Гореть, но не сгорать

Шарль поднимается на подиум, перехватывая родной флаг из чужих рук и кутаясь в него крепко, точно в одеяло. Он не верит своим глазам, ушам, дрожащим ладоням, которые роняют флаг — несколько раз — и не верит собственным губам, растекающимся в довольной улыбке. Шарль сияет. Сияет как звезда на небосводе, самая яркая, как солнце. Возможно, это сияние — лишь отблески шампанского, стекающего с красного комбинезона и переливающегося на свету всеми цветами радуги. Но Макс уверен, что будь на месте Шарля кто угодно другой — не было бы ни сияния, ни горения. Тяжелее всего — держать дистанцию, когда тебя манит к этому сиянию, точно мотылька на яркий свет лампочки. Но Макс держит. Не спрашивая у Шарля, решает сам, за двоих, — как это привычно для Макса, — что это необходимо Дистанция условная — она позволяет быть близко, но не слишком. Быть возле друг друга почти каждую минуту свободного времени, но держаться отстраненно, так, будто бы не хочется вжаться в чужое тело, сцеловать с чужих губ каждое слово, не предназначенное ни для кого больше, и не отпускать долго-долго, наслаждаясь моментом, единением. Потому что с Максом рядом Шарль горит ярче, чем с кем либо. Выжимает из себя максимум, старается на пределе возможностей — чтобы показать, чего стоит. Что он достоин стоять рядом с Максом, что Макс достоин стоять рядом с ним. Но кто горит ярко, сгорает быстро. Водоворот смешанных ощущений внутри при одном взгляде друг на друга, при секундных объятиях и неловких насмешках где-то в паддоке. То, что не возможно удержать и спрятать, как ты не старайся. Макс готов быть рядом, чтобы Шарль горел. Макс готов держаться на расстоянии, чтобы Шарль не сгорал. В этом уравнении хорошо все, кроме того, что Макс забыл спросить у Шарля: чего тот хочет. Рассчитал все за двоих, потому что знает способ, как держать все под контролем. Потому что решил, что знает такой способ. Опьяненный эмоциями, чувствами и еще чем-то покрепче, Шарль прячется ото всех во флаге Монако, а глазами ищет Макса. Он уверен, что тот где-то рядом. Не прячется, но и не показывается. Снова сидит, окутанный с головой в свои выдуманные правила, и думает, что поступает правильно. И Шарля это раздражает. Потому что ему все равно на эти метафоры и на тараканов в чужой голове. Если бы все зависело от него, он бы выбрал сгореть в объятиях Макса, нежели сиять долго, но одному. Пусть и смелости это признать хватает лишь тогда, когда все остальные мысли алкоголь смешивает в одну большую кучу. Сегодня Шарль окрылен победой, и пузырьки шампанского в бокале искрятся только для него. И делать он будет то, что ему хочется больше всего. Поэтому, не выпуская из рук флаг — изрядно помятый и заляпанный всем, что было в клубе — Шарль идет к ближайшей пристани. Ему хочется посмотреть на восходящее солнце — всегда хотелось сделать это, став победителем на родной земле. И идет он не один. Макс за ним попятам как тень — но прятаться хорошо у него получается только потому, что Шарль сам ему это позволяет. Не оглядывается, не всматривается. Просто садится на причале и прикрывает глаза, полностью отдаваясь красным лучам рассветного солнца. — Красиво тут, — бросает Макс, присаживаясь рядом. — И холодно. Шарль смеется и приподнимает руку, зазывая Макса к себе поближе, погреться под тонкой красно-белой тканью. Старательно выстраиваемая дистанция рушится одной ответной улыбкой Макса и теплом двух тел друг возле друга. — Тут лучший вид, особенно когда яхты не закрывают. — А мне кажется, что лучший вид никакие яхты не закроют. Отблески солнца ложатся на растрепанные волосы Шарля неровными волнами, добавляя ему не солнечного — ангельского сияния. Макс мягко целует его в макушку, задерживаясь на секунду, словно проверяя — можно ли обжечься, — и удостоверившись, что нельзя, опускается ниже и мажет губами по чужим виску и щеке. И пусть завтра все снова будет как прежде. Но сегодня Шарль просит о том, чтобы сгореть вместе, и Макс не может этой просьбе противиться.