Mascara

Каждый раз, когда Комаэда приходит к нему, он приходит к нему в высшей степени отчаявшимся. Как неизлечимо больной начинает уповать на Бога, когда все врачи сказали, что ему осталось жить меньше месяца. Предсказать, когда это случится снова, не составляло для Камукуры никакого труда. И сейчас, когда Сервант снова ползал перед ним на коленях, бормоча какой-то бред, он был отчаявшимся. Хаотичная и болезненная эмоциональная экспрессивность Нагито могла бы послужить в качестве в какой-то степени интересного объекта исследования (Изуру как раз-таки этим и не обладал), если бы они всë это не проходили уже много, много раз подряд. Невыносимо скучно. Но всë же. По какой-то причине он продолжал потакать и потворствовать ему. — Чего ты хочешь? Сервант моментально прервал свой бессвязный поток сознания, когда его прервал спокойный и отрешëнный голос. — Я хочу забыть, — ни секунды не колеблясь, на выдохе прошептал Комаэда. Предсказуемо. Нагито всегда знал, где его искать. Он мог бы заставить себя исчезнуть, смешаться с толпой и начать абсолютно новую жизнь, насколько это вообще возможно посреди апокалипсиса, но это всë не будет иметь никакой разницы. Ничего не будет иметь никакой разницы. Поэтому он снимает с Комаэды ошейник с тяжелой цепью, обнажая бледную шею с россыпью синяков и мозолей от грубого металла, и берëт его лицо, которое уже покрылось пятнами нездорового румянца, в свои руки. Пока Сервант с ним, никто больше не имеет над ним власти. У Камукуры никогда не было много вещей, которые он мог бы назвать своими. — Пока ты со мной, ты забудешь всех, кто касался до тебя кроме меня. Методичный голос эхом заполнял комнату, заползая под кожу. Затем Изуру медленно целует его, впиваясь пальцами в контуры болезненно худого тела, которые он давно запомнил; Нагито уже едва слышно постанывает в поцелуй, потому что ему никогда не требовалось много усилий, чтобы завестись. Возможно, дело в том, что сегодня это был именно Камукура. Как-то Комаэда сказал, что ему становится жутко от его привычки целоваться с открытыми глазами. Изуру было всë равно. Возможно, повторение одного и того же действия раз за разом в надежде на то, что что-то изменится, это и есть безумие. Он мог бы сейчас сделать с Нагито всë, что угодно. Сказать ему забыть дорогу к нему. Сделать его смерть быстрой и безболезненной. Запереть его у себя, чтобы она больше никогда не смогла добраться до него своими когтями. Тогда возможно он смог бы увидеть какую-то новую реакцию на лице Серванта, которую он и сам мог бы предсказать. Просто у Камукуры не было никакой причины, чтобы делать всë это. Как и не было достаточно весомой причины раз за разом баловать Комаэду, давая ему именно то, за чем он к нему и приходит. Но всë же. Изуру легко подхватывает его и несëт на кровать, пока руки Серванта обвивают его шею, словно утопающий — спасательный круг. Первые несколько раз Камукуре было действительно интересно исследовать реакцию собственного тела на необычную стимуляцию, как и изучать реакцию Серванта, но он так же быстро привык и к этому. Но это не значит, что он перестал обращаться к сексу, как к быстрому и дешевому источнику дофамина и острых ощущений. Невероятно банально и невыносимо скучно, но ему было всë равно. Можно сказать, что они в равной мере пользовались друг другом. Интересно, сколько ещë она позволит длиться этому фарсу? Не может быть, чтобы она не знала, как Нагито сбегает к нему. Может, уже продумывает какое-то изощрëнное наказание для них обоих; что же, он бы на это посмотрел. Очень скоро вся одежда Комаэды оказалась на полу в контрасте с полностью одетым Камукурой, который никогда не любил раздеваться больше, чем необходимо. Не видел в этом какого-то сакрального значения. Возможно. Единственное, что он сделал, так это развязал свой галстук, чтобы связать им руки Нагито у него над головой. На этот вечер у него были немного иные планы, которые отклонялись от привычного, заученного сценария. Глаза Комаэды приобрели какое-то бессмысленное выражение, и он глупо улыбался, словно над головой