мной, — с усмешкой сказал Жан. Кевин поколебался еще минуту, а потом все-таки поднялся на ноги. Встреча с Жаном произошла через час, и Кевин слегка потерял дар речи, когда первое, что сделал Жан, — обнял его покрепче. Кевин, конечно, обнял его в ответ, глядя с изумлением, и Жан вдруг обхватил его лицо ладонями, глядя прямо в глаза. — Кевин, я… Извини. Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он тихо. В его взгляде не было грусти или вины, и Кевина это слегка напрягло. — Неплохо, — прохрипел он. — Жан, что случилось? — Я расстался с Джереми, — выпалил Жан, и помещение качнулось у Кевина перед глазами. На мгновение его ослепила вспышка, он увидел перед глазами кровь и цветы, а потом всё вновь встало на свои места, но его замутило. — Что? — слабым голосом переспросил он, думая, что ему послышалось, и его воспаленный мозг слышит лишь то, что хочет слышать. — Кевин, я был влюблен в тебя всё время, что мы были знакомы, — прошептал Жан, прижимаясь к его лбу своим, и Кевин замер. — Но… Но ты никогда не говорил… — Это ведь не было взаимно, когда мы были в Гнезде, — Жан покачал головой. — Так зачем мне было говорить об этом? Мучить себя и тебя? Я давно ещё понял, что в этом нет никакого смысла. — Но… Джереми… — Кевин беспомощно хватал ртом воздух. Это казалось безумием, бессмыслицей, не верилось, что всё может закончится так просто. Кевину не могло настолько повезти, он не заслуживал этого. Взгляд Жана заволокло тенью. — Да, к нему мои чувства тоже были серьезными… да и остались, пожалуй, — он отвел взгляд на пару секунд, но вновь посмотрел на Кевина. — Но они явно не затмевают моих чувств к тебе. И я не могу позволить тебе уйти, зная, что когда-то ты был самым важным человеком в моей жизни. Что когда-то я был влюблен в тебя так, как никогда и ни в кого, Кев, — его глаза блестели искренностью и преданностью, но следующая фраза выбила воздух из легких Кевина: — я пожертвовал тем, что у меня было, ради тебя. Снова. И снова я даже не видел других вариантов, потому что этот вариант был единственно правильным, — он как-то грустно улыбнулся, и Кевину тут же захотелось выть. — И я не жалею. Ни за что не стал бы. Я рад, что так сложилось, пусть и в таких обстоятельствах. Но теперь мы можем быть вместе? Кевин уставился на него, всё ещё думая, что это просто сон, и он сейчас проснется. Хотя это больше было похоже на ночной кошмар. Жан отказался от такого идеального партнера, он расстался с Джереми, — и все ради того, чтобы спасти Кевина. Это не укладывалось в голове. От чувства вины и ощущения неправильности Кевина начало тошнить, жжение в горле снова вызвало желание закашляться. Он откашлялся в кулак, дрожащими пальцами сжимая лепесток, и посмотрел на Жана. — Ты правда уверен, что это правильное решение? — Какое ещё решение может быть правильным, когда дело касается твоей жизни? — прошептал Жан, и на его лице появилось встревоженное выражение. Кевин со вздохом качнул головой, а потом просто обнял Жана, прижимая его к своей груди.

— ❀ —

Они не вернулись в Лисью Башню: Жан сказал, что он снял номер в отеле на две недели и Кевин может остаться с ним там, если захочет. Чем дольше они находились рядом, тем лучше становилось Кевину: чувство вины понемногу отступало, он убеждал себя, что Жана никто не заставлял. Он вспоминал свое поведение во время их предыдущей встречи, анализировал свои слова и поступки, пытаясь понять, не сказал ли чего-то, что могло бы спровоцировать Жана поступить вот так, но пришел к выводу, что это в любом случае было решением Жана. Что бы там Кевин ни говорил. И сейчас именно Жан сидел рядом с ним на заднем сиденье такси, именно он по-французски рассказывал ему о последних новостях, именно он держал ладонь Кевина в своей, поглаживая тыльную сторону. И Кевину становилось легче дышать, Кевину просто становилось легче, когда они были вместе, — и вечером того же дня, когда они вышли прогуляться, и июльская вечерняя прохлада окутала их с головы до ног, Кевин наконец понял, что это все по-настоящему. Что Жан и правда ответил ему взаимностью, что ему теперь совсем не нужно умирать, что все изменится и станет по-другому. И это осознание стало таким неожиданным, что Кевин остановился, заставляя Жана остановиться следом и с беспокойством на него взглянуть, а потом взял обе ладони Жана в свои. — Можно тебя поцеловать? — спросил он тихо, когда Жан шагнул ближе. Тот распахнул глаза и быстро кивнул, — и Кевин не стал ждать, тут же подаваясь вперед и накрывая его губы своими. Тело накрыло волной облегчения. Это ощущалось, как прохладная мазь на ожог, как лёд к болезненному укусу. Это ощущалось, как успокаивающий раздражение крем на коже, как теплое одеяло холодной ночью, как горячий душ после тяжелого и промозглого дня. Как первый глоток кофе утром, когда в дождь забегаешь в кафе, как первый глоток свежего воздуха, когда неделями не выходил из дома. Это ощущалось лучше, чем что-либо в жизни Кевина за последнее время, и он целовал ещё и ещё, выпуская одну из ладоней Жана, чтобы притянуть его ближе к себе за талию. Раздражение в горле исчезло в тот же миг, боль стала отступать. Кевину захотелось жить.

