я ничего не могу с тобою сделать

О том, что в Сергее Разумовском есть нечто, Олег знает с самого начала. Он понимает это, когда Разумовский в возрасте восьми с половиной лет на обеде втыкает вилку в руку пацану постарше, который его достаëт. В этот момент в синих глазах проскальзывает шальная жëлтая искра. Но почему после этого Разумовский ходит с опущенной вниз головой и несмываемой виной на веснушчатом лице, Олег не совсем понимает. — Неплохо ты его ткнул, круто вышло. Рыжая фигурка в огромном свитере скрючивается ещё сильнее. Под пальцами с обкусанными ногтями хрустят страницы альбома, ломаются цветные карандашные линии. — Я не хотел. — Ну, он заслужил. Прикольно рисуешь, кстати. Покажешь ещё? Разумовский наконец поднимает голову; Олега насквозь пронзают огромные синие глазищи, похожие на те круглые гладкие стеклянные камушки, что собирает Катька из третьего «В». Мальчишка напоминает Олегу фарфоровую куклу округлостью лица и белизной кожи. И как такой умудрился накинуться на кого-то с вилкой? Да ещё и проткнуть? Столовские вилки так-то тупые, ими невозможно есть даже макароны. — Рвать не будешь? — Зачем мне это? — искренне изумляется Олег, но по выражению лица напротив понимает, что такое уже было. — Не буду. — Не врёшь? — Если вру — можешь и меня задырявить. Синие озерца загораются надеждой. Хрупкой, почти прозрачной, дунешь — и исчезнет, но она простреливает Олегу позвоночник. Он садится рядом с Разумовским на самый краешек стула, чтобы не спугнуть, будто пытается поймать в ладошки кузнечика. — Олег, — говорит он, протягивая ладонь, — Волков. — Разумовский, Серёжа. Рука у Серёжи грязная от графита и краски, а ещё очень тёплая.

___

— Ты лучше не ходи с Разумовским, — предупреждает Мишка из соседней комнаты. Олег прищуривается. — Это ещё почему? — Да он того, этого, — и крутит пальцем у виска, — Вроде мямля-мямлей, когда бьют — никогда сдачи не даёт, а иногда как заклинит… — Как с вилкой? — Или хуже. Психованный он какой-то. Олег хмыкает. Даже не верится, что вот это всё — и про мальчика-спичку, мальчика-тень, который умеет сидеть в углу так тихо, что исчезает, растворяется. Он пугает этим Олега практически каждый раз, когда тот заходит в комнату, уверенный, что никого нет, и только спустя время замечает синющие фонари во тьме. Интересно. Жуть как интересно. — Я подумаю, — уклончиво отвечает Олег, уже зная, что совета не послушается. Задница неумолимо требует приключений.

___

Другой показывается практически сразу. Олег с любопытством смотрит на остро заточенный, похожий на палец ведьмы, карандаш, застывший в миллиметрах от его левого глаза. — Ты зачем к нам прилип? — шипит Серёжа-но-как-будто-не-совсем-Серёжа. Глаза его горят жёлтым, как автомобильные фары. Вот, кто тогда воткнул вилку. В животе переворачивается страх вперемешку со сладким ожиданием — что дальше? Когда тебе девять, подобное не вызывает вопросов. Ну да, у твоего соседа по комнате разноцветные глаза и, похоже, вторая личность, но Олег уже такое читал в комиксах и видел в мультиках по телику, поэтому ему скорее интересно, чем боязно. — А что, нельзя? — Нельзя. Знаю я вас таких — примазываетесь, а потом обязательно случается плохое. На веснушчатом лице маковым пятном горит свежая ссадина, и Олег не знает, откуда она взялась. У Серёжи всегда так — случайные царапины и синяки, да вяжущая тишина на вопрос «кто?». — Я Серого не бил ни разу. Другой кривится, услышав мягкое «Серый». Карандаш в руке подрагивает, одно неосторожное движение — и быть Олегу пиратом с повязкой на глазу. — Но ты ничем и не помог! — Потому что он не говорит, кто виноват. Скажешь, кто — я помогу. — Да ну? — в голосе насмешка и недоверие. Желтизна глаз злая, колючая, другой напряжён, как натянутая до предела струна, неудачно тронешь — и лопнет с оглушительным звоном. — Скажи, кто — и узнаешь, вру или нет. Позже, когда у Олега зудят костяшки и лопнувшая губа, он оборачивается — Серый глядит на него влажными от испуга глазами, сжимая в руках альбом. В его лице неоновым горит вопрос «как он узнал, кто виноват? я ему не говорил». Олег с бравой улыбкой утирает кулаком нос и подмигивает. Может, ему это и кажется, но на секунду в синих глубинах взгляда мелькает жёлтая вспышка. — Спасибо, но не надо было. Серёжа говорит это обречённо, сгибаясь почти напополам, когда тыкает Олегу в разбитые руки стащенной из медпункта ватой в зелёнке. Олег морщится, сжимает зубы, но терпит. — Теперь к тебе тоже будут лезть. Серёжа сегодня одет в огромную футболку с принтом покемона Фироу; она затертая и застиранная до полинялостей, картинка узнаётся едва-едва. Футболка чрезвычайно велика, через широкий ворот проглядывает кусочек усыпанного веснушками плеча. — Какой твой любимый покемон? Подрагивают ржавые ресницы; Серёжа растерянно моргает, и с неловкой улыбкой почёсывает щёку. На указательном пальце ярко-сиреневый пластырь с мультяшной кошкой. — Чаризард… — Хочешь, карточку с ним подарю? Серёжа не может знать, сколько в этом простом предложении доверии и глубины; карточки — единственное, что осталось у Олега из той, прошлой жизни, их привёз из командировки отец (это было давно, очень давно, пока он ещё был трезв). Их всего десять штук, отдать даже одну — от сердца с мясом оторвать, но Олег почему-то не чувствует тяжести, когда предлагает. Чутьё подсказывает ему, что это не слишком большая цена за возможность прикоснуться к тайне. — Правда подаришь? Не жалко? Глаза у Серёжи, и без того огромные, сейчас и вовсе кажутся двумя иллюминаторами, за которыми бескрайняя синь, не поймёшь — то ли небо, то ли море, то ли просто бездна, если оступишься, то захлебнёшься. Это даже страшнее, чем яркое пламя глаз другого, Олегу думается, что лучше уж гореть заживо, чем тонуть. — Правда. — Ничего себе, спасибо! Только… — пытка синевой прекращается, Серёжа снова опускает голову. — У меня её, наверное, сразу отберут… — Тогда научу тебя давать сдачи. И не отберут. Не то чтобы Серого нужно этому учить — другой умеет защищаться всем, что попадается под руку, но всё-таки будет лучше, если Серёжа будет сразу отбиваться, а не спустя дни сыпать обидчикам в постели иглы и кнопки. Глядишь, и травить будут поменьше. — И всё-таки зря ты всё это… Меня тут… Не любят. И тебе достанется. — А мне всё равно. А Олегу только это и нужно.

___

Олегу десять, и он помогает делать уборку в комнате. Солнечный луч подсвечивает витающую в воздухе пыль. — О, Серый, а это что? — М? Он протягивает Серëже пачку рисунков, найденных в щели между шкафом и столом. Там — угольные перья, острый клюв, крохотная рыжая фигурка в когтистых лапах. И глаза. Много-много жëлтых глаз. Листы изломаны линиями сгибов, их будто несколько раз сжали в кулаке, прежде чем закинуть за шкаф. Серый задумчиво хмурится, разглядывая картинки. — Честно говоря… Я не помню? Даже не знаю, когда я это рисовал. — Выкинуть? Серëжа склоняет голову вбок. Он сегодня особенно забавный, в руках у него щётка с погнутой палкой, а волосы завязаны в смешной хвостик на макушке; он похож на иллюстрацию из книжки о Чипполино. Протяжно зевает: они с Олегом вчера уснули далеко за полночь, потому что придумывали комикс, где самых противных ребят в детдоме съедал волк. — Не знаю, мне без разницы… Как хочешь. От рисунков веет тревожностью, они как будто бы пахнут горелым; Олег решительно их комкает и закидывает в пакет с мусором. Другой набрасывается на Олега тем же вечером, в руке он сжимает стащенные из кабинета ИЗО ножницы, чуть ржавые, с красными ручками. Он не вылазил из Серëжи так давно, что Олег успел отвыкнуть, и теперь ему едва удаëтся уклониться. В горле булькает страх вперемешку с восторгом, когда другой хватает его за воротник футболки и встряхивает. — Что ты наделал?! — А что я наделал? В искажëнном яростью лице напротив — внутренний надлом на грани слëз. Другой резко и шумно шмыгает носом. — Он забыл меня! — рот изгибается вниз подковой. — Я его защищал, я был его другом, а он забыл меня! — Хреновый из тебя был друг, получается, — с усмешкой замечает Олег, — Так узащищался, что пол детдома от него шарахается. — Это всё ты виноват! — В том, что ты — придурочный? Для штуки типа Венома другой слишком уж жалкий; он хрипло вскрикивает и кидается на Олега снова и снова, без плана, без техники, но с ним всё ещё интереснее, чем на секции тхэквондо и уж конечно намного веселее, чем с детдомовской шпаной, что ставит Серому в столовой подножки. В его пылающих глазах — метеоры, которые много-много миллионов лет назад давили динозавров. Дикость другого абсолютно искренняя, прямо из глубины рëбер, а потому совершенно непредсказуемая. У Олега подрагивают пальцы от странного чувства, которое жжением охватывает каждый миллиметр кожи. Пока он ещё не знает, что так ощущается азарт. Он валит другого на пол; ножницы со звоном падают, и Олег откидывает их в сторону. — Провалива-а-ай! — сиреной воет рыжее нечто под ним, почти скатываясь в рыдания. Олег фыркает: его давно не стригли, и отросшая чёлка лезет в глаза. — А ты заставь меня. Другой замирает. Почти по-кошачьи пялится на Олега своими жёлтыми глазищами. — У тебя, правда, не получится. Я Серого не брошу. И дело не только в вызове; с кем он будет покемонов смотреть вечером по телику? А комиксы втихую в книжном читать? В детдоме каждый первый — скучный, никакущий, и Серёжа среди них — яркий костёр, единственный, кто хоть чего-то стоит. То, что к нему все цепляются — ерунда, Олег разобьёт кулаки сколько угодно раз, ему не жалко, лучше вдвоём против всех, чем вместе с крысами. Другой вдруг широко улыбается; на мгновение Олегу мерещится рот, полный острых, как у пираньи, зубов. — Ты пожалеешь, — шипит он. И исчезает. Жёлтое марево растворяется, Серёжа растерянно хлопает ресницами. — Олег?.. — Мы упали. Я случайно залез ногой в ведро. Раз другого так задевает, что про него забыли, то Олег помогать не станет, рассказывать не будет. Серёже нет нужды помнить своего недоделанного защитничка, ведь Олег справится гораздо лучше. Это битва один на один, и Олег победит.

