Адам

"В начале сотворил Бог небо и землю." (Быт.1:1) Снег шëл плотной стеной, слепил глаза. Его окружала белëсая мгла, зимнее грязно-серое небо низко висело над верхушками леса. Он поднял голову – едва видимый за снегопадом над ним высился крест. Альфа и омега. Начало и конец. Держащийся за прошлое, устремленный в будущее, застыл, остановился в настоящем - распятый. Обернулся осью всей его жизни. Символ человека. Резкий порыв ветра взметнул ледяную пыль, загудели колокола, огромные, чугунные. Сколько им? Больше ста лет, может они видели развернувшуюся здесь в начале прошлого века кровавую пляску переворота, может они так же стонали, бессильные, униженные. Русское чудо. Не было их тогда, все переправили на котлы и мелкую монету. Легенда гласит, что монахи сами столкнули их в озеро, чтобы они не достались нововековым разбойникам. Или же баржа, плывшая в сторону Кеми затонула в тамошних водах. Глубокие чистые воды Белого моря, скованные льдом. Русский север. Суровая дикая земля. Здесь столько покоя, что его можно пить. Они спят теперь, укрытые снегами и мхом, смытые волнами прибоя, - те, кто его добыли. Он бежал сюда от палящего солнца и зноя южной земли, которую так и не смог назвать родиной. "Космополит, - говорил человек изменивший всю его жизнь - христианин призван быть космополитом, гражданином земли". Видимо, он был плохим учеником. Впрочем, как и все они. Мятежник - потомок, подражатель бунтовщика от начала, борющийся сам с собой, воюющий с небом, непокорившийся и глупый. Слуга двух господ. Он проклинал себя за это. Это не ушло, но стало глуше, вросло в него, он не принял мир, но мир сам нашëл в нём свое место, и он с тупой, слепой яростью оберегал этот уголок, лелеял его. Вдалеке глухо, сварливо закаркали вороны, тяжëлая суровая пора, всë живое сошлось в схватке со стихией, сошлось и замерло. Затаилось, скапливало силы. Толкнув низенькую дверь и, стряхивая налипший комьями снег с рясы, вошёл просфорную. Внутри было светло, хлебный дух витал в нагретом, теплом воздухе. Он прислонился лбом к стеклу, смотрел на пекущиеся, румянящиеся в печи просфоры. Щурил глаза, и лучи причудливо смешно танцевали. "И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, [и над зверями,] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле." (Быт.1:26) Жар навевал сонливость. Тени прошлого обступали его вместе с тем, как дремота разливалась по телу. Уставший разум больше не мог сопротивляться. Он видел себя – моложе, глупее, когда обеты ещё не были принесены. Иногда ему казалось, что это не он, но кто-то другой. Тогда он не чувствовал ещё в себе этой переливающейся внутри, наполняющей его силы, она не принадлежала ему, но теперь он уже привык считать её своей частью. Тогда он жил смутными мечтами о грядущем величии, солнце играло в его смоляных кудрях, улыбалось, но не обжигало, тогда он смотрел на него на правах ребенка – суд был иным. "И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для человека не нашлось помощника, подобного ему." (Быт.2:20) Человек выбрал смерть. Что же было в ней, что она стоила рая(жизни)? Раньше он этого не знал. Целое разделилось, родное стало чужим. Отвергнувшись Бога он потерял и еë тоже. Её суд был суровее, будто бы она не была только маленькой девочкой, ответственность сдавливала её плечи, и она недовольно вела ими, силясь стряхнуть – давящую, незримую. Опускала голову, смотрела исподлобья, хмурилась – беззащитная в той силе, той опасности, которой владела, которую несла. Мир казался ему сложным. Колокол зазвонил к трапезе. Сумерки сгустились. Ветер быстро гнал тучи, тонкий дикий месяц горел в вышине. Братия тянулась к низкому прямоугольному зданию. Монашеские одежды чернели на девственно-белом снегу. Был Рождественский пост. Раньше он пел громко, но теперь беззвучно шептал слова молитвы:"Помилуй меня Боже по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти меня от беззакония моего... Яко беззаконие моë аз знаю, и грех мой всегда предо мною..." "И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку." (Быт.2:22) Он устал. Если к щемящей боли в груди он уже привык, то теперь у него начинала болеть голова – комок боли поднимался по горлу разливаясь в мозгу. Это болела память, память с русыми волосами и глазами, цвета которых он не понял. Она тоже устала, устала быть отверженной. Она рвалась туда, где всегда было её место. "Тебе Единому согрешил и лукавое пред Тобою сотворил..." Жёлтое, плавящееся от азиатской жары воспоминание: тающие свечи, их голоса сливающиеся в пустой церкви. Он помнил её молочно-белый платок, слегка накинутый на голову. Слова – всë что у них было, они как сны – нездешние, будто открыть глаза под водой. Они смотрели широко открытыми глазами на себя и друг друга настолько, насколько им было позволено видеть. Теперь не было и слов, а воспоминания горели яркими вспышками под закрытыми веками в бесконечно долгих зимних ночах заходящей за горизонт жизни. Странно, но он почти не помнил её лица. Кажется, она считала его спасëнным: "Бог сохранил тебя! Ты трус! Ты спасëн!", шептала, что он не нужен ей и спрашивала о том, нужна ли ему она. Туманная изменчивая Ева. Он понимал её, потому что знал, просто знал. Её именем были помечены его кости. Он бы умер за неё ни секунды не думая, но не стал жить для неё. В миссионерском центре стоял рояль, и вечерами она иногда играла на нём, подтянув к себе одну ногу, играла плохо и часто запиналась, но все равно играла. Она тосковала по дому. Он смотрел на неё и думал: как Божественная любовь сочетается с этой ревностью? Или это неисцелимая рана души самого человека, а вовсе не наказание... Иногда казалось, что он не жил ни до, ни после этих мучительных недель, ставших его Гефсиманией, – битва, в которой он хотел, но не мог проиграть. Ему надоела жара и теперь его окружал только холод. Он грыз его уже немолодое, худощавое тело. Ледяной ветер трепал совсем поседевшую бороду. Он никогда не думал, что его могли обнимать её руки, забирая боль и усталость. Он оставил это там на полу, во тьме у ног архиерея. Южные закаты коротки, как будто кто-то выключил свет, – огромный оранжевый диск тонет в волнах Сиамского залива, и солнце кажется разлитым в красноватом раскаленном воздухе огнем, а потом наступает тьма. Свет сгорел, сжëг себя дотла. Ты на краю земли, – а дальше только огромный океан. "И если я с тобой блудница, то кто же со мною ты?" – безмолвный крик в пустоту. Как пробегающая по воде тень, как оборвавшийся под пальцем звук. Это прощание. Он был камнем, но каким-то образом оставался человеком. Откуда он мог знать, что даже будучи призванным навсегда останется Адамом, тоскующим в райском саду.