И каникулы их не разлучат

Огромный особняк в викторианском стиле казался ему, ещё мальцу, настоящим дворцом, а плиты из гранита — мраморными. Небольшой садик воображение заселяло невиданными сказочными зверушками. Но Джимми не тянуло рыскать в околице в поисках тайн особняка. Всегда он шёл одним путём. Родители никогда не переставали удивляться постоянству, с которым их сын наведывается к своему учителю. Каждые выходные Джимми уходил из дому, оставив на нотном листке каллиграфическую записку, и отправлялся на юг. От дома на Норт Финчли, где жили герр и миссис Эрберы, до Кентиш Таун всего два часа ходьбы. К счастью, наличие велосипеда позволяет сократить время в четыре раза. Вот и теперь, вернувшись с работы, миссис Эрбер покачала головой: велосипеда нет на месте. Этот неугомонный мальчишка, видимо, так и не сходит с ними на пляж. А купаться летом очень полезно. — Нехорошо, что Джим и эти каникулы тратит в пустую. — Ты права, дорогая. Хозяина особняка звали Джулиан Сильверман. Имя «Джулиан» означает юный. И это было почти верно. Ему едва исполнилось тридцать, когда его определили учителем музыки в школы Уильяма Эллиса. Забавное заведение с консервативными порядками не могло удовлетворить творческих устремлений Джулиана. Мало того, это была обычная средняя школа, не музыкальная, не школа искусств, так ещё и мужская, хотя, казалось, разделение полов осталось в далёком прошлом и не имеет никакого отношения к разгулу свободы в шестидесятые. Поэтому появление в классе застенчивого мальчика с длинными кудрявыми волосами и, что самое главное, искорками в глазах, не могло не повлиять до глубины души на Джулиана. Разве не ожидаемо, что человек с возвышенными устремлениями, застрявший в музыкальном захолустье, до самой смерти описывавший себя как: «…failed composer, performer, teacher, writer, son, husband, father, activist…» — встретив Джимми, тут же предложит ему частные уроки? Вскоре они стали друзьями. Пусть Джимми был в два раза младше своего наставника, но благодаря пытливейшему уму уже годился на роль ходячей энциклопедии. Многочисленные беседы разбавляли музыкальные занятия. Только ли страсть к музыке заставляла Джимми жертвовать отдыхом, превращать каникулы в продолжение учебного года? Или, может, уютная и доброжелательная атмосфера особняка Сильверманов так отпечаталась в его сознании, что дом учителя на Кентиш Таун сделался домом и для его ученика? Может, эта иная учёба и была отдушиной, отдыхом от учёбы официальной и мало связанной с тем, что действительно волнует Джимми? Учёба ли? Они проводили время, играя в ансамбле, обсуждая самые разные вещи за чашечкой чая. Часто подключалась миссис Сильверман. Её звали Эрика. Это была симпатичная осанистая женщина, неплохо играющая на флейте. Такая же приветливая, как её супруг, она всё-таки не всегда решалась присоединиться к исполнению трио-сонат. Отнекивалась, ссылаясь на то, что якобы не очень любит Корелли. На самом же деле — боялась испортить шедевр дорогого сердцу мастера. Все это понимали, поэтому Джулиан старался заманить к себе кого-нибудь из приятелей. Джимми протянул руку сквозь калитку и оттянул шпингалет. Отворив её, он по обыкновению повёл велосипед в сад и оставил под навесом беседки, представлявшей из себя ротонду с широкой грибной шляпкой. — Да-да? На стук Джимми хозяева отозвались быстро. Послышались торопливые шажки. Такие мелкие и приправленные пыхтением, что Джимми на минуту смутился. Ручка стала дёргаться сверху вниз и обратно. Джимми шагнул назад. Шум, скрёб, ручка опустилась до упора, дверь сошла с фиксированной замком позиции и сместилась. Джимми стал прикидывать время, нужное, чтобы довести велосипед до дороги и взобраться на него. Круглые рот и глаза показались из-за расширившейся щели. Мальчик лет шести, казалось, был удивлён не меньше гостя. Он пялился на Джимми точно на какое-то сказочное чудо: — Дядя? — Щелчки отлипающего от нёба языка походили на цокание. — О, Джим, ты сегодня как раз во время. Проходи. Джулиан