— ❀ —

Следующие две недели Кевин и Жан провели вдвоём, пытаясь приспособиться и привыкнуть к своим новым ролям. Не так трудно было привыкнуть к тому, что они просыпались в одной постели, к тому, что лежали по утрам под одеялом, обнимаясь и обмениваясь ленивыми прикосновениями. К тому, что Жан целовал его утром под струями душа, и они изучали тела друг друга так, словно впервые видели друг друга обнаженными. Но гораздо труднее было вечерами, когда они, возвращаясь в отель ближе к полуночи, опьяненные парой бокалов вина, сидели на кровати и целовались, и Кевин чувствовал жар, распространяющийся от ладоней по всему телу, чувствовал, как нестерпимо хочется коснуться, но ждал разрешения на любое свое действие. — Кстати, я не спросил тебя, — заговорил Кевин в один из таких вечеров, когда они в полумраке комнаты лежали на кровати. Жан устроился на груди Кевина, пока тот пальцами выводил круги на его обнаженной спине, между лопаток. Жан поднял взгляд, ожидая продолжения. — Как отреагировал Джереми? Взгляд Жана слегка потемнел, и Кевин тут же поспешил добавить: — Извини, извини, если ты не хочешь об этом говорить, я не… — Все нормально, — тот слабо улыбнулся. — Он… Если честно, он очень боролся с собой, и это было видно. Потому что он точно желает тебе самого лучшего, Кев, и он так расстроился, когда я рассказал ему о том, что случилось… — Жан покачал головой, снова прижимаясь щекой к груди Кевина. — Он вообще предложил тебе переехать к нам туда на, как он выразился, оставшееся время, чтобы ты отдохнул в Калифорнии и провел время с нами. Понимаешь? Он даже не рассматривал других вариантов, как только я сказал ему, что ты против операции! Я… Черт, да я бы насильно заставил тебя поехать в больницу, если бы не было другого варианта, я бы сам за всё заплатил, я бы… — Жан, — мягко позвал Кевин, напоминая о том, где они сейчас, и тот тихо извинился. — В общем, его реакция, наверное, стала последней каплей в том, чтобы я принял решение. И через пару дней я сказал ему все, как есть. Он обиделся, — признался Жан. — Точнее… Ну, ты знаешь Джереми: он не умеет обижаться по-настоящему, но я видел в его глазах злость, а такое бывает редко. В общем, с моим капитаном у меня наверняка будут проблемы, но это ведь Джереми. Я думаю, он быстро отойдет. Я очень перед ним извинялся, Кев, это было трудное решение, но я уже сказал тебе и повторюсь снова: я в нём не сомневаюсь и ни капли о нём не жалею. Кевин ничего не ответил: лишь склонился к нему и оставил поцелуй на макушке. На следующий вечер они снова целовались в спальне, и Жан сидел на бедрах Кевина, горячо и влажно касаясь его шеи губами. У Кевина ничего не болело. Только теперь он смог поверить в то, что это действительно работает. И Жан целовал его, его пальцы поглаживали талию Кевина под футболкой, и каждый поцелуй приносил волну освежающего облегчения по телу. Заряд энергии, порыв прохладного воздуха, морской бриз и шум волн. Жан, задав вопрос взглядом, медленно снял с него футболку, и Кевин притянул его ближе к себе. Поцелуи становились более жадными и нетерпеливыми, разгоряченными, и волна нетерпения окутала Кевина с головой, когда Жан бросил на кровать смазку и презерватив. Этот вечер определенно был одним из лучших в жизни Кевина за последнее время. То, как умело и нежно пальцы Жана касались его тела, то, как правильно его прикосновения ощущались на коже, словно она была создана именно для его касаний; то, как Жан стонал Кевину в шею, оставляя поцелуи везде, куда мог дотянуться, а Кевин шептал ему беспорядочные «я люблю тебя». Жан ничего не отвечал, молча целуя его в ответ, но Кевину было достаточно и его стонов, его прикосновений и его действий. Это ощущалось