___

— Что делаешь? — Осторожно, паяльник горячий. Хочу сделать нам штуку на дверь… Ну типа сигнализации. Олегу двенадцать, и он может собрать машинку на радиоуправлении из пожёваной жевачки, зубной нити и горсти гаек со свалки. В их с Серым комнате по всем углам валяются железяки, проводки, батарейки и «Не выбрасывай, ты чё, а вдруг пригодится!». Оставшееся место занято красками-красками-красками, пастелью, книгами про ренессанс и незаконченной мини-копией Венеры Милосской из пластилина. Серёже тоже двенадцать и- «Волков, Разумовский, почему, когда что-то случается, вы двое всегда рядом?!» Олег даёт Серёже списать математику, Серёжа пишет для Олега сочинения по литературе. У Олега несходящие корочки ранок на костяшках, у Серого под ногтями — чужая кровь. — Будет звенеть, когда кто-то заходит? — Ага. — Классно, — Серёжа вздыхает. — Было бы ещё круто, если бы можно как-то так устроить, чтобы на нас не реагировало, а чужих… Не знаю, блин, током било. Или перцовкой в глаза. Олег отрывается от пайки; глаза напротив — кристально синие, ни намёка на жёлтые огни. У Серёжи порой с другим гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Скукоженный и тихий при первой встрече, с годами, проведёнными у олегова плеча, Серёжа распускается, раскрывается. Его глаза всё ещё невыразимо печальные, с бесконечной вселенной на дне зрачков, с глубиной, которую видишь только на картинах маслом, пальцы тонкие, хрупкие, и весь он — просто слишком со своими рассказами о скульпторах, о заумных книжках. Под его голос Олегу нравится засыпать. А ещё Серый на уроках спорит с учителями, закусывается до хрипоты, не соглашается никогда, нигде и ни с чем, он физически неспособен заткнуться даже тогда, когда засунуть язык в задницу не то что можно — нужно, отсюда и разбитые кулаки с коленками, и лопнувшие губы, и ссадины на локтях. Серый выступает, хотя у него заплетается язык и дрожат руки. Серый выступает, а сам невольно на Олега оглядывается, мол, если совсем всё плохо, ты же поможешь? И помогает, конечно. С Серым каждую секунду ты на грани, тут даже никакого другого с его жёлтыми глазюками не надо, чтобы оказаться в шаге от пропасти. Олегу, кстати, нравится это всё. Жесть как нравится. Когда они с Сережей убегают от тех, кто пытается задавить их толпой, несутся по гаражным крышам, а под ногами гуляет и звенит металл, сердце заходится в груди, горит огнём, и Олегу кажется — вот это значит быть живым. — А давай машину Голдберга соорудим. Как в «Томе и Джерри», на всю стену. Чтобы каждый заходящий залипал — а потом ему сковородкой в рожу. Когда Серёже прилетает в мозг какая-то идея свыше, видимо, из космоса — в глазах сверкают фейерверки. Олег каждый раз невольно залипает. — Если сам конструкцию придумаешь — склею хоть из говна и палок. «Олег, Сергей, ну вы же такие талантливые ребята, оценки хорошие, почему вы вечно влипаете в неприятности?» А это не то чтобы специально, просто хаос липнет к ним, как шарики пенопласта к наэлектризованным поверхностям. Просто иногда у Серого в глазах проскальзывает золотой отблеск, и он метает мастихин, целясь чётко в висок — Олег уворачивается, даже не глядя. Пять-ноль, лох Другому будто не хватает то ли сил, то ли смелости вылезти полноценно, получаются только эти мелкие подлянки, когда Серый будто на секунду подглючивает, у него соскальзывает рука, и в Олега летит первое, что оказывается под пальцами: ластик, карандаш, банка белил. Олег с самого начала уясняет, что это попытка извести измором — когда в него в самый первый раз прилетает комок пластилина, он на автомате бьёт Серого по лицу наотмашь, и только после видит широко распахнутые синие глаза. Образ Серёжи, растерянно прижимающего ладонь к алому отпечатку на щеке, будет преследовать Олега ещё долго, и с этого момента он зарекается его трогать. Даже если зенки жёлтые. Хочет вещами швыряться — пусть, зато теперь Олег чует любое движение позади себя затылком. Чтобы заставить его уйти, такой мелочи недостаточно.

___

Недостроенные многоэтажки тонут в зелени. Своими торчащими в небо арматурами и колоннами они напоминают обглоданные до белизны скелеты огромных доисторических тварей. Когда-то эта стройка принадлежала минобороне, но деньги кончились, остались только кирпичные призраки. Олег нашёл это место, потому что Серёже нравится высота и «воздушная перспектива, Волче, хочется вдаль смотреть, а то из окон детдома только забор и видно». А ещё потому, что ему самому нравится убегать от охранников и смачно харкать с последнего достроенного этажа вниз, но это не так красиво, как Серый, который сидит на груде ломаного кирпича, и холодный весенний ветер раскидывает по плечам рыжие волосы. Среди серости бетона и пасмурного неба его фигурка — факел, настолько яркий, что почти прожигает полотно реальности насквозь. Олегу четырнадцать; на переносице ярко-голубой пластырь с мультяшной собакой, его прилепил Серёжа, не выдержав вида глубокой ссадины. Неделю назад Олег получил второй спортивный разряд по кикбоксингу, а потому может позволить себе хоть все лицо детскими пластырями уклеить — никто в детдоме и не подумает над ним смеяться. — Всё-таки не пойдёшь на олимпиаду по физике? — Так а нахер оно мне надо? Я Павловне давно сказал, что мне это бумагомарательство неинтересно. Я-то, конечно, решу все эти задачки — но скука же смертная. Сейчас Олег может собрать из сломанного велосипеда двигатель внутреннего сгорания, иногда кажется — дай ему всякого мусора побольше, и получится адронный коллайдер. Самому же Олегу больше всего нравится, когда штуки в его руках начинают взрываться, а ещё лучше — в руках чужих, но к Серому уже почти не цепляются. — Ты же вон тоже про свои компуктерные дела учителям не говоришь. — Конечно, я ведь уже нарисовал им картину для выставки… Хватит с меня. Серëжа глядит на пропасть перед ним завороженно, сделай шаг вперëд — и пустота тебя проглотит, не жуя. Всё, во что он одет, велико ему на несколько размеров; потëртая джинсовая куртка сползает с плеча, оголяя клочок изляпанной веснушками шеи. Олег сглатывает, и отводит взгляд. Пубертат накрывает его резко и стремительно — вдруг просто за одну ночь голос переламывается, волосы начинают лезть отовсюду, Олег перестаëт влезать во все свои штаны, а то, во что он пока помещается, ему ужасно коротко. Потому он особенно нелепо (как ему кажется) выглядит рядом с Серëжей, тот даже в половое созревание входит не по людски — как эльф, он не меняется, он трансформируется, шейпшифтится, будто метаморф, Олег просто моргает — и вдруг обнаруживает рядом с собой кого-то безобразно прекрасного. Даже прыщи не портят. Замечает это не только Олег: детдомовские и школьные девчонки пялятся на Серëжу, хихикают и ярко-ярко краснеют. Почему-то бесит до скрипа зубов. А тот будто и не видит, он весь целиком как с другой планеты, у Серого на уме только книги про Возрождение, поездки в Эрмитаж, единственный на всю школу компьютер в библиотеке и, мать её, воздушная перспектива. Серëжины глаза не вспыхивают золотом уже давно, и всё равно каждый его взгляд пронзает Олега насквозь, как колото-резаное. Чëрт знает что такое. — Спасибо, что привёл меня сюда. Мне очень нравится. Когда Серёжа улыбается, у Олега внутри всё сжимается в точку, будто дали кулаком в солнечное сплетение, любое его слово, обращённое к Олегу, ощущается как избиение, он почти чувствует во рту вкус крови. И почему-то ему нравится это всё. Нравится-нравится-нравится. Сердце так не заходится на соревнованиях даже когда Олег почти проигрывает. — Да ладно, ничего особенного. Вот вырастем — и ты наверняка себе башню отгрохаешь, чтобы на всех сверху вниз пялится. — Это кем же я буду, что у меня хватит денег на башню? — Откуда мне знать. Кем-нибудь супер крутым наверняка. Будешь, например, продавать за сто тыщ мильонов картины, на которые просто краской чихнул. — Глупости какие, мне не нравится абстракция. — Да я так… Ну ты понял, короче, что я имел в виду. — Ага. А ты тогда кем будешь? Олег задумывается. Учителя любят пророчить ему то великую спортивную карьеру, то инженерную, то «если продолжишь в том же духе, Волков, то закончишь за решёткой, такой талант разбазариваешь!», а у Олега тем временем на всё только два мотиватора — скука и Серый. Его мало волнуют оценки, медали и прочая шелуха, высокими идеями он тоже не болеет, это скорее участь Серёжи с его тоской по звёздам через тернии, по лучшей жизни и по идеальному обществу, в котором будут жить только ответственные и добрые люди. Для Олега вся суть жизни заключается в мгновении, когда соединяешь два проводка, между ними дёргается искра, а в голове мысль «ебанёт или нет?», и сам ответ тут не имеет никакого значения, только миллисекунда до развязки. — Не знаю, — Олег передёргивает плечами. — Ещё не думал. Может, буду просто твоей содержанкой в башне, кайфовать и ниче не делать. Серёжа смеётся, пряча улыбку в рукав. — Ты-то? Ты даже один день не можешь на жопе ровно просидеть. — Не могу, — покорно соглашается, потому что всё правда. — Да реально не знаю, короче. Успею решить это потом. До будущего ещё хрен знает сколько времени, а Серый, у которого в глазах бликует небо — здесь и сейчас. Рисовать Олег не умеет, фотографировать не на что, поэтому момент хочется попросту сжать в кулаке, засунуть под рёбра и унести с собой. Олег смаргивает наваждение, но его осколки всё равно заседают где-то в лёгких и на кончиках пальцев. — Ладно, пошли. А то ужин скоро, нас искать будут. — Мы же ещё вернёмся сюда? — Конечно. Хоть завтра. Теперь это наше место.