одной рукой поманил ученика, другой взял под попу сына. Огромное пространство открылось Джимми. Он не мог перестать удивляться величию убранства. Как в настоящем дворце, центральное помещение не разделялось потолком на этажи. Лестницы по бокам вели мимо портретов Твена, Ленина, Рассела, Цзэдуна, Сигера и Пикассо. Можно называть балкона выглядывающие сверху комнаты частью бельэтажа или первого яруса, как-то приняло у театралов. Но Джимми не долго думал об этом. Однажды он спросил, как среди всего богатства лепнины, люстр, библиотеки, прочих диковин, Сильверман может продолжал бедствовать. Ответ был не самый прозаичный, но большим открытием не стал. Хозяева не продают ничего из имущества, доставшегося от деда из уважения к его памяти. По сути, обычная история для разорившихся аристократических семейств. Иногда Джимми фантазировал, кем могли быть предки его учителя. Хотя догадки и теории не отличались постоянством. В одном он был уверен: прапрадед Джулиана самое меньшее сидел чеширским графом. Что особенно иронично на фоне вывески: «В аристократических государствах культурные люди вынуждены защищать свои привилегии от простонародья и в ходе этой борьбы сами перестают быть культурными и благородными». Пространство пересекали и другие транспаранты, огромные белые буквы на красном фоне: «Нет ничего более утомительного, чем нерешительность, и ничего более бесполезного», «В нашем великом демократическом обществе по-прежнему бытует мнение, будто глупый человек большей частью честнее умного, и наши политики, используя этот предрассудок в своих интересах, притворяются ещё более глупыми, чем они родились на свет», «Хорошее общество — это средство, помогающее хорошо жить тем, кто входит в это общество, а вовсе не такое объединение людей, которое само по себе обладает какими-то особыми достоинствами», «Путь от амёбы к человеку кажется некоторым очевидным прогрессом, но неизвестно, согласна ли с этим мнением амёба», «Люди рождаются невежественными, а не глупыми, глупыми их делает образование» Надписи плыли в голове, уши горели. Он не вчитывался в смысл текста. Уже столько раз Джимми вникал в цитаты, ставшие лозунгами на транспарантах, что помнил их наизусть. Пусть они стали ему родными, как мебель в его комнате. Но одновременно несколько утратили видимость. Так сказать, перестали привлекать внимание, стали часть фона. Как в знакомом за целым усматриваешь детали, краски, так и слова распадаются на звуки, почти превращаются в музыку… Кантата? Футболка прилипла к спине. Та чешется, а пуловер, надетый ещё рано утром, когда не было никаких намёков грядущую духоту, сдавливал тело. Что насчёт «…working together»? Джимми поддался на уговоры. Его, чуть не потерявшего сознание от жары, Эрика и Джулиан раздели и вместо пропитанной потом футболки подарили старую рубашку Кайла, из которой тот давно вырос. Больше он не думал про название для будущего произведения. Он покорно и при этом неизменно пугливо садился за стол, чем смешил и умилял хозяйку. За чашечкой чая он живо откликался на любую тему. Мистер Сильверман больше всего любил говорить о политике. Он безжалостно жертвовал своим временем на борьбу за права рабочих, шёл наперекор институциональной конъюнктуре и, поссорившись со всеми и вся, ещё глубже закапывался в самых периферийных с музыкальной точки зрения заведениях. Джулиан не жалел об этом. Как может «…failed composer, performer, teacher, writer, son, husband, father, activist…» жалеть о том, что, движимый чувством справедливости, заруинил карьеру? Зато встретил понимающую душу и самое интересное лето в его жизни. Конечно, Джимми не был революционером. Даже когда он, сделавшись маститым композитором Новой Сложности, Джеймсом Эрбером, отдалится от своего бывшего учителя, не перестанет утверждать: «Я не авангардист», не перестанет тянуться к нему в поисках примирения. Если Рассел, чьими афоризмами Сильверман заполнил свой дом, жил идеей политического мира, то Джимми был мирным человеком вообще. Каждый