Я тебя ненавижу

Рыжая Кошка любит лето и потягиваться, мило жмурясь от яркого солнца, падающего в глаза. Глаза у неё — коричневые стёклышки, многоликие спектры оттенков. Когда она сидит на веранде дачи, прямо на дощатом светлом полу, опираясь спиной на один из деревянных столбов, солнце падает ей в волосы — каре отливает медью. Рыжая Кошка любит долгие вечера, посиделки за разговорами и не называть себя по-имени; имя её — что-то слишком старое, что-то слишком из прошлого, из того момента, когда она не смела выбирать и это делали другие. Сейчас Кошка говорит, что хочет уничтожить всякое «благо», данное ей, а оставить — предопределённое собой. Оставить псевдоним, который выбирала она и никто больше — и почему-то есть в ней уверенность, каким именно этот псевдоним будет, и нет сомнений, сделала она правильный выбор или это всё-таки не её, или мир слишком велик, чтобы определиться в нём с чем-то «своим» из всех вещей и ассоциаций в принципе. Возможно, поэтому Весна уважает её и в какой-то мере тянется навстречу; потому что столь дерзкие, независимые, яркие взгляды впечатляют её юное, пластичное воображение, потому что откликаются они где-то под рёбрами, под внешней оболочкой «человека», и потому что сама Весна утонула бы в сомнениях, так и не сумев выбрать настоящее имя для себя. Потому что мириться с чужой волей, беспрекословной и единой, даже не задумываясь о возможности изменить имя и что-то выбрать, легче, чем терпеть извечные колебания, прокручивать имя — по сло-гам, по б-у-к-в-а-м — в голове, и с каждой секундой ощущать, как оно становится всё более искусственным, неестественным, ненастоящим, как стремительно расслаивается в воображении. Рыжая Кошка откидывает руки назад и опирается раскрытыми ладонями прямо на пол, сидя на верхней ступеньке короткой лестницы во двор-сад. Отсюда, с веранды, простирается зеленью трава, далеко и близко, и закатное оранжево-жёлтое солнце наконец трогает улыбкой губы, стекает мазками-бликами. Они обе — высокого роста, почти одинакового. При том у Весны плавные изгибы тела, изящные и лёгкие, а Кошка больше похожа на вытянутую нескладную фигурку с острыми углами-преломлениями костей в коротких джинсовых шортах и топе — радужной горизонтальной полосе. Она выпрямляет ноги, лишь немного преломляя в коленях; упираются пятки в потертых кедах — на самую ближнюю к земле ступень. И всё же до окончательного пола не достают. Рыжая Кошка отбрасывает голову назад и жмурится, жмурится… Дрожат неуверенно ресницы, словно она вот-вот откроет веки, вздрогнет после столетнего сна или прямо так, не видя мира, начнёт что-то увлечённо и доверительно рассказывать. В глазах у нее наверняка — оранжевый блик вместо привычной чёрной пустоты; оранжевый блик из-под солнца. Весна долго смотрит на Рыжую Кошку из-за калитки — издалека. Деревянный забор, под которым млеют пальцы, который оставляет ссадины и занозы не только на плоти, но и в сердце, разделяет их по разным сторонам, разным цветным мирам-стёклышкам. Разным баррикадам. Когда Весна и Рыжая Кошка ещё учились вместе, в одном классе, в том мае, много между ними случалось разного. А сейчас нет ничего — кроме немой ненависти, тяжелой пустотой повисшей. Обвившей каждую яблоню, каждую вишню в саду. Кошка жмурится, приоткрывает один глаз — тот, что не слепой. — Я тебя ненавижу, — бросает звонко через забор, отдавая слишком много чувств в этих трёх словах. Остротой речи вспарывая пространство на сотни миль вокруг тихой и ласковой дачи. Рыжая Кошка дарит сильным словам порой больше мимолётной эмоции, чем того, что выразить она хочет по-настоящему; Весна уже привыкла к такому. Ей говорили, что ненавидят, множество раз, в самых разных обстоятельствах, с разными чувствами. Например, на географии, когда она взяла оранжевый карандаш из общей классной коробки, чтобы нарисовать линию, и случайно сломала в руках, надавив сильнее, а Кошка обиделась — это был её любимый даже не столь цвет, сколько — сам карандаш. Весна потом долго прокручивала этот момент, пыталась поймать в воспоминаниях привязанность к вещам, мелочам, чему-то до боли трогательному. Кошка сказала, что ненавидит — смотрела в глаза, напрямую, смотрела и говорила тихо-тихо, чего обычно с ней не бывало. Такая мелочь — карандаш — и такая заноза. Весна потом, на следующей перемене, зашла в туалет и сразу же вышла — не выдержала знакомого, едва уловимого всхлипа из последней закрытой кабинки. Слишком живого, пробравшего до костей. Она винила себя, искренне винила во всех занозах, что время от времени случались. Она жалела; и понимала, что случится ещё тысяча заноз, предусмотреть и избежать которых она не сможет. Ещё Кошка позволяла себе говорить это в шутку. «Ох и ненавижу я такое, Скворцова», — бросала она на какую-то точку зрения или взгляд, не совпадавший, не резонирующий с ней самой. А ещё раньше, когда Рыжая Кошка сказала это впервые, Весна позволила себе ужасную неосторожность. Тогда, в те далёкие времена, они сидели за одной партой, беспрекословно дружили, ходили друг к другу в гости. Одна ошибка во время общей игры, спровоцировавшая травму, — и всё треснуло, раскрошилось, разнеслось по ветру. Кошку забрали в больницу, вокруг суетилось