у Изуру висел нимб. Нагито нравилось, когда с ним плохо обращались и унижали. Ничего из этого не приносило Камукуре никакого особенного удовольствия, поэтому он соглашался подыгрывать ему только тогда, когда у него было особенно хорошее настроение. Сегодня не было одним из таких дней, но у Изуру всë равно был свой туз в рукаве. Он запустил руку во внутренний карман пиджака, и достал оттуда пистолет, который демонстративно зарядил на глазах у Серванта. При виде этого Комаэда возбужденно заëрзал, но Изуру решил пока не обращать на это внимания. Склонившись над ним, он приставил дуло пистолета к его лбу, затем спуская его всë ниже, и, наконец, с лëгким нажимом приложив его к полураскрытым губам Нагито. — Я думаю, мне не нужно объяснять, что тебе делать дальше. Сервант с восторгом заскулил и с благоговением стал облизывать кончик дула. Омерзительно. Камукура продвинул пистолет дальше в послушно раскрытый рот и остановился, давая ему возможность немного свыкнуться с металлической тяжестью. Комаэде было заметно некомфортно — стекающая слюна пачкала простыню, а на уголках зажмуренных глаз собрались слëзы, но он продолжал самозабвенно лизать ствол. С головки его подрагивающего члена скатилось несколько капель предэякулянта. Потом Изуру начал продвигать пистолет глубже Серванту в глотку, но недостаточно глубоко, чтобы вызвать рвотный рефлекс, затем почти высовывая его, чтобы повторить всë снова. Комаэда гортанно постанывал в ритм толчков, насколько это было вообще возможно, шумно вдыхая спертый воздух через нос. Камукура редко баловал его своими прикосновениями, обычно сводя их к минимуму. Может быть, с тактильными ощущениями у него были связаны не лучшие воспоминания. И сейчас, он едва ли удостаивал своим вниманием изнывающее от возбуждения тело Нагито, бесстрастно наблюдая, как худые бëдра бесплодно толкаются в воздух. Эта экзекуция продолжалась ещë некоторое время, пока Изуру совсем не надоело, и он не отнял пистолет от рта Комаэды. Он мог бы продолжать, пока Сервант не кончит, потому что Камукура видел, как он кончал и от меньшей стимуляции, но сегодня это не было его конечной целью. Нагито разочарованно замычал, когда его рот освободили, видимо, ещë затрудняясь сформулировать какую-то внятную фразу. — Я с тобой ещë не закончил. Изуру помнит, когда Комаэда впервые пришëл к нему. Технически, он помнит всë от момента своего пробуждения. Даже если он этого не признает, многое он хотел бы больше не вспоминать. Увы, он не заслужил ни дара забвения, ни дара блаженного неведения просто фактом своего существования. Их представила друг другу Джунко. Камукура сразу почувствовал липкий и приторный интерес горящих глаз, преследовавших его с того самого момента, как он обозначил своë присутствие для всех остальных. Он редко что-то чувствовал достаточно отчëтливо кроме скуки, чтобы суметь как-то это охарактеризовать. Но тогда ему было неприятно находиться в одном помещении с человеком, у которого за личиной дружелюбия и фамильярности скрывалась разлагающаяся слизь. Это было так до боли похоже на Эношиму. Потом, через несколько дней тот юноша, представившийся Нагито Комаэдой, сам его нашëл. Или Камукура позволил ему. Может быть, ему всë же было интересно, совсем малость. Тогда на Серванте ещë не было ошейника, который появился позже, и Сервантом он ещë не назывался. — Я тебя слушаю. Серые глаза лихорадочно блестели. — Почему бы нам не попробовать понять друг друга? Почему бы нам не попробовать увлечься друг другом? — И это то, за чем ты пришëл? — Ха-ха-ха, ты и правда не любишь подыгрывать, да? В таком случае, можно перейти сразу к делу. Я думаю, я могу предложить тебе то, что могло бы тебя развлечь. Камукура вопросительно поднял бровь. — Мы могли бы быть полезными друг другу, ты так не думаешь? Даже такому человеку, как я, может найтись применение. Изуру принял его предложение. Только спустя время он разгадал дихотомию Комаэды. Но сложенная картинка из паззлов не принесла ему удовлетворения. В конце концов, в каком-то смысле Нагито просто был отчаявшимся и