раз, когда просто к слову Джулиан упоминал какого-нибудь композитора, глаза Джимми загорались фейерверком, какой мог быть установлен в завершение всех бед человечества. Хозяин содрогался, заметив невозможный энтузиазм во взгляде ученика, боязливо осведомлялся о его мнении — и речь шла потоком, струилась, сияла в предрассветных лучах, взрывалась фонтаном, низвергалась, точно мировой водопад. Когда же он затихал, ни у кого из присутствующих не оставалось сомнения, что Джон Данстейбл, Гийом Дюфаи, Томас Таллис, Томас Луис де Виктория, Клаудио Монтеверди, Генрих Шютц, Арканджело Корелли, Иоганн Себастьян Бах, Карл Филипп Эммануил Бах, Гайдн, Бетховен, Шуберт, Берлиоз, Лист, Брамс, Малер, Скрябин, Цемлинский, Шёнберг, Веберн, Берг, Яначек, Варез, Штокхаузен, Булез, Ксенакис, Мадерна, Циммерман, Даллапиккола — лучшее, что произвело человечество за всю историю своего существования, вершина, заставляющая Эверест поёжиться, духовный хлеб, достаточный, чтобы сохранять оптимизм в любых, в совершенно любых условиях: голод, пытки, болезнь — ничто не сможет одолеть музыки выбранного им композитора. Информативной и плавность выступления говорила об истинной любви к их музыке, о месяцах проведённых в доскональном изучении партитур и биографий, спайке знаний в единое целое и тщательной систематизации. Иногда Сильверман побаивался своего ученика. Время от времени он переставал понимать, что за существо сейчас перед ним: волшебник, святой или инопланетянин в облике человека. При мысли о религии он кусал себя за губу. До поры до времени Джулиан восхищался удивительным ростом своего ученика. А Джимми бродил по комнатам, завороженный коврами и соседством с множеством инструментов. Хотя он уже не настолько маленький, чтобы здороваться: «Привет, тётушка Туба, а ты как поживаешь, толстяк Контрабас», — сердце при встрече с ними замирало. Говорят, всему наступает конец. Нельзя, конечно, самонадеянно утверждать столь глобальные обобщения, но в нашем случае это оказалось верным. Самоотверженный труд некоторых учеников приводит к тому, что они перерастают своих учителей. Общество привыкло обожествлять целеустремлённых и при этом успешных людей, называть «гениями», «великими», но суть в другом. Жгучий интерес, страсть к музыке в представлениях общества — что-то ненормальное. Обществу трудно поверить, что человек может по своей воле проводить каникулы в доме у учителя. Оно скептически усмехаясь ждёт, войдёт ли чудик в круг элиты, или станет никому не нужным маргиналом. В легенде о «гение» среднего не дано. Зачем мы столько пишем об очевидных вещах? А дело-то в том, что Сильверман не смог принять самостоятельность ученика, не смог смириться с тем, что он ушёл в такую далёкую запредельность, которая лежит за гранью понимания Сильвермана. Птенец вылетел из гнезда. Прекрасные летние каникулы остались в прошлом. Джеймс Эрбер последовал к следующему этапу своего становления. Его проводником на этом этапе стал Брайан Фёрнихоу, сдержанный, бескомпромиссный и, в общем, довольно специфический педагог. В отличие от Сильвермана, он не стремился создать себе подмастерье, единомышленников, преемников. Наоборот, человек в здравом уме не станет спрашивать у Брайана о его «ритмических приёмчиках», как тот называет объект вожделения эпигонов. Фёрнихоу тоже своего рода противоположность Джеймсу, но по другой оси координат: пять его любимых композиторов: Таллис, Монтеверди, Сибелиус, вакантное место, вакантное место. А ещё ему нравится тишина, и кошки… Не хочется заканчивать рассказ на грустной ноте. Только после смерти Джулиана Джеймс Эрбер сможет вернуться в дом семейства Сильверманов. Брат учителя, Роджер, и старая добрая Эрика попросят его, несмотря на злополучный пасквиль, позаботиться о наследии покойного. Джимми, добрая, бескорыстная душа, не сможет им отказать и вечной безгубой улыбкой… Нет, давайте не будем заранее отправлять бедного мальчика в будущее. Давайте просто позволим ему в последний раз насладиться летними каникулами…