___

Никаким другим словом, кроме как пиздецом, назвать происходящее нельзя. — Серый, ты чё собрался делать? — Ухо проколоть хочу. У Серёжи в руке — непонятно откуда взятая швейная игла, такая толстая и длинная, что Олегу больно даже просто смотреть на неё. На столе ютятся треснутое карманное зеркальце, спирт (кажется, олегов, которым он оттирает масло с рук) и крохотный гвоздик. — Где серьгу взял? — Катя из параллельного подарила. Сказала, что второй потеряла, и он ей не нужен. Ну и вот… Потеряла она, ага, как же. Девки уже не знают, как к нему подмазаться. — Только не говори, что правое прокалывать собрался. — А если и правое, то что? — Серёжа резко разворачивается к Олегу, вздёрнув подбородок, смотрит в упор, и тот чувствует, как рассыпается. — Ну ты знаешь… Про пиратов и серьгу в ухе, вот это вот всё… — Олег не понимает, почему тушуется, поэтому объяснение выходит невнятное и неубедительное. — Тебя обзывать будут… — Нас и так пидорами зовут все, кому не лень, так какая разница? — Серый отмахивается. — Посмотрю я на того, кто в лицо мне рискнёт это сказать. Ну да. Олегу пятнадцать, в этом году он собирается получать кандидата в мастера спорта, это знает весь детдом, как знает и то, что цепляться к Разумовскому — самоубийство. — Да, но… — Олег, я не понял, — Серёжа глядит на него исподлобья, в голосе проскальзывает нотка разочарования. — Ты с этими неандертальцами солидарен, что ли? Тебе так важно, в каком у меня ухе дырка? И если в правом — то противно со мной общаться? — Не-не-не, Серый, ничего такого, — подкатывающая паника щекочет рёбра; Олег в примирительном жесте поднимает руки. — Мне вообще похую. Просто переживаю, что доставать начнут. — Сильнее, чем уже есть, не начнут. И Серёжа во всём прав: их класса с четвёртого начали обзывать голубыми, гомиками, пидорасами и так далее по списку, и очень быстро эти прозвища перекочевали за спину — в лицо Олегу говорить боялись. Он всё знал, и было всё равно, потому что какая разница, если неправда. Ему нравилось, как Серый это объяснял: «они просто ни разу в жизни ни с кем не дружили нормально, вот и обзываются, проще обосрать, чем попытаться понять или объяснить», звучало логично, правильно, и Олег жил с этим спокойно. Спокойствие закончилось внезапно с полгода назад, когда Олег поймал себя на том, что теперь эти слова задевают его. Словно они ловят его за руку. Словно обнажают в нём что-то стыдное, что лучше бы засунуть подальше, под кровать, глубоко в пыль, и забыть. Серёжа шипит сквозь зубы, когда игла проходит сквозь мочку. Он всовывает в получившуюся дырку гвоздик; руки влажные от крови, и Серый, подумав с секунду, облизывает пальцы. Олег поспешно отворачивается, чувствуя, что сердце бухает в горле, как машина для забивания свай. Это не просто пиздец — это полный, беспросветный пиздец, ведь из них двоих походу пидор именно он, Олег, а не Серый с серьгой в ухе. У Олега страх — рудимент, атрофировавшаяся мышца, он не боится, когда противник вдвое больше него, когда на него одного лезет толпа, когда на заброшке под ногами опасно хрустит перекрытие. Когда от удара рот наполняется кровью, у Олега под кожей искрит экстаз и бурлит адреналин; он не боится ни боли, ни проигрыша, ни смерти. Поэтому Олег не знает, куда щемиться, ведь мысль о том, что Серëжа всё узнает, и оставит его, заполняет тело первобытным ужасом, словно он собака, застрявшая в луже гудрона. — Ну, что думаешь? Олег со скрипом поворачивается обратно к Серёже, от напряжения скрежещит каждый сустав. Мочка уже не в крови, но всё равно набухшая, воспалённая, гвоздик блестит едва-едва. — Норм. — Воистину, краткость — сестра таланта… А Олег просто опасается, что если шире откроет рот — из него посыпется всё то, о чём он последние полгода думает и терпит-терпит-терпит, засовывает себе в глотку подальше, терпит и молчит, терпит и дрочит. Дрочит на лучшего друга, господи ёб твою мать. В этот момент Олег немножко скучает по другому — тот изводит (изводил) его намеренно, и держаться намного проще, а Серый мучает случайно, каждым своим движением и словом.

___

Кафель покалывает холодом голые пятки. Олег подслеповато щурится: остатки сна всё ещё на мокром от пота загривке, а плитка в туалете слишком белая, хоть и грязная, моргающая лампочка бликует прямо в глаза. Серёжу нещадно рвёт. Он цепляется в унитаз из последних сил, а Олег держит рыжие волосы в кулаке. По детдому уже неделю гуляет ротавирус, и вполне ожидаемо впивается в Серёжу, который легко ловит болячки, и игнорирует Олега, который, в принципе, может жрать даже гайки. Держать волосы совсем необязательно, Олегу необязательно даже просто тут быть, но он надеется, что от его присутствия станет чуть полегче. В конце-концов, он видал штуки и похуже, чем блюющий Серый. — Сука, как плохо-то… Ещё и майку заблевал, да твою же… Серëжа со стоном стягивает с себя футболку, и Олег моментально просыпается, вид лопаток в крапинку бодрит лучше энергоса вперемешку с кофе. Он же, блять, последние несколько месяцев специально идёт в душ чуть позже Серого и остаётся там на несколько минут дольше, чтобы лишнего не увидеть, на уроках физры в раздевалке спиной поворачивается— Позвонки растягивают кожу, кажется, ещё секунда — и прорвут насквозь, в Серёже есть что-то птичье, своими острыми локтями, углами плеч и лопаток он напоминает детёныша птеродактиля. — Подержишь ещё?.. Прости. — Ничего. Надо было просто взять резинку и не заниматься этой хуйнёй, но уже как будто бы поздно. Олег садится на пол, потому что если придерживать волосы стоя — он совсем крышей поедет смотреть на голую спину сверху вниз. словно он не помогает другу, которого тошнит, а делает что-то совсем другое Собирает рыжие пряди в ладонь и отворачивается. Вон, какой там кафель интересный: на Олега смотрит надпись «кто прочитал — тот лох». И не поспоришь. Ещё несколько невыносимо долгих минут Серый давится кашлем над толчком, Олег даже по колебаниям воздуха рядом с собой чувствует, как Серёжу трясёт. — Так, вроде всё… Отпускай. Шлёпанье босых ног по полу; Серый ползёт в сторону раковины. Склонившись низко-низко, жадно глотает воду прям из-под крана. Олег поднимается с пола и подходит ближе. — Ты как, живой? Серëжа оборачивается к нему — и всё падает, нокаут, десять-девять-восемь- Подрагивают влажные ресницы; вода капает с кончика носа, с обкусанных губ, бежит по шее и собирается в ямках ключиц. Мокрые волосы липнут к шее и щекам. Серёжа неровно выдыхает, когда утирает ладонью рот. Обычный жест, ничего не значащий, а у Олега в мозгу бурлит, как будто вместо извилин кола с ментолом, шипит, пенится, того и гляди полезет через нос и уши. Ёбаный ты урод, сраный извращенец, Серый болеет, а ты о чём думаешь? Тут даже гормонами и переходным возрастом не оправдаться, свинство же в чистом виде. — Живой… Относительно, — отвечает негромко, с лёгкой хрипотцой, которая отдаётся Олегу куда-то в коленки. Будто пнули. Серёжа дышит через раз, опираясь на раковину, при каждом вздохе видно, как ходят под кожей рёбра. Олег сглатывает. Он не знает, что им движет, когда аккуратно заправляет мокрые волосы за ухо, мазнув кончиками пальцев по веснушчатой щеке. Кожа у Серого горячая. — Олег? Олег отшатывается. Призрак прикосновения жжёт ему пальцы. Твою мать твою мать твою мать- — Если полегчало, то пошли, у меня уже ноги замёрзли, — вместо ответа говорит Олег, отворачиваясь, делает вид, что ему важнее поднять с пола мокрую футболку. — И ты ещё замёрзнешь и вдобавок простынешь. И поспешно текает с места преступления; то, что Серый идет за ним, Олег понимает только по звуку шагов. До комнаты они добираются в полной тишине.