правильно, и когда они лежали в объятиях после, восстанавливая дыхание и приходя в себя. Кевин чувствовал себя совершенно здоровым. Дышать было легко, в груди ничего не болело, пальцы Жана поглаживали его грудную клетку, скользя по ребрам, пока он сам прижался губами к его плечу. Кевин поцеловал его в висок, в скулу, а потом, повернув его лицо к себе, и осторожно коснулся его губ своими. Они могли целоваться часами. И когда две недели подошли к концу, Кевину правда стало лучше. Гораздо, гораздо лучше, не осталось ни одного симптома, он уже даже не кашлял — только ночью иногда просыпался от неприятного раздражения в горле, но видел Жана рядом с собой, обнимал его, переплетал их пальцы, и это ощущение пропадало, позволяя ему провалиться обратно в сон. Они долго прощались в аэропорту. Жан целовал его ладони, повторяя снова и снова, что скоро они встретятся опять. — Нам осталось пережить только один курс на расстоянии, — уверял он, тревожно оглядываясь на табло вылетов и проверяя, сколько остается до окончания регистрации на рейс. — Мы сможем прилетать друг к другу. Зимой можешь приехать к нам на все каникулы, а в остальное время будем иногда видеться по выходным. Мы же справимся, Кев? Справимся? — Справимся, — со слабой улыбкой кивнул тот. Кевина не покидало странное предчувствие. Что-то было не так, он не знал, что именно, но чувствовал это, и оно не давало ему покоя. Он смотрел на Жана, пытался ухватить каждую деталь его внешности, запечатлеть её в памяти, выучить наизусть. Жан улетел. Кевин отчаянно хотел уйти сразу, как только Жан скроется из виду, но не смог. Он некоторое время постоял на месте, потом — присел напротив табло вылетов. И лишь когда объявили посадку на рейс Жана, он смог подняться на ноги и в тумане позвонить Ваймаку, чтобы тот забрал его. Остаток дня прошел всё в том же тумане. Кевин не ответил на сообщение Жана о том, что тот приземлился, не ответил на его вопрос о том, все ли в порядке. Кевин определенно был не в порядке, просто не мог понять, в чем дело. Его мутило, голова без остановки кружилась, он ощущал безмерную усталость, — и она не прошла, даже когда он лег в кровать. К вечеру он снова ощутил знакомое раздражение в горле, и оно так его напугало, что он, несмотря на все обещания, данные Жану, достал новую бутылку водки и пил до тех пор, пока страх не отступил. Но зуд в горле остался, он закручивался комом, тянул за собой грудную клетку, под ребрами начало неприятно жечь. Кевин не знал, сколько ещё ему нужно выпить, чтобы паника перестала накрывать с головой, и в итоге, проигнорировав это, он просто лег спать. Приступ кашля разбудил его ранним утром. Снова забыв о том, что живет не один, Кевин бросился в ванную комнату, не закрыв за собой дверь, потому что перед глазами темнело. Он жадно хватал ртом воздух и пытался откашляться, но каждая попытка вызывала лишь усиленное раздражение внутри. А ещё жжение в груди усилилось. Грудная клетка будто полыхала огнём, и Кевин даже дрожащими руками приподнял футболку, чтобы взглянуть, — получилось лишь со второго раза, так сильно кружилась голова, и он едва не потерял сознание от того, что увидел: на его груди, прямо посередине, в районе солнечного сплетения и соединения ребер, сквозь кожу пробивались бутоны цветов. Особенно сильный приступ кашля накрыл его так внезапно, что он вновь склонился над ванной, и перед глазами уже помутнело от количества крови, — но в какой-то момент всё слилось в один ослепительный огненный шар. Чужие шаги, голоса — кажется, это был Нил? — темнота перед глазами, жжение в пальцах, в горле, в груди, Кевину показалось, что он пытался собственноручно вырвать эти чертовы цветы, — а потом наступила темнота.

