Прекрасен

У Кроули на спине карта звездного неба – выжженная пламенем Преисподней сразу после его падения в насмешку над тем, кем он был прежде. Боль в созвездиях, расчертивших его тело, не утихает никогда. Колет алмазными иглами от малейшего касания одежды. Взметается столбом огненных искр от каждого дружеского хлопка по плечу, которым дарит демона Азирафель. Жжет тягучей мягкой пульсацией, даже если замереть совсем неподвижно, точно выжженные на самой его сущности звёзды тлеют по сей день. – Твои творения никогда не погаснут, создатель звезд, – с издевкой обещал Хастур, раскаляя тонкий клинок, – твои творения отныне навеки будут с тобой. Он заставлял Кроули смотреть – глазами, что оставались еще на его почерневших крыльях, больные и обожженные, обещающие вот-вот закрыться навсегда, но всё еще зрячие. А Кроули заставил себя – молчать. Молчать, пока в его сущность вгрызалось жестокое железо – в только что падшем ангеле было еще достаточно эфирного, чтоб пламя Преисподней сумело оставить на нем свою печать. Молчать, пока Хастур скрупулезно вырисовывал каждую звездочку, нарочно поглубже врезаясь в истерзанную падением плоть. – О, ты будешь таким красивым, – обещал герцог Ада, нарочито-вяло ковыряя клинком спину Кроули. – Даже жаль, что скоро не сможешь собой любоваться, – последовал ленивый тычок раскаленным острием в один из слепнущих глаз на крыльях. Молчать. Кроули отчаянно цеплялся за ускользающее сознание, безжалостно удерживая на месте норовящий уплыть за переделы ощутимого разум. Безвольно распластаться по грязным камням Преисподней пред этим мерзким палачом казалось таким непереносимо жалким… Молчать… Кроули ненавидит эти шрамы – это вечно тлеющее на его спине издевательское напоминание о прошлом, это унизительное неизгладимое клеймо настоящего. Омерзительные. Грязные. Точно проступившая сквозь кожу скверна. Точно несмываемое воплощение греха – по крайней мере, Азирафель наверняка подумает именно так, если увидит их. После переезда в коттедж прятать от ангела больное уродливое звездное небо, «подаренное» взамен некогда сотворенного, почти невозможно. Не попросишь же его стучаться, после стольких-то лет… Кроули требуется вся его змеиная изворотливость, вся его демоническая изобретательность, чтобы справляться с этой задачей. До некоторых пор – успешно. Они в очередной раз готовят что-то вместе – после всего пережитого это спокойное, рутинное занятие очень умиротворяет обоих. Кипящий соус брызгает на грудь Кроули. Тот, не придав значения мелкому ожогу, выходит, чтобы сменить рубашку. И по всем законам подлости – хотя Кроули никогда не допустил бы мысли, будто Азирафель может им подчиняться – ангел входит в комнату ровно в тот момент, когда демон, отбросив в сторону грязную одежду, тянется за чистой, на краткие мгновения уязвимый и обнаженный не только в физическом смысле. – Дорогой, ты не… Кроули поспешно разворачивается, ощущая, как разливается в груди страшный жгучий холод. Слишком поздно – всегда слишком поздно. Ангел уже всё видел. – …Обжегся?.. – по инерции договаривает Азирафель. Губы Кроули дергаются в горькой больной ухмылке от ненамеренной уместности этих слов. Точно очень, очень дрянная насмешка над ними обоими – Она со Своей извечной любовью к игре чужими жизнями наверняка оценила бы эту жестокую иронию. Азирафель застывает в дверях. В расширившихся глазах плещутся, готовые пролиться святыми слезами сострадания, растерянность, боль и ужас. Кроули безуспешно выискивает в этом чистом взгляде затаенное омерзение. Не находит – не верит. – Дорогой мой… – голос Азирафеля дрожит. Кроули хотел бы успокоить его, но даже обнять сейчас не может без того чтобы осквернить прикосновением вдавленных в кожу фальшивых звезд. – Не надо, ангел, – Кроули пытается говорить мягко и спокойно, но голос подводит, срывается, предательски съедая звуки. – Не надо, прошу тебя, давай просто… «Давай просто что? – ехидно вопрошает внутренний голос. – Забудем? О том, что ты демон? Что ты мерзок? Что даже твоя кожа носит печать твоей истинной природы? Думаешь, он сможет забыть об этом? О нет!.. Разве что… он может притвориться – из жалости к тебе». Азирафель делает шаг в сторону Кроули. Медленный, осторожный, точно к дикому зверю подступается. Демон с трудом подавляет желание отшатнуться, будто можно что-то исправить, не дав ангелу приблизиться и разглядеть это. Кроули зажмуривается до цветных пятен перед глазами, когда Азирафель заходит ему за спину. Он хотел бы отвернуться, прикрыться, сбежать – но знает, что это уже ничего не изменит. Хотел бы повернуть время вспять, чтобы ангел никогда не видел уродливых выжженных шрамов – но это невозможно. Потому Кроули молча замирает, напряженный до того, что мышцы начинает сводить, стиснув зубы и сжав кулаки, не открывая глаз. Почти так же он стоял тогда перед Хастуром. Только тогда его заставляли смотреть; только тогда было не так страшно. Азирафель осторожно касается кончиками пальцев иссеченной созвездиями спины. Кроули не позволяет себе вздрогнуть от прострелившего всё тело болезненного импульса. Прислушивается. Вчувствуется. Вбирает каждое пронзающее болью касание Азирафеля, отчаянно гоня мысль, что эти аккуратные любопытные прикосновения – последнее, что у них будет. Последнее, что будет у него. Прожженное, изъеденное ядами Преисподней демоническое нутро толкает искать брезгливость – в рваном от непролитых слёз дыхании ангела, в его мучительно-бережных мягких пальцах, в каждом его шаге, отстукивающем в стеклянной надтреснутой тишине конец всего, что они оба трепетно взращивали миллионы лет. Спину прошивает болью от каждого нежного касания, и Азирафелю об этом знать не нужно. Но тишина, кажется, вот-вот разобьется, изрежет острыми осколками их обоих, и они сами обратятся в осколки боли, и омерзения, и жалости, что многократно страшней омерзения и боли. Обратятся в осколки того, чем они могли быть только вместе и что сейчас мучительно умрет, едва родившись. И Кроули кажется, если разбить эту тишину самому́ – осколки ранят только его. Он медленно вдыхает – похоже, впервые за всё время (сколько его прошло? минуты? часы? годы?). Воздух жжет легкие, но он нужен, чтобы говорить – нужен, чтобы уничтожить тишину прежде, чем она уничтожит их. И Кроули разбивает ее, ощущая, как полосует сущность дождем бритвенно-острых осколков. – Не смотри на них, ангел, – хрипло просит он, не открывая глаз. Во рту пересыхает, голос звучит почти умоляюще. – Не смотри, я знаю, это мерзость… – Мерзость?.. – непонимающе переспрашивает Азирафель, продолжая терзать невесомыми изучающими прикосновениями его спину, прослеживая кончиками пальцев тонкие линии созвездий. – Кроули… это ведь ты, – с трепетом шепчет ангел – и прикасается губами к выжженной на плече демона Альфе Центавре, заставляя его изумленно распахнуть наконец глаза. – Ты прекрасен. И мягко обнимает Кроули со спины, прижимаясь щекой к пылающей болью коже, щекоча сведенную напряжением шею теплым дыханием и пушистыми кудряшками. И Кроули перестает искать в каждом его вздохе уничтожающее омерзение и нестерпимую жалость. Ибо наконец находит – любовь.