___

Закат ярко-оранжевый, словно небо горит. Земля горит тоже: осенняя рыжина рябин и клëнов напоминает Олегу серëжины волосы. Тому пейзаж бы понравился, но сегодня Олег гуляет по заброшкам один, сидит на самом краю перекрытия, свесив ноги вниз. Тоска такая, что тянет закурить, но сигареты, который он пару дней назад успел выменять у старшаков в обмен за починку плеера, уже закончились, остаётся только жалко взвыть в небо, да легче не станет. — Волче? Если злиться, то только на себя — прятаться от Серого в их тайном с Серым месте это тупая идея с самого начала. — Привет. Серёжа аккуратно садится рядом, но Олег к нему не поворачивается. Они долго-долго сидят в тишине; небо разрезает тонкий крик стрижа, наверное, последнего в этом году. — Олег, скажи честно, пожалуйста, — я что-то сделал не так? Даже смотреть не надо, чтобы знать, какое у Серёжи лицо — всё слышно в этом тоне, жалобно-умоляющем, Олег легко представляет себе печальные влажные глаза, как у котят с социальных плакатов. — С чего ты решил? — Ты меня избегаешь, — и добавляет, прежде чем Олег успевает открыть рот. — Не говори, что это не так, я же всё вижу. Олег с самого начала понимает, что Серый слишком внимательный, слишком умный, с ним либо честно, либо никак, и всё равно пытается юлить. — Ты тут ни при чём. — Тогда в чём дело? Олег до боли сжимает челюсти. — Если ты боишься, что детдомовские заметят, что чёт не так и полезут к тебе, то… — Олег! — с надрывом, надломанно. — По-твоему, наша дружба держится только на том, что ты меня крышуешь? Все шесть лет — только ради этого? — Да вот именно, что дружба… — А? Блять! Олег прикусывает язык. — Олег? Ну уж нет, он теперь ни слова не скажет, иначе станет только хуже. — Волч. Качает головой, стискивая зубы. Чувство — будто Олег на одном из самых первых своих соревнований, его нещадно пиздят и он проигрывает-проигрывает-проигрывает. — Олег Давидович. В голосе помесь самых разных эмоций, от удивления до раздражения. А у Олега внутри — ужас, балаган, гроб-гроб-кладбище, мёртвые с косами, всё орёт, бегает и взрывается. Серёжа просто слишком, рядом с ним начинаешь чувствовать слишком много, слишком ярко — и слишком сложно, потому что с ним не работают правила спорта или уличной драки. С ним вообще никакие правила не работают. — Олеж. Олег вздрагивает всем телом, когда Серёжа касается его ладони кончиками пальцев и заглядывает в лицо. В его глазах ни грамма злобы, только тревога — а иначе и быть не может, ведь это серëжино любимое: надумывать и накручивать, как в сказке про Умную Эльзу, пока уровень паники не доведёт до слëз. — Серый, я… Олега боятся все, а он сам — никого и ничего. Его уважают, им восхищаются; его зовут отбитым, с ним стараются не иметь дел. Олега Волкова стараются не бить, ведь чем сильнее на него давят, тем шире окровавленная улыбка, совершенно безумная, даже если он вдруг и проиграет, то заберëт всех за собой прямиком в Ад. Но здесь, под прицелом синих глаз, Олег всего лишь маленький слепой щенок, глупый комок шерсти, которому самого простого — любви и тепла. Серëжа — его самая большая слабость. Без него Олег, наверное, уже тусил бы в детской колонии. — Олеж, — начинает Серëжа тихо-тихо. — У меня, кроме тебя, нет больше никого. Ты самый важный в моей жизни человек. Что ты такого можешь сделать, чтобы меня расстроить? Я даже представить себе такого не могу. Но вот твоё безразличие, — поджимает губы, — это очень страшно. Вот так. Самый важный человек. А тебе, Волков, всё мало, всё больше хочется, жадный ты, ненасытный ублюдок. Горит небо, горит земля, горят серёжины волосы, горит олегово горло, в котором слова застревают мотком колючей проволоки, горит кожа под серёжиными пальцами. Олегу хочется сказать — ты тоже для меня самый важный, хочется шепнуть — мне вообще иногда кажется, что я жить без тебя не могу, хочется хотя бы самое банальное — ты мне нравишься, чёрт, Серый, так сильно нравишься, я вообще не знаю, как я так вляпался. Но быть настолько искренним почти физически больно, поэтому Олег на грани слышимости выдыхает: — Я хочу поцеловать тебя. Серёжа моргает. Его лицо, по которому обычно легко считать любую эмоцию, вдруг становится непроницаемым. Он молчит достаточно долго, и Олег, который достаточно умён, чтобы не лезть в заранее проигрышные драки, тут же жалеет, что открыл рот. — Бля, забудь. Прости, Серый. Я ничего такого, ты не думай… Это не из-за серьги и… — Я не сказал тебе «нет». Как удар под дых. Олег почти не дышит. — Можно?.. — Ага. Горит земля, горит небо, горит серёжино лицо у Олега в ладонях, горят губы — свои или чужие? — горит каждый миллиметр тела, внутри и снаружи. Серëжа жмëтся к нему с таким пылом и отчаянием, что Олег едва успевает отползти с ним подальше от края. Чужое дыхание обжигает лицо, под веками разрываются петарды; Олег не находит в своей жизни ничего более прекрасного, чем этот момент, словно в груди вспышка сверхновой. Когда Олег на секунду отстраняется, Серёжа под ним разочарованно выдыхает. Лицо у него мокрое от слёз. — Серёж, ты что… Зачем ревёшь? Он что-то сделал не так, сделал ему больно? Но Серёжа в ответ тихо смеётся — глаза блестят, как Млечный путь. Невыразимо красивый, до боли в сердце. — Это от счастья. Я люблю тебя, Олеж… Второй год уже. Как бы сильно его ни били, никто до сих пор не может задеть его больнее, чем Серый своими словами; каждый его взгляд — как иглы под ногти. Чувства раздирают Олегу грудь, когда он прижимает Серëжу к себе, зарывается носом в острое плечо. — Я тоже. Не два года, правда, но… Я тоже.

___

Когда другой вдруг решает показаться, Олег выбирает заткнуть того так же, как заткнул бы Серёжу — целует, притянув к себе за воротник рубашки. Ему шестнадцать, от любви и гормонов в голове гуляет ветер; для него Серый всегда Серый, хоть с синими глазами, хоть с жёлтыми, хоть с серо-буро-малиновыми. Полный возмущения выдох обжигает Олегу рот, пальцы впиваются в предплечья: уже чувствуется, как останутся кровоточащие лунки от ногтей. Во рту резко становится солоно, и другой наконец отталкивает Олега от себя. Укусил его, надо же. Олег с ухмылкой слизывает кровь с губы. Сладко-солёно. — Сделаешь такое ещё раз — и я задушу тебя, — шипит другой, утирая краем рукава рот. — Совсем охуел? — Ну, попробуй, — и разводит руки в стороны. Мол, давай, кидайся. Другой прищуривается. — Ты ведь не можешь дать мне сдачи. — Чтобы остановить нападающего, совсем не обязательно бить в ответ. Скручу тебя — и дело с концом. Ты только и умеешь, что верещать и глазищи пучить. Он бросается на Олега молча, сжав губы в тонкую линию. Ярость брызжет в янтарных глазах бенгальскими огнями. Они оба валятся на пол, когда вымазанные углём пальцы смыкаются на олеговой шее. Удушения почему-то не получается. Не-совсем-Серёжа дышит с трудом, прижимая Олега к полу, его руки дрожат, будто каждая мышца напряжена до предела. Он выглядит так, словно прикладывает нечеловеческое усилие, но хватка на горле больше напоминает ролевую игру, бдсм-игрища, чем попытку навредить, Олег даже не пытается сопротивляться. Другой скрипит зубами. — Блять… И вдруг с позором отползает в сторону, жалкий и злой. — Он не даёт мне… — задумчиво бормочет он, глядя на свои ладони. — Не разрешает, вот же тряпка. Получается, даже подсознательно Серёжа продолжает защищать его. Вот настолько Олег важен. — А ну не лыбься! — каркает другой. — Не обольщайся. Это ненадолго. — Однажды ты меня достанешь, да-да, как скажешь, — Олег скалит зубы. Дразнить другого — как баловаться с тигром в клетке; в теории, не навредит, но может откусить руку, если охренеешь и полезешь за прутья. Теперь этот недо Билли Миллиган веселит его даже сильнее, чем несколько лет назад. — Давай только аккуратнее. А то упекут Серого в дурку из-за тебя, и грустно будет сразу нам всем. Жёлтые глаза злобно зыркают из-под рыжей чёлки. Почти слышно, как у другого в голове гудит, как у зависшего компа. — Я тебе не какая-то там шиза, понял? — Как скажешь, Серёж. — И звать меня так не смей! — Это почему? — Олег склоняет голову вбок. — Для меня вы оба мои Серые. Другой щурится, разглядывая олегово лицо. Кажется, всё это время он взрослеет вместе с Серёжей — больше не вопит, со слезами на Олега не кидается. Губы растягиваются в кривом оскале. — Я не простил тебя и никогда не прощу. Я был здесь до тебя и буду после, однажды ты уйдёшь, Волков, я заставлю тебя, и тогда… И другой внезапно гаснет, как лопнувшая лампочка, словно дёрнули рубильник; Серёжа падает ему в руки, моргает растерянно. — Олеж? — Выспался? — Я уснул на полу? — чуть хмурится. — А с губой что? — Прикусил случайно, — пожимает плечами. — Предлагаю поцеловать больное место, чтобы мне полегчало. — Волч! И всё равно тянется к нему с улыбкой; Олег сцеловывает все несостыковки, слизывает сомнение с тонкой шеи. Интересно, как желтоглазый гремлин, который за несколько лет смог урвать себе меньше пяти минут, собирается заставить его уйти.