— ❀ —

Кевин с трудом открыл глаза, тут же жмурясь от ослепительного света. Белые стены, белые простыни, адская слабость во всём теле. Горло болело невыносимо, и Кевин попытался покашлять, но ему показалось, что он к чертям откашляет свои лёгкие, если попытается ещё раз. На губах появилась влага, и он поднес пальцы, стирая её. На пальцах осталась алая кровь. Медсестра зашла к нему практически сразу после его пробуждения, задала стандартные вопросы и сообщила о том, что ему провели операцию — не ту, что проводили для лечения при ханахаки, а обычную, потому что у него случился разрыв легкого и пришлось удалять его часть, чтобы Кевин снова смог дышать. Кевин словно находился в каком-то трансе. К нему пришли Ваймак и Эбби, Лисы — группами по два-три человека, он отвечал на одни и те же вопросы, говорил, что сам не знает, что случилось. И врач молчал по поводу того, что делать дальше. Они все молчали и лишь с жалостью смотрели на него, и Кевин уже начал от этого уставать. Жан приехал на следующий же день. Кевин увидел его в дверях палаты и будто бы слегка взбодрился, но не почувствовал привычной волны облегчения: нет, в теле все так же совершенно не было сил, он все так же адски хотел кашлять, и грудная клетка болела все так же сильно. Кевин лежал без футболки, накрывшись одеялом, но уже успел посмотреть и убедиться, что тогда, ночью, ему не померещилось: цветы начали прорастать наружу. — Почему ему снова стало хуже? — потребовал Жан, как только увидел врача. Жан сидел на кровати Кевина, положив ладонь на его щиколотку, которая высовывалась из-под одеяла, и поглаживая большим пальцем по коже. Прикосновения посылали легкий ток по телу, но не более. Кевин начал всерьез волноваться. — Потому что его чувства невзаимны, — сухо ответил врач, отмечая что-то в папке, которую держал в руках. Жан непонимающе нахмурился. — Что? Но… Я не… — Мистер Моро, — доктор Мелендез вздохнул и наконец перевел на него взгляд, — мне объяснили, как обстояло дело. Вы расстались с другим человеком, так откуда у вас могли так быстро появиться чувства к мистеру Дэю? — Но… Но они ведь были ещё до этого, раньше! Всего пару лет назад, я помню, я не… Я никогда не стал бы рисковать жизнью Кевина, — Жан выглядел по-настоящему испуганным. Врач окинул взглядом их обоих. — Я не знаю. Видимо, ваши чувства всё-таки прошли окончательно, чувства к другому человеку смогли их вытеснить. У этой болезни не бывает промахов, промахи бывают лишь в лечении. Ему стало лучше, пока вы были рядом, потому что он искренне поверил в это. И ещё благодаря вашей непосредственной близости. Но как только вы снова оказались далеко, а он потерял возможность коснуться вас… — доктор повел плечами. — Это изученный случай, такое уже было в моей практике. Глупо спорить и доказывать, когда все налицо. Жан побледнел. Врач коротко рассказал о состоянии Кевина и оставил их вдвоём. — Так, значит… — Извини, — Жан поднял на него взгляд, в котором стояли слёзы. — Кев, извини меня, я правда был уверен, что это сработает. Я не… Я не думал, что мои чувства к тебе прошли, но, видимо, раз так вышло, значит, я ошибся. Я не знаю, как это произошло, может, я спутал любовь с привязанностью, — он закончил фразу шепотом. Кевин почувствовал горечь во рту. Захотелось разозлиться на Жана, закричать, разгромить эту палату, но он не мог: он видел Жана перед собой, видел его взгляд, полный вины, чувствовал его ладонь на своей ноге, и какой-то внутренний стопор останавливал его. — Не вини в этом себя, Жан, — нашел в себе силы произнести Кевин, а после уронил голову на подушку и закрыл глаза. Кевин всё же принял решение делать операцию. Он обсудил это с Жаном и с Ваймаком, он знал, как больно это будет — потерять абсолютно все воспоминания, особенно последние и самые лучшие, но как будто бы глупо было бы умереть сейчас, после всего этого. И на следующий день Кевин сказал об этом врачу, как только он зашел к нему в палату. — Мистер Дэй… — тот медленно качнул головой, и сердце Кевина рухнуло вниз. Врач нахмурился, глядя в папку с историей болезни. — Мистер Дэй, вы не переживете операцию. А если даже переживете, цветы уже начали прорастать наружу. Шанс того, что операция не поможет, больше, чем шанс удачного исхода. Вам явно нет смысла умирать на операционном столе. С правильно подобранной терапией я бы дал вам ещё… два-три месяца. Что скажете? Это звучало как что-то ненормальное, ненастоящее, это просто не могло быть правдой, — но нет, такой и была жизнь Кевина в последнее время, и это было самой ужасающей реальностью на свете. Кевин тяжело сглотнул, поблагодарил врача и позволил ему уйти. Три месяца с терапией. Несколько недель — если ничего не предпринимать.