много народу, отделяло их друг от друга; только это не смогло помочь и Кошка осталась слепой на один глаз. Левый. Весна хорошо помнила. Это было самым непростительным из всего, что она делала в жизни. Весна любит Бога, но не может сказать достоверно, что он есть. Потому что если бы Он был, она давно за все проступки была бы наказана. Порой Весна лежит на кровати, на чердаке старой дачи, смотрит в потолок и думает о том, как это — видеть одним глазом, а не двумя. Так странно, непривычно. Рыжая Кошка открывает правый глаз — Весна выпадает из воспоминания. «Я тебя ненавижу», — звенит в голове, но губы её не шевелятся. Кошка улыбается так спокойно, потерянно, опустошённо, будто боль у неё давно прошла. Будто ничего от неё теперь и не осталось. Рыжая Кошка не верит в Бога. Весна сомневается в Нём столько, сколько не сомневается ни один другой человек, и философские вопросы в её голове застревают одновременно с желанием совершить что-то прекрасное, оттепельное. Что-то, что она, наверное, должна была по умолчанию нести, иметь, а в итоге оказалась бракованной, такой не весенней. Имя «Весна» ей дала Кошка, как и имя себе, только сама Весна — или же Скворцова — ни разу его не оспаривала, не возводила желание поменять на что-то, что она сама выберет, а просто носила — как символ того, что в каком-то роде она Кошке верна. Рыжая Кошка растягивается на веранде; Весна молчаливо уходит, но почему-то продолжает надеяться. В следующий раз они пересекаются у пруда — и здесь их не разделяет преграда-забор, и Весна может позволить себе подойти ближе. В такие моменты кажется, что ненависти между ними нет – только старая травма и отсутствие близости, которой до щемления в груди не хватает. Кажется, она для Кошки — обычная одноклассница, как и все другие в мире, пропитанном насквозь безразличием, с которой можно язвительно шутить и обсуждать что-то, но с которой всё — не всерьёз. "Одна из подруг" — в классе, и никто — вне. Рыжая Кошка бросает камешек и задорно смеётся, что значимость человека в том, сколько кругов на воде он способен оставить. Круги расползаются, рассеиваются, чем дальше — тем больше, тусклее, в стремлении исчезнуть вовсе совсем скоро. Весна тоже бросает камешек, но только каждый раз он неизменно тонет, и круг от него только один. Рыжая Кошка смеётся и на следующий вечер опять приходит к пруду. Весна почему-то тоже приходит. Камешек тонет, затягивает в воронку за собой кислород. Рыжая Кошка стоит рядом, хищным взглядом сопровождает его на дно, а затем кладёт голову на чужое плечо, возле воротника бумажной рубашки, шепчет почти что на ухо: — Я. «Я — единственный оставленный круг? Я — твоя значимость?» Похоже, такую близость Кошка себе позволяет в шутку, в непринужденной манере вести себя по отношению к другим, а вовсе не от того, что Весна для неё что-то значит. По крайней мере, Весне так кажется, потому что она не верит, что её можно простить. Иногда Кошке мир кажется двумерным. Она лежит на крыше дачного домика вечером, солнце уже успевает потеряться за горизонтом, небо стремительно становится тёмно-синим, и на нём качаются то полумесяц, то облака. Она пускает на свою дачу Весну, и Весна лежит рядом, так безмолвно, будто её тут нет — чтобы не напоминать о своём присутствии, вдруг выгонят? На крыше свежо и тихо, а лунные дорожки напоминают дольки яблока или лимона. — Весна прошла, — задумчиво сообщает Кошка, смотрит перед собой. — Я, получается, забрала её у всего мира — себе? Вопрос этот остаётся без ответа, хотя Весне и хочется ответить: — Да. Да, забрала, потому что я отдалась тебе вся без остатка, до видимого только слепому глазу душевного дна. А ведь оно у меня есть, это дно, моя ограниченность. Потому что люди несовершенны. И когда я достигаю дна, то понимаю, что сильнее не могу никакую эмоцию почувствовать, и она кажется мне даже более блеклой и мелкой, чем когда я была в середине этой чёрно-синей толщи воды или чуть ниже. Тогда до дна ещё оставалось пространство – и пространство ощущалось бесконечно тянущимся, казалось, спускаться можно очень долго, а чувствовать – очень ярко. Но именно на дне приходит чувство настоящее, такое, каким я его понимаю. Скворцова несовершенна. А Весна — может и нет. В конце концов, Кошка всегда говорила, что ненавидит Скворцову. Но не Её. Когда они вместе гуляют по двору-саду кошкиной дачи, то путаются в зелёной траве, прячутся под тенями от полуденной бесконечности. Весна целует Рыжую Кошку в кончик носа, очерчивает хрупкими пальцами веснушки на бледных щеках. В такие моменты Кошка становится уязвимой и мягкой, откликается на каждое касание и улыбается так, как не улыбается в другие моменты, когда Весне выпадает возможность на неё смотреть. Кошка льнёт к руке, как бездомная; щурит слепой глаз и улыбается совсем-совсем хитро. Думает — любовь-ненависть, получается? И почему-то мысль эта отдаётся нерушимым спокойствием в груди, и все прошлые занозы обращаются воспоминаниями, самыми разными стёклышками цветного калейдоскопа, а чувство преломляется, как острый свет. И тогда кажется, что она простила. И тогда кажется, что она, отпугнутая старой травмой, отскочившая в подворотню и оттуда же вернувшаяся, уже умеет любить.