___

Их любимые заброшки обносят новеньким забором из профлиста: похоже, землю выкупили. Олег с Серёжей сидят на крыше гаража и смотрят, как устанавливают подъёмный кран. Ветер треплет полиэстровые ленточки с золотой надписью «выпускник». Жарко; Олег оттягивает галстук и расстёгивает верхние пуговицы рубашки. — Всё, больше не могу, забирай. Серёжа тонко икает, протягивая Олегу бутылку с шампанским. Взгляд уже смазанный: на серёжин бараний вес много не надо, чтобы напиться. Олег прикладывается к горлышку — во рту колются пузырьки. Последние часы-дни их несвободы утекают сквозь пальцы стремительно, ещё немного — и никаких воспиталок, никакой детдомовской иерархии, можно будет жить, а не выживать. Немного волнительно, как перед прыжком. — Олег… Ты не передумал? — Ты пятый раз спрашиваешь. — Ага. И каждый раз надеюсь, что ты ответишь по-другому. Когда Олег говорит о том, что собирается в армию, в самый первый раз, Серёжа не плачет, но лицо у него такое, будто его ударили. — Да ладно тебе. Всего год. — Целый год! Олег со смешком тыкается губами в рыжую макушку. Чувство вины скребётся у него в желудке, но недостаточно, чтобы передумать. — Ну чего ты. В университете все будут приличные люди, интеллигентные, так что я тебе буду не нужен, чтобы морды бить. Этот разговор тянется уже пару месяцев, и закольцовывается уроборосом, кусает сам себя за хвост; вопросы одни и те же, ответы тоже, отличаются только формулировки. — Будем письма друг-другу писать. М? И созваниваться. — Каждый день? — Каждый день. У Серёжи уже давно в глазах жёлтое не глючит, там только небесная синева без конца и края, поэтому Олегу не сильно страшно оставлять его одного. В мире студентиков-умников он всех на колени поставит за пару секунд. Там, куда Серёжа стремится, грубая сила почти ничего не решает — только деньги, харизма, ум и связи. Ничего из этого у Олега нет (ладно, есть ум; но его ум заточен на выживание в экстремальных условиях, а не на лекции и семинары), в высшее образование его не тянет. Его тянет… Куда-то. Он сам пока слабо понимает, куда конкретно. — Ты уже своё нашёл, дай и я себя поищу, ладно? Серёжа со вздохом падает спиной на металлическую крышу, раскинув руки-ноги в стороны, как звезда. Ловит пальцами витающий в воздухе тополиный пух. — Обязательно возвращайся, как найдёшь. — Естественно, куда ж я денусь.

___

Из армии Олег возвращается ещё сильнее раздавшийся в плечах, загорелый, со специализацией сапёра и пониманием, что взрывать ему нравится гораздо больше, чем обезвреживать. Он только и успевает, что с поезда сшагнуть, как тут же оказывается в ближайшем безлюдном углу, прижатый к стене. Глаза у Серёжи бешеные, штормящий океан с волнами, которые своей высотой целиком заглатывают города. — Серый, куда… Я несколько суток в поезде ехал, грязный и вонючий весь. — Мне всё равно, — сипит, притягивая Олега к себе за цепочку с жетоном; дрожат пальцы. — Неважно, это всё неважно… Когда их рты сталкиваются, Серёжа издаёт тонкий жалобный звук — тот спицей пронзает Олегу грудь. Хрустит под руками ткань рубашки, похоже, новой; Олег краем глаза успевает заметить аккуратно уложенные волосы и вымытые до снежной белизны кеды. Принарядился для него. Красивый до боли, до паники. Чуть позже, в общаге (Олег едва вырывает для себя пятнадцать минут на помыться, мочалкой почти сдирает с себя кожу под ледяной водой), Серёжа даже не то что стонет — рыдает ему в ладонь, та мокрая от слюны, пота и слëз. Олегу не хочется с Серëжей так, но стены тонкие, гостей в общежитие приводить нельзя, ему по-хорошему вообще нельзя тут быть, но до выданной ему государством квартиры ехать далеко — раз, она уже год сдаëтся из-под полы — два. Остаëтся только скрип пружин, тонкий казëнный матрас и Серый, который дышит носом часто-часто, его дыхание кипятком обжигает кожу. — Чш-ш-ш, родной, — Олег ведëт носом по взмокшему виску. — Я ещё толком не сделал ничего. Изначально Олег планирует обойтись взаимной дрочкой, хоть ему и хочется больше, но он не изверг, однако Серёжа настаивает — и от осознания, почему, волосы на загривке встают дыбом. В Серёже узко, горячо, а ещё двигаться так легко, будто в последний раз они виделись вчера, а не год назад. — Как давно ты начал готовиться к моему приезду? Месяц назад, два? Или весь год? Серёжа не отвечает, только отводит взгляд, но краснеет ярко, кончики ушей почти бордовые. Горят щёки, горят плечи; зрачки настолько широкие, что глаза из синих превращаются в почти чёрные. — Я тоже о тебе думал, — урчит Олег. Серёжа плавится под ним, податливый и мягкий, словно маргарин, в него проваливаешься, как в пуховую перину, как в сон после суточного наряда; он уже не способен собирать звуки в слова, и только хнычет Олегу в руку, доведëнный до предела. Серый хватается за Олега так, будто падает, его мокрая шея на вкус как соль, как дом, которого у них нет и не было, как удушающий захват. Когда Олег убирает ладонь со рта, Серёжа вдыхает с рваным хрипом, будто только вынырнул с глубины, жадно хватает губами воздух. Пытается что-то сказать, но буквы ссыпаются с языка, получается только олег-олег-олег-олежа- открытый, уязвимый, оголëнный нерв, с грудной клеткой, вывернутой сердцем наружу. Олег целует тонкое запястье, проводит языком по выступающим венам, касается губами кончика уха, носа, целует разлëт ключиц. Серëжу хочется с головы до ног вылизать, каждый сантиметр отметить укусом, чтобы каждый, кто даже мельком глянет, увидит — его. Моë. Серëжа тянется к нему из последних сил, едва ощутимо целует в подбородок — и хочется умереть, слишком хорошо, чтобы быть реальным; больше никто, ничего и никогда не способно перемолоть олегово нутро, как в блендере, а потом пересобрать заново. Кончая, Олег глушит полустон в изгибе веснушчатого плеча. Он двигает рукой чуть грубо, размашисто, и Серëжу накрывает разрядка тоже — его почти сотрясает от оргазма, на предплечье у Олега остаëтся розоватый след от ногтей. Оглядывая разнеженное тело под собой, Олег ощущает, как сладкая волна эйфории заглатывает его целиком. Его руки не способны создавать красивое, они хороши для того, чтобы их марать в крови или машинном масле, но в пределах этой комнаты с осыпающейся краской с потолка Олег — немного художник, а Серёжа — его личное «рождение Венеры», неземной, нереальный, с мультивселенными в проруби зрачков. Его волосы, его веснушки, его искусанные губы — всë огонь, но Олега не обжигает. Всё, что в Олеге есть, и лучшее, и худшее — всë серëжино. — Мне неловко, когда ты так смотришь… — Так — это как? — Не знаю. Будто… Я святой или типа того. — Для меня — да. После, когда Серёжа заползает в чёрную футболку с принтом «ария» (естественно, его любимая, естественно, стащенная с чужого плеча под шумок), Олег почти дремлет, уложив голову к нему на колени. Чужие пальцы выводят случайные узоры на плече, над ухом — бесконечная радиостанция с рассказами об учёбе, о планах на будущее («я всё придумал, это будет соцсеть, ну знаешь, типа фейсбука, но наше, и круче»), об одногруппниках. — Но как меня бесит этот препод, сил нет… Не знаю, что за предубеждение у него на мой счёт, вечно оценки занижает без повода. — Хочешь, где-нить ему за гаражами в панамку накидаю? Тишина. Олег приоткрывает правый глаз. Серёжа смотрит на него с таким выражением лица, будто Олег признался, что ест младенцев на завтрак, обед и ужин. — Ты чë, Серый… Я пошутил. Серёжа натянуто смеётся, без искренности, отводит взгляд, и Олег всё понимает. В мире, где Серый живёт последний год, всё решается словами, диалогом, мать его, бить людей нехорошо, насилие не выход и бла-бла-бла. Животный мир грубой силы остался в стенах детдома, и ему, похоже, хочется сделать вид, что такого в его жизни и не было никогда. Олег вспоминает, что Серёжа никогда не бьёт во всю силу и дрожит от вида крови. Вспоминает, как, когда Олег в четырнадцать лет втихую ночью разобрался с кучкой уёбков, что портили Серому книжки (разобрался, даже рук не замарав, издалека смотрел, как они запинаются об его растяжки и летят-летят-летят, звук хлопающих петард казался музыкой), а Серёжа утром в столовой, глядя на раскуроченные морды, с тревогой спросил: «Капец, это кто их так... Жесть». Тогда Олег не стал хвастаться — похоже, не зря. Серёжа верит, что насилие осталось где-то далеко, и никогда больше его не коснётся, Олег насилие собрал в узелок и понёс дальше в жизнь, потому что оно было с ним до детдома, было в нём, и он знает — будет после. Это пока ещё не скол, но уже трещина. — Ладно, чего я всё про себя-то болтаю… Ты мне за год так про армию ничего и не рассказал толком. Тебя там это… Не трогали? Я столько всего про дедовщину начитался, чуть с ума не сошёл. — Меня попробуй тронь, — усмехается Олег и добавляет. — Да не, все нормальные были, адекватно всё. А если точнее, со всеми, кто залупается на Олега Волкова, вдруг что-то происходит. Миллион разных дурацких случайностей. То на лестнице навернётся, классическое подскользнулся-упал-очнулся-гипс, то в столовой траванётся от банальной пюрешки с котлетой. Но сам Олег Волков тут, естественно, ни при чём — улик нет, железное алиби есть, сижу, никого не трогаю, починяю примус. Да и вообще, те, на чью голову падает порча, цепляются ко всем, так что месть это может быть чья угодно. Может, даже самого господа бога, карма-сучка и всё такое. Трещина почти ощутима физически, её можно потрогать пальцем, если знать, куда ткнуть, поэтому Олег ничего не рассказывает. Серёжа в его волчьих повадках больше не нуждается, ну и пусть, значит, станет просто псом у его ног, что оближет лицо и будет ласково скулить в ладонь, которая его кормит. только волки, даже одомашненные, лаять так и не начинают