— ❀ —

Оставшиеся дни восстановления в больнице Кевин провел с Жаном. Слишком сильны были его чувства к нему, чтобы он мог злиться или прогнать его, и он чувствовал себя ничтожеством, но позволил Жану лечь рядом с ним в кровать и обнять его. Кевин лишь попросил его быть осторожным и показал цветы на груди. Поцелуи Жана уже не приносили ни облегчения, ни спокойствия, боль усиливалась с каждым днём, и Кевину стали давать серьезное обезболивающее. Жан узнал о том, что для операции стало слишком поздно, и едва не умер на месте от ужаса и чувства вины, но Кевин успокоил его, сказав, что Жан с самого начала ничего не смог бы сделать. — Нет, Кев, я… Если бы я не затеял всего этого, ты мог бы сразу сделать операцию, ты мог бы… — его голос был хриплым. Он сидел на стуле рядом с кроватью Кевина, положив голову ему на колени, и худые пальцы Кевина скользили сквозь его волосы. — Тогда я бы вряд ли согласился на операцию, — не очень уверенно сказал Кевин. Жан хотел было возразить, но он его опередил: — Нет никакого смысла жалеть об этом сейчас. Все равно прошлого не вернуть и изменить ничего не получится. Жан ничего не сказал в ответ на этот странный, не свойственный Кевину фатализм, но Кевин увидел, как дрожат его плечи, — и ещё полчаса они сидели в тишине, пока Кевин поглаживал его по плечам и волосам в попытках успокоить.

— ❀ —

Терапия, которую подобрал доктор Мелендез, не помогла. Кевин понял это уже после выписки, когда от слабости и боли не смог встать с постели одним утром, и ему пришлось возвращаться в больницу. Жан был рядом. Возможно, если бы не Жан, все это было бы менее выносимым, но Кевин испытывал странное чувство каждый раз, когда видел его. Словно напоминание обо всем том, что могло случиться, но не случилось, словно он был той самой тенью, нависающей над ним с мечом. И Жан был рядом — и когда Кевин попросил у медсестры ещё обезболивающего, и когда кашлял кровью в раковину в его палате, а Жан поддерживал его, позволив ему закинуть руку на его плечо. Жан был рядом и той ночью, когда показатели Кевина резко упали во сне. Жан тут же проснулся сам, вызвал медсестру, стоял, прижимаясь к стене и содрогаясь всем телом, пока врач вводил ему эпинефрин и пытался вернуть его к жизни. И по той же чертовой стене Жан сполз на пол, услышав фразу врача: «время смерти — 2:41».

— ❀ —

Вокруг светло. Светло, теплый ветерок треплет волосы, но Кевин не может ничего разглядеть за этим белоснежным светом, и все вокруг такое белое, что сводит скулы. Кевин знает лишь, что ему наконец не больно. Он так долго этого ждал, в последние дни жизнь была особенно невыносимой. Он чувствует прикосновение чужой руки на запястье, — а потом видит и родные волосы, родной изгиб губ, чувствует его запах. Жан сидит в его объятиях. Он опускает ладонь на его скулу и коротко целует в уголок губ. — Жан, — выдыхает Кевин, и тот кивает. — Жан, ответь мне. Ты правда любил меня когда-то? — спрашивает Кевин тихо. Жан усмехается, двигаясь ближе, проводит ладонью сквозь его волосы. — Конечно. Всегда любил, — шепчет он ему в губы. Его глаза почти светятся тоской, светлой грустью. — Закрой глаза, Кев. Я люблю тебя и сейчас, но тебе нужно закрыть глаза. И Кевин послушно закрывает, до последнего не желая смыкать веки окончательно. Лицо Жана размывается перед глазами, он чувствует его поцелуй в лоб, слышит отдающийся эхом шепот: «Спи спокойно, Кев». И падает в закрутившуюся воронкой ослепительную бездну.