запутавшимся человеком. Как скучно. — Смазка. — В-в кармане куртки, — с трудом проговорил Сервант севшим голосом, — где-то там должна быть. Немного порывшись в куче бесцеремонно сваленной на полу одежде, Камукура достал наполовину использованный тюбик. — Ах-х, тебе не стоило, я уверен, что и так сошло бы. — Ты не решаешь, что мне стоило, а что не стоило, — оборвал его Изуру. Его голос звучал так же бесцветно, как и всегда. Может быть, за исключением каких-то неуловимых ноток, которые иногда проскакивают в его речи, но Сервант так и не понял, чем это могло быть. Продолжать держать его рядом было едва ли рационально. Присутствие Серванта больше не несло в себе какой-то практической пользы. Но всë же. Возможно, даже Камукура может не знать ответов на некоторые вопросы. Возможно, он продолжал держать Комаэду рядом с собой потому, что не понимал, что он чувствует, когда снова оказывается с ним в одной постели. Несмотря на свою весьма внушительную эрудицию, Камукура не питал на свой счëт никаких заблуждений. Он не знал и не понимал самых элементарных вещей, которые обычный человек познаëт просто по факту своего существования и взросления. Он не мог дать словам "дом" или "семья" никакого определения, кроме энциклопедического. Было бы глупо полагать, что жизнь лабораторной крысы могла бы дать ему какие-то основы социализации. Научить, что такое и как быть человеком. Потому что он и не должен был им быть. Но самое болезненное, что человеком он все-таки являлся. Он чувствовал. Если бы не один из учителей, который сказал ему "То, что ты чувствуешь, называется скукой", возможно, он бы так и не смог дать название тому, что удавкой стягивает ему шею каждый день. И этот юноша, который сейчас извивался под его руками, заставлял его чувствовать что-то, кроме скуки. Что он ещë не понимал. Другим человеком, который заставлял его чувствовать, была Джунко. Но каким бы привлекательным ни было еë отчаяние, вдоволь вкусив его, Камукура пришëл туда же, где был изначально. Выявлять закономерности среди отклонений было не так уж и сложно. Разочаруется ли он снова, поняв, что он чувствует, и что это вызывает? Был только один способ узнать. Смазка холодила кожу в контрасте с лихорадочно горячей плотью Комаэды. Изуру механическими движениями растягивал его, не ставя перед собой задачу как-то удовлетворить его болезненное возбуждение, отчего тот жалобно похныкивал, впиваясь ногтями в кожу своих ладоней, связанных у него над головой. Обнажëнное тело Серванта напоминало звездный атлас, только вместо небесных тел у него были синяки, порезы и шрамы. Некоторые уже почти зажили, некоторые совсем свежие. Иногда попадались укусы, сделанные самим Камукурой. Нагито нравилось, когда он оставлял на нëм знаки своего собственничества. Может быть, Изуру тоже. Самую малость. В акте обладания было что-то особенное. И он не хотел делиться. Вздохи-стоны Комаэды становились всë нетерпеливее, и Камукура наконец решил приступить к следующему этапу. В конце концов, он уже давно знал предел терпения и выносливости Серванта. Сочтя его уже достаточно растянутым, Изуру заменил свои пальцы на продолговатое дуло пистолета. — Х-ха, знаешь, она передавала тебе привет. Так Эношима знает. Неудивительно. — Она, ах, хотела передать, что скучает и ждëт тебя. Очень жаль, что Изуру по ней ни капли не соскучился. Бесцельно трепаться во время секса для Серванта было привычным делом. По какой-то причине исключительная немногословность Камукуры не всегда была для него комфортной и он заполнял молчание абсолютной бессмыслицей, в которую Изуру обычно даже не вслушивался. Также привычным делом для него было упоминать Джунко. Когда Комаэда заводил подобные разговоры, что-то заставляло Камукуру чувствовать себя неприятно. Когда раздражение достигало определëнной точки, он говорил Нагито замолчать, и Нагито слушался. Изуру не знал, как можно назвать и его отношения с Эношимой. Она давала другим Осколкам то, что они больше всего хотели, и даже больше - любовь, внимание, заботу, и уже было всë равно, скрывался ли за этим яд или