___

Запах зелёнки щиплет ноздри, шипит перекись. Серёжа фыркает, пытаясь сдуть со лба прядь, что лезет в глаза и мешает обрабатывать ссадину у Олега на подбородке. — Волч, уже который раз за две недели? Совсем одурел… Хватает только на «мгм», в которое Олег вкладывает столько виноватой интонации, сколько вообще возможно, осталось только реально, как собака, уши свесить и заплакать, но в глубине души ему не слишком-то и стыдно. За две недели после возвращения из армии Олег успевает попасть в несколько пьяных драк, почти угодить под машину, едва не утопить мотоцикл (чужой) в реке и заодно несколько раз испугать Серого до инфаркта, когда залезает в общажную комнату через окно (через главный вход не вышло бы, тогда инфаркт, а заодно и инсульт хватил бы консъержку) то мокрый, то в земле, а чаще всего и то, и другое. Неприятности липнут к нему хлеще, чем в детдоме, он находит приключений на жопу даже в моменты, когда не ищет. К концу первой недели Серёжа начинает пить пустырник, с середины второй — капать валерьянку в чай. Проблема в том, что Олег не делает это специально. Он бы с радостью ждал Серого с пар, варил бы ему детей, рожал борщи и далее по списку, но — не может. По ту сторону рёбер бурлит хаос и магнитом тянет к себе всякое дерьмо. По ту сторону рёбер живёт призрак бухого отца, который подарил Олегу привычку бить первым, даже если никто не нападает. В «Радуге» с этим было легко — там тебе хочет навалять каждый второй ребёнок равных с тобой габаритов, и уж тем более каждый первый, кто крупнее, легко оправдать своё желание почесать кулаки, когда за твоей спиной кто-то вроде Серого, калечного, изувеченного, и ты уже вроде и не псих даже, а герой. Но Серёжи за его спиной больше нет. Серёжа бегает на пары, пьёт с одногруппниками дешёвый латте из автомата, пропадает по вечерам в библиотеке, а по выходным ходит на творческие вечера и выставки в музеях. Он каноничный петербуржец, начитанный интеллектуал в пальто, для него ответ на вопрос «тварь я дрожащая или право имею» очевиден и прост, а Олегу нравятся совсем другие строчки.

— Как уничтожить зло на земле?

— Уничтожить мир.

— Прости, Серый. Серёжа выдыхает и закатывает глаза. — Да я-то что?.. Боюсь, как бы в следующий раз не пришлось тебя по больницам искать. Или по моргам. Он этого не говорит, но Олег всё равно слышит. Вот теперь ему и впрямь стыдно. — Серёж… — М? Его тихая гавань, его всё. Ради Серёжи так легко выворачивать себя наизнанку, изматывать до крови из носу, и так сложно — просто остановиться, выдохнуть, успокоиться. Олег не знает, что такое покой, это слово потеряло смысл лет в семь. Ради Серёжи легко причинять боль себе и другим, и очень страшно — причинить боль ему самому. Олегу вдруг вспоминается армия и разговор с прапорщиком в день, когда он вдруг срывается, показывает больше себя, чем стоило бы — и получает наряд вне очереди. Он смиренно драит полы, когда Иваныч подходит к нему. — Видел я уже таких ребят, как ты, Волков. Тоже сироты или из неблагополучных семей, которые всё детство провели в пиздеце и теперь больше не умеют без него. На гражданке вам тяжело — вечно за собой этот пиздец в мирную жизнь тащите. Тут либо рисковая работа, либо смерть в пьяной поножовщине. Ты парень толковый, Волков, тебе бы в спецназ… Как влитой туда впишешься. В этот момент Олег усмехается только. — А я кофе два в одном, сирота из неблагополучной семьи. Серёжа моргает часто-часто, хлопает своими невозможными ржавыми ресницами. Олег гладит его ладонь большим пальцем, и от горечи сводит челюсть. Он правда не умеет без пиздеца, он за ним волочится, как супергеройский плащ, и Олег неизбежно затянет в этот пиздец и серёжину жизнь, потому что тот слишком верит и любит, чтобы от него отказаться, а итогом будет вандализм, смерть искусства, граффити на масле и взорванный мрамор. — Я люблю тебя больше жизни, ты ведь знаешь это? — Олег? Что ты… — Ответь. Знаешь? Серёжа поджимает губы, когда Олег целует его пальцы, каждую костяшку по очереди. У него такие мягкие руки теперь — раньше в все были в цыпках и заусенцах. — Д-да?.. — Что я тебя не брошу никогда и ни за что, и всегда к тебе вернусь — знаешь? В глазах напротив тревога и паника, наблюдать за этим всё равно что терпеть без анестезии стоматологический бур, но у Олега нет выбора. — Знаю… Олег, ты меня пугаешь, что происходит? Олег выдыхает, как перед прыжком в воду. Это будет быстро и болезненно — как отодрать пластырь. — Я хочу пойти служить дальше. По контракту.

___

Два года спустя Олег возвращается спецназовцем, который может убить человека всем, что попадётся под руку, от малярного скотча до плюшевого мишки, и с бугристым шрамом на левом виске. Его Серëжа гладит кончиками пальцев. — Тебе правда дали отпуск на целый месяц? — Да. После серьёзных боевых операций бывает так. А Серёжа будто поверить не может, что Олег снова здесь, и не на пару дней, не проездом, а надолго — жаль, что не насовсем. Глядит на Олега, как на призрака. — Больно было? — спрашивает, касаясь виска так, будто там не шрам, а рана свежая. Олег пожимает плечами. — Не то чтобы. Вообще-то, пиздец как больно: такие следы оставляет разъедающая кожу кислота. Если бы Олег стоял чуть по-другому, повернул бы голову на пару градусов правее — ему бы расплавило всю рожу, стал бы, как те самые индийские женщины, которым уроды-женихи в порыве ревности плещут кислоту в лица. Заживало долго. Однако Олег зарёкся Серого в это дерьмо втягивать, поэтому вместо историй о ранениях вскользь упоминает, что получил шрам, когда спасал заложников. Серёжа с детства любит сказки с хорошим концом, где принцесса спасена, а колдунья раскаивается в содеянном, поэтому Олег с лёгкостью бросает ему этот кусочек своей работы. — Подробностей не будет, сам понимаешь, секретность и всё такое, я документы подписывал. — Да ладно, я и не настаиваю… Но Олег, это же потрясающе, ты настоящий герой! — Да ну тебя… — И ничего не ну, это же ведь правда. В представлении Серого, похоже, Олег спускается к несчастным заложникам, как паладин, в солнечном сиянии и золотых доспехах, прижимает к груди маленькую девочку, не особо битую и не сильно-то и грязную, прячет за пазуху котёнка, а где-то на фоне поёт церковный хор. В реальности есть только пыль, грязь, запах мочи, крови и горелого. К моменту, как группа Олега добирается до людей, часть из них уже мертвы. Кто-то ещё до их прихода, от обезвоживания, кто-то — погибает уже во время штурма. Маленькая девочка и впрямь встречается, в драном платье, со спутанными волосами и заплывшим глазом, она при виде Олега с воем лезет в угол, под стол, потому что принимает его за одного из террористов. И никакого света, никакого хора, никаких котят. — Ты помогаешь людям, это хорошо, это правильно. Я рад. Олег несёт в мир волю государства, выраженную в монополии на насилие — и в этом нет ничего романтичного, это просто способ накормить живущего под желудком бога, требующего пиздеца, и в обмен на кровавую жертву получить короткий миг покоя. С этим мигом, зажатым в кулаке, Олег приходит к Серёже и нанизывает тому на пальцы, как обручальное кольцо. — Надеюсь, я скоро так же смогу… Но пока с соцсетью всё так тяжело идёт, пока даже прототип не готов. Мне бы помощника, но платить же надо, я не могу себе позволить упахивать людей на чистом энтузиазме. — Мои деньги все уже потратил? — А? — Моя карта зарплатная, Серый. Я же тебе её оставил. — Ты что, — всплёскивает руками. — Как я могу, это же твои деньги, разве они тебе самому не нужны?.. — Не нужны. Серёж, у меня на работе всё казённое, вплоть до трусов, зачем мне там деньги? А тебе кроме соцсети всё ещё надо учиться. Возьми мои бабки, купи себе личного Добби, костюм какой-нибудь красивый для встречи с инвесторами. Кайфуй, короче. Хотя бы так Олег прикоснётся к созиданию, через чужие планы и проекты, потому что его способности к сотворению ограничиваются взрывными устройствами. Серёжа пару раз моргает; пауза почти комическая. А потом тихо хихикает в кулак. — А когда-то ты говорил, что будешь моей содержанкой… И в итоге получилось совсем наоборот. — Это инвестиция в будущее, — Олег отмахивается. — Вот станешь великим бизнесменом, и я буду жить за твой счёт, когда выйду на пенсию. Если выйдет. Если не принесёт случайно в жертву ненасытному чудовищу в грудине себя самого.

___

Ещё через год Олег приезжает в Питер с краповым беретом. Получение цветной шапки даётся ему куда проще, чем получение отпуска, вырывать приходится всеми правдами и неправдами, отвоевать удаётся всего несколько дней. Серёжа на вручении дипломов — самый красивый, невозможно сияющий, ему доверяют произнести речь от лица выпускников. Объявляя его, декан говорит: «талантливый студент, гений, незаменимый член студактива и просто хороший человек». У Олега даже немного щемит сердце от гордости. Он сидит на последнем ряду, в углу, но всё равно чувствует на себе косые взгляды. Чистый, бритый, в новом костюме — но рожу вояки, видать, не скроешь никак. Серый читает речь по бумажке, у него чуть подрагивают пальцы, подламывается голос, но он не запинается ни разу, выступает хорошо. Аплодисменты разрывают воздух, и Олег чуть морщится: отвык, что громкие звуки бывают безопасными. Диплом у Серёжи, естественно, красный. После церемонии Серёжа топчется на месте, оглядываясь по сторонам, одногруппники куда-то зовут его, но — отмахивается. — Серёж. Он кидается к нему так, будто рядом ни души, Олег даже крякает от неожиданности. — Ты пришёл! — Я же обещал. — Я тебя не увидел в зале, подумал, что тебя нет… Решил, что у тебя не получилось приехать, расстроился… — В углу сидел. Получше места не успел выбрать, опоздал. И к лучшему, наверное, на меня даже в углу все пялились. — Ну ещё бы, — оглядывая Олега с ног до головы, Серёжа прикусывает нижнюю губу. — На такого красавца грех не пялиться. Водолазка тебе идёт. Рубашка смотрелась бы ещё лучше, но у Олега до сих пор не сошли следы от проволоки, которой его пару недель назад пытались задушить на последней операции, так что выбирать не приходится. Олег считает это необходимым злом, дополнительным мини-жертвоприношением за возможность оказаться рядом с Серёжей. — Так, знаешь что, — деловито начинает Серёжа. Олегу очень нравятся эти замашки, которые начали у него появляться — как у большого начальника, Серому идёт быть главным. — Мы идём в ресторан, заодно я покажу тебе альфа-версию сайта, и я даже нашёл помещение под офис! Его тоже покажу. Оно правда маленькое, больше шести человек туда не влезет, но… — Я на три дня здесь. Серёжа мгновенно скручивается, как сухой лист, гаснут глаза. — Прости, сколько смог. И так со всеми посрался ради этой отлучки. — Тогда, — Серый довольно быстро берёт себя в руки, и видеть это тоже приятно; с каждым годом у него всё прямее спина и ярче взгляд. — В ресторан мы пойдём всё равно, а потом домой. И- Серый наклоняется к уху, трогает пальцем клык у Олега на шее. — Ты трахнешь меня так, чтобы я потом минимум месяц ходить не мог. Ого. В принципе, ради такого можно напоить кровью бога в желудке ещё сколько угодно раз ведь сколько бы времени не прошло, через какую бы мясорубку не пропустила Олега жизнь ничего и никто так и не задевает его сильнее, чем серёжа, его взгляды и и слова. — Родной, чтобы стать краповиком, сдают марш-бросок двенадцать километров. Ты не то что ходить — встать не сможешь.

___

Ещё год спустя контракт заканчивается, и Олег, естественно, собирается заключать новый. За четыре года он успевает чётко для себя определить — на гражданке ему делать нечего. В обычной жизни его умения неприменимы, его нужда находиться в состоянии натянутой тетивы непреодолима; правильный пацан всегда на измене, а Олег очень, очень правильный пацан. К Серёже надо возвращаться выжатым до предела, чтобы хватало сил только уткнуться носом в рыжину волос и уснуть беспробудно. Военком, рассматривая олегово дело, вдруг манит того к себе поближе пальцем. — Есть и другие варианты послужить. Деньги больше, но и риск, конечно, соответствующий. Олег явственно чувствует во рту вкус крови, и его тянет облизнуться. Неправильно ты акценты расставляешь, дядя. Сначала надо говорить про риск, а потом уже про деньги. Олег, если честно, в душе не ебёт, сколько заработал за последние несколько лет — только по серёжиным благодарностям понимает, что немало. Демона в груди надо чем-то кормить. Демона в груди надо кормить хорошо, чтобы к Серёже возвращался спокойный, усталый человек, в котором невозможно разглядеть ёбнутого на всю голову адреналинового наркомана. В спецназе неплохо, но уже как-то слишком привычно, ничего не удивляет, за нервы не дёргает. — Ну я не против. Что у вас там? Так Олег становится наёмником. Серый не одобрит — если узнает, а он не узнает, пусть и дальше считает, что Волков-спецназовец спасает детей и служит отчизне. По факту же разницы никакой. Через десятки тысяч километров марш-бросков, сотни самодельных бомб и десятки новых шрамов спустя, когда бог смерти в лёгких нажирается от пуза и засыпает на ближайшие несколько месяцев, в Санкт-Петербурге Олега вместо заслуженного отпуска встречает скандал. Скандал встречает его в офисе «Вместе» — так, оказывается, Серый назвал соцсеть (смешно, если с мыслями об Олеге), пока ещё в арендованных этажах модного бизнес-центра (собственное здание существует только в проектах, на бумаге), в директорском кабинете. Ломаный серёжин профиль отражается в столе из чёрного закалённого стекла. — Олег, что это такое? Хлопает папкой бумаг о стол, разлетаются распечатки. Олег прищуривается, пытаясь выцепить в документах знакомое, как вдруг понимает — бумажки-то про него. Про последние его боевые задачи. Раздобыть подобное возможно только в самых тёмных глубинах даркнета, с каких пор Серый таким интересуется? Серёжа хмурится; лампы на потолке бликуют в его глазах жёлтыми искрами. — Не собираешься отвечать? — Ты и так всё знаешь, как я понял. Судорожный вдох сквозь сжатые зубы; Олег не вздрагивает, но удивляется, когда серёжин кулак обрушивается на стекло с гулким звуком. От удара подпрыгивает беспроводная мышка. — Олег, какого хуя?! С надрывом, измученно, сквозь боль. В голосе больше отчаяния, чем злобы. — Я… Я ещё мог понять, когда ты служил в армии, есть такие… Ситуации, когда помочь можно только силой, но это? Это же людоедство в чистом виде! Как тебя туда потянуло, ты же никогда не был таким! — Я всегда был таким, — бесцветно замечает Олег. — Просто раньше тебе это было удобно. Когда я пиздил твоих обидчиков в детском доме, ломал носы и уши, тебя не волновал пацифизм. Когда ты пожаловался, что какой-то хуй с потока к тебе клеится, попросил не бить, но был совсем не против хорошенько запугать — никакая свобода слова не интересовала. Олег не говорит этого вслух, но Серёжа всё понимает и вспыхивает стремительно, как от пощёчины. — Это совсем другое! — Конечно, — мягко соглашается Олег, без сарказма в голосе. — Это совсем другое. Серёжа выскакивает из-за стола, нервно накручивает круги по кабинету, как животное в клетке зоопарка. Дрожащей рукой откидывает чёлку со лба, когда взглядом возвращается к Олегу. — Сколько невинных людей пострадало из-за тебя? — Нисколько, мне не платят за убийство гражданских. Это была бы пустая трата олеговых талантов, стрелять в необученных, вооружённых камнями с палками детей и стариков может любой дурак, бывший спецназовец для этого не нужен. — А если бы заплатили?.. — Я за такую работу не берусь. Серёжа едва сдерживает в себе вздох облегчения. Олег умалчивает, что он за такое не берётся только потому, что подобное не треплет нервы, не увлекает, просто его интерес — заминировать вражескую базу от подвала до крыши, устроить рагнарëк из подручных средств, из мусора; он не трогает мирняк вовсе не потому, что ему кого-то там жалко — Господи, и всё равно… Чего тебе в спецназе не сиделось? — А есть какая-то принципиальная разница? — Ты участвуешь в развязывании международных конфликтов, вот в чём разница! Ты работаешь на плохих людей! Какая смешная формулировка, почти детская. Будто между государством и каким-то случайным шейхом прям так много различий. Ну да, плохие люди нанимают его, чтобы Олег убивал других плохих людей, так, если посмотреть в сухом остатке, ну, чисто математически — нехороших людей-то благодаря Олегу тогда становится меньше? Получается, что он даже благим делом занят? — Это для тебя так важно? — А для тебя — нет?! Ты был героем, Олег, спасающим людей, а теперь ты просто мясник! Зачем тогда я это всё делаю, — он обводит рукой кабинет, — Если даже самому близкому для меня человеку похую? Мальчик, который любил сказки с хорошим концом, вырос в человека с мечтами об утопии, спроси его, чего хочет, и отчеканит, как блондинка с накачанными губами на конкурсе красоты: «Мира во всём мире!». Ему, живущему в прекрасном замке из стекла и новеньких навороченных компьютеров, кажется, что зло где-то далеко, что оно случается только с плохими людьми, которые этого заслужили, что есть какой-то удивительный способ решить все конфликты на земле без крови, одними только словами. Но Олег помнит.