искреннее участие. Камукуре не нужно было ничего из этого. Просто в один момент ему было интересно. Потом интерес закончился. Но гниющее и противное чувство осталось, притаившись где-то. Убить еë ему ничего не стоило, и было бы ложью сказать, что он об этом не думал. Так, чисто гипотетически. Она была бы в восторге, что еë великие планы решил оборвать еë самый драгоценный инструмент, на кон которого было поставлено всë. Но в его грандиозной схеме дел она ещë должна будет сыграть свою роль. А пока, почему бы и нет. — Ах, как же я бы хотел умереть от твоих рук. Прекрасная смерть. Камукура методично выбивал из Комаэды стоны, ритмично трахая его заряженным пистолетом. Не слишком быстро, потому что у Нагито всегда была плохая выносливость, но и не слишком медленно. — Если это действительно то, чего ты хочешь, я могу исполнить это желание. Сервант вздрогнул от неожиданности; обычно Камукура не потакал ему в его попытках завести разговор (если это можно назвать так). — Но у нас обоих есть свои роли, которые мы должны сыграть. — Ха-ха, если это твой спектакль, то с удовольствием. Мой. Когда занавес опустится, я оставлю тебя только себе. Я сделаю тебя самым счастливым человеком на земле, если ты согласишься быть только моим. — Очень хорошо. — Если я хорошо сыграю свою роль, то даже у моего существования будет смысл, правда? Нагито прикрыл глаза от удовольствия и заскулил, когда Камукура задел его простату. — Камукура-кун так красив, ах... Говорить первое, что пришло ему в голову тоже было в его духе. Изуру знал, что его тело и лицо конвенционально привлекательны. По крайней мере, они такими должны были быть. Ему же было всë равно, как он выглядит. Так называемая "красота" только ещë больше низводила его до какого-то объекта. Предмета, который должен выглядеть эстетически приятно, доставляя удовольствие. Также Камукура знал, как его тело выглядело до его пробуждения. По какой-то причине те, кто работали над ним, сделали его абсолютно не похожим на того, кем его тело было раньше. Не то что бы он мог спросить мëртвых об этом. Даже если бы мог, в этом уже не было никакого смысла. Но почему-то подобная похвала из уст Комаэды чувствовалась иначе, чем от всех тех, кто говорили ему об этом. Может быть, он просто выдаëт желаемое за действительное. В конце концов, даже Камукура не лишëн простых человеческих слабостей и иррациональности. Всхлипы и стоны Комаэды становились всë отчаяннее, и он пытался двигать бëдрами в такт толчкам, чтобы насадиться на пистолет ещë глубже; Изуру бесстрастно наблюдал за этим, поддерживая один и тот же монотонный темп. — Этого, ах, н-недостаточно... Пожалуйста... — Я недостаточно тебе даю? — Ах, нет, Камукура-кун даëт мне очень много, больше, чем я этого когда-нибудь заслужу, но пожалуйста... — Хорошо. Изуру вынул из Нагито пистолет и отбросил его куда-то в сторону; поймав недовольный полувздох своими губами, он второй раз за этот вечер поцеловал его, углубляя язык в податливый рот. Ловкие длинные пальцы обхватили обделëнный вниманием член Серванта с намерением заставить его кончить, пока Камукура спускал свои поцелуи ниже по шее, мешая их с укусами. Слабое тело Комаэды не могло дальше выдержать подобных манипуляций, и когда Изуру особенно сильно вонзил зубы в его плоть, он с хриплым стоном излился ему в руку. Некоторое время Нагито просто пытался отдышаться, валяясь безвольной куклой и наблюдая, как Камукура развязывает его затëкшие руки. — Ах-х, я не ожидал, что в конце ты вдруг станешь таким страстным. — У тебя ещë остались силы на разговоры? Было почти забавно, как невозмутимо выглядел Камукура, совершенно не затронутый тем, чем он только что занимался. Даже его волосы, казалось, почти не растрепались. Чего совсем нельзя сказать про Серванта. После того, как Камукура вытер их обоих, Комаэда страдальчески застонал и попытался встать, бормоча что-то про злоупотребление гостеприимством; Камукура схватил его запястье, не давая ему уйти. — Спи. Тебя здесь никто не потревожит. Тошнотворно. На один вечер они могут притвориться и любовниками.