— Как уничтожить зло на земле?

— Уничтожить мир.

Насилие было до него и будет после, его участие — микроскопическая песчинка, и сам он — не более, чем мимолётный мираж в жарком воздухе пустыни. Олег никогда не был героем. Олег никогда им не станет. — В твоей соцсети наркоту с детским порно продают, так-то. Лицо напротив искажается, Серёжа кривит губы, как будто от удара, от боли, от порыва заплакать. — Я работаю над этим! Зачем он вообще сказал это Серому? Чтобы задеть, чтобы показать — ты и сам нихуя не святой? Но Олег не пытается казаться хорошим человеком, никогда не пытался, его ключевая черта — собачья преданность одной конкретной руке, сжимающей поводок, а всем остальным рык сквозь намордник. Глаза у Серëжи влажные, красные-красные. Трещина разверзается перед ними пропастью с кольями на дне, не обойти, не перепрыгнуть. Иррациональное раздражение поднимается к горлу, Серый, ëб твою мать, почему тебе не всё равно, чьи глотки я прогрызаю в чужих землях? Но естественно, ему не всё равно. Ему не всё равно, и Олег знает это с самого начала. Когда-то давно Серый жалел ублюдка, которому засадил в руку вилку. Сегодня Серый жалеет боевые группировки на Дальнем Востоке, которые покупают таких, как Олег, чтобы вырезать себе подобных. Одинокая слеза расчерчивает щëку надвое; Серëжа вздрагивает, утирает лицо неловким жестом. Чувство вины колюче целует Олега прямо в висок. — Я… Мне надо побыть одному, прости… Олег оглядывает кабинет. Этот красивый офис, с картинами на стенах, с сотрудниками, молодыми и идейными, эта компания, самая быстрорастущая в России — созданы Серëжей без Олега. Сам, всё сам, от начала и до конца. Волков же только продолжает тащить в Серëжину жизнь пиздец, так же, как и шесть лет назад. Олег разворачивается — скрипят берцы — и уходит. Когда стеклянные двери офиса «Вместе» смыкаются за спиной, Олег знает — он больше никогда не вернëтся сюда. Когда несколько дней спустя с ним связываются люди, которых нет, из отряда, которого не существует, Олег соглашается на предложение, не думая и секунды. следующие три года кровь кровь кровь грязь марш-бросок двадцать километров марш-бросок пятьдесят километров сто километров вытащить объект если сам идти не сможет устранить ЛОЖИСЬ осколочное ранение пулевое ранение ножевое ранение знаешь, Серый, однажды мой батя, мой самый добрый, самый лучший на свете батя спился и начал меня бить, так я узнал, что любимые люди могут причинять боль, и навечно перестал верить миру песок во рту в носу под веками кругом один только ëбаный песок такой горячий что можно готовить классический турецкий кофе в турке эй антон ты что молчишь блять умер что ли не вовремя-то как ну и тварь я стрясу с нанимателя твой гонорар спасибо за воду её тоже возьму прости брат мне нужнее а тебе с вывернутыми наружу рёбрами уже как-то не очень знаешь, Серёж, в какой-нибудь другой жизни я хотел бы быть главой охраны в этой твоей высоченной башне в альтернативной вселенной, Серёж, я бы хотел стать инженером в твоей компании, мы бы вместе строили андроидов пахнет спиртом порохом кровью дерьмом трупами гниением спать нельзя спать нельзя спать нельзя да и не получится в крови фен и пока он здесь ни спать ни жрать ни срать только лупить глазами в пустоту ночь коротка цель далека а дальше как там было не помню здесь нет ничего ближе и понятнее смерти и ничего проще жизни кровожадный бог под желудком всё жрёт и жрёт и жрёт и жрёт и жрёт уже по швам трещит ничего сука ты просил ты получишь пей тварь пей пока не лопнешь все люди делятся только на две категории те кого убиваешь ты и те кто хотят убить тебя знаешь, Серый, я подошёл к тебе тогда в детдоме только из-за любопытства, из-за глазищ твоих жёлтых, я хотел твоего срыва, твоей тьмы, твоего подвоха, потому что уже тогда знал, что во мне сидит что-то похуже голоса приближаются провода выскальзывают из пальцев блять блять блять я выживу суки я обязательно выживу я отправлю вас в ад и меня там не будет будут только мои взрывоопасные детки клеймо 15:26 ради прикола не ставят мой последний враг смерть а не тупые мясные люди вы мне на один зубок знаешь, Серёж ничего светлее тебя в моей жизни нет, не было и не будет Страшный Убийца и Террорист Сергей Разумовский смотрит на Олега с рябого экрана яркими жёлтыми глазами. Ну твою мать, Серый. Я разве ради этого тебя оставил?

___

Когда другой вываливает свой претенциозный злодейский план (как из мультика, право слово, одни интонации с Измой из «Похождений императора»), Олег думает много о чём, но спрашивает одно: — Как ты это сделал? Я помнил тебя ни на что неспособной шизой, которая не сумела даже мне навредить, всего-то глюк на пять минут, так — как? Другой распахивает пасть в акульей улыбке. Он ждёт этого вопроса, он хочет его. — Притворился тобой. Несчастный Серёженька до самого конца разницы не замечал, как дурак с пустотой перед собой разговаривал. Склоняет голову вбок, наблюдает за Олегом, как птица, как ворона, наткнувшаяся на блестяшку, готовый слизать взглядом каждую эмоцию, каждую реакцию. — Он так боялся, что ты снова уйдёшь, что всё тебе простил! Даже в полицию обратиться не смог, только бегал, руки заламывал… На колени перед тобой падал, умолял! Грому по затылку бутылкой врезал, лишь бы тебя защитить, — он с наслаждением смеётся Олегу в лицо, смакует каждое слово. — Против тебя ничего не смог сделать, зато как понял, что это я — так сразу самоубиться попытался, уродец. Пальцы сжимают плечи. Другой заглядывает Олегу в лицо, и в янтарных глазах — нескончаемое пекло, его жар опаляет кожу почти до физической боли. — Как ты посмел, Волков, как ты посмел? Твоя смерть раздавила его, разломала, мне по кускам собирать пришлось, он в день, как похоронка пришла, нас чуть не убил, блевал таблетками часа три, на кой хер ты к нам тогда в детдоме присосался, если всё равно в итоге свалил? Это всё — твоя вина, только твоя вина, будь ты рядом, может, разобрался бы с Гречкиным как-нибудь по-другому, припугнул бы, как умеешь, но тебя не было, ты сдох, Олежик, остался только я, и я, — хрипит на грани слышимости. — Решил проблему так, как привык. В голове всплывает непрошеное воспоминание о первых днях в детдоме: кругом был балаган и повсеместная истерия, ходили милиционеры, потому что на пляже какая-то пацанва сгорела в сарае. Несчастный случай, вроде как, и всё равно откуда-то ползли слухи, что виноватый имеется. У Серёжи всегда была какая-то потусторонняя страсть к огню, ради него Олег научился собирать фейерверки из любого мусора, что находился под рукой. — Тогда, в детдоме… Был ты? — Да, это был я. Жаль, что тебя сжечь не успел, паскуду. Но видишь, как удобно получается, — усмехается. — у тебя есть возможность загладить вину. Любовь твоя сраная не стоит ничего, про преданность свою ты напиздел, обещал возвращаться — не вернулся, так что всё это, — обводит глазами палату. — Твоя заслуга. Поэтому ты сделаешь всё так, как я скажу, ты же солдатик, Олежик, солдатики должны хорошо уметь выполнять приказы и держать язык в жопе. — Дай мне поговорить с Серым. — Обойдёшься, — отрубает мгновенно. — Разве что, может, после того, как получу голову Грома на блюдечке, так уж и быть, подарю тебе пять минуток. На Олега смотрит демон, сотканный из боли и ярости, концентрированный яд, чистая стихия. О чём Олег думал, когда фальсифицировал свою смерть? Сейчас он не может вспомнить. — Серёже не понравится твой план. — Потому что у него нет самоуважения. Он до сих пор как в детдоме — его бьют, а он терпит. Зато мне будет весело. И, — лицо разрезает рваная рана улыбки. — Тебе тоже будет весело. И права же, тварь желтоглазая, права во всём. Подрыв значимых достопримечательностей города — неплохая такая страничка в портфолио. То, что его лицо будет знать весь город — ерунда, сменить внешность дело недолгое, спецов по мелочи рожу перекроить достаточно. Это вызов, это проверка себя, это возможность проявить максимум своих способностей, даже бомбы у Хольта покупать необязательно, Олег сам их собрать может. Увлекательная задачка. Он совсем не прочь порвать на дерьмо и тряпки всех, причастных к тому, что Серый сейчас такой. В Олеге ни милосердия, ни жалости, только неподражаемый талант к разрушению, и в этом с другим они похожи. Серёжа никогда не простит его. Серёжа никогда не оценит такого широкого жеста, такой щедрой мести. Так же, как он жалел всех до, он будет жалеть и Грома, который порушил его жизнь и оставил ни с чем. Но- Серёжа будет нуждаться в нём. Ему понадобится защитник и проводник, тот, кто спрячет от спецслужб, от других наёмников, обеспечит безопасность. Прямо как в детдоме, когда были только они двое против всего мира. Серёже он снова будет нужен. Серёжа без него просто не выберется, не выкрутится из придуманной другим заварухи. Он от Олега никуда не денется. Олег снова сможет прикоснуться к свету, не боясь, что затащит в пиздец, ведь они уже в нём — хуже не будет. — Я же могу отпиздить Грома разок? Так, душу отвести. Другой смеётся. — Только так, чтобы он потом смог ходить.