Стачивая угли

      — Малыши уложены, папуля, — бархатисто прошептал Билли. И Стив улыбнулся, предугадывая щипок под грудь. По-другому ответить не мог. Нельзя. Да и малыши были уложены с боем.       Стив до последнего бодрился. Идея-то его.       На самом деле в черновике не было написано «семейный отдых». Зачем вообще Стиву Харрингтону черновик? У него голова есть, это более чем достаточно. Худшее начиналось тогда, когда этой головой приходилось думать.       Его корёбило каждый раз, когда он пытался осмыслить произошедшее. Вообще всё за эти три неполных года. Хотя компания вела себя не вполне расстроенно, даже можно сказать особенно никак, Стив считал, что для них минувшее – удар бóльший. Они просто пока не понимают. Не могут понять. ‘’Головастики,’’ – называл их про себя Харрингтон. Вроде головастые, а вроде козявки с хвостиком.       Нельзя сказать, в какой момент они перестали быть поводом и стали одной из причин для вылазки. Второй причиной, если быть точным.       Первой в списке по спасению была эта бедовая голова, раскинувшаяся чьём-то пыльном одеяле у костра.       — Твой любимчик проссыт здесь каждый угол, — сообщил Билли, вытягивая ноги.       — Он метит территорию из-за чьей-то страшилки.       — Какие мы нежные.       Спасибо, что никто не начал заикаться. Справедливости ради, он бы простил Билли, даже если б он притащил этих клятых тёмных наблюдателей, чтоб побыстрее растолкать молодняк по палаткам. Это была одна из тех мелочей, с которой примириться было легче лёгкого. В конце-концов, он уже успел попотеть.       За исполнение Стив присудил себе «А+», потому что считал, что исполнение – это такая часть между замыслом и моментом, когда разобьется лагерь в лесу. Все его усилия свелись к тому, чтобы пасть на ковер:        сначала в доме Уиллеров, потому что «без Байерсов Хоукинс совсем не тот»;        затем в доме Синклеров, ведь всем нужен глоток свежего воздуха в череде безумных дней;        после он подкупил Робин, согласившись испечь кексы на виду у её предков, а за ней и миссис Хендерсон (последнюю равно очаровали и кексы, и глаза, полные желания помочь Дасти-бану).       Перед ним оставалась последняя дверь, и где-то между почек засвербило что-то – приглушенное эхо того,что могло бы быть. Этот ковёр был наполовину из щетины, наполовину из ржавых гвоздей. Стелиться перед Нилом было так сильно можно, что нельзя. Здесь не просто какой-то важнецкий экзамен – к этой задачке прилагался миллиард звездочек, от которого каждый нолик стальным обручем сковывал Стива. Он чувствовал себя котёночком, идущим к конуре огромной злобной бульдожки, и хуже всего было сознавать, что в случае чего загрызут другого.       Восхищать выдающимся умом в план не входило; не потому что Стив не из хвастливых, вовсе нет. Мысль украсть Билли под носом у остальных, особенно у его отца, «для кемпинга» да ещё «ради детей» да и к тому же «с другими старшими» с каждым шагом казалась всё менее и менее гениальной. Когда он посмотрел в глаза Нилу, то она перешла в категорию фантастики.       Стив думал, что репутация Нэнси вывезет. Что каждый недомерочек встанет гирей на его чашу в весах. Что он одет достаточно неброско, что звучит не развязно, но и не слишком вкрадчиво, чтоб это не казалось лестью. На языке уже вертелось «сэр, у меня есть девушка, и она женщина, сэр» и даже «сэр, я вашего сына вижу впервые в жизни, сэр».       И, наверное, если б пульс не подскочил до девяноста, Иисус бы над Стивом не смилостивился. Всё, что сказал – как в тумане. Всё, что не в тумане – как у Билли с лица исчез ужас.       "Мы, пара девчат, мелюзга," – с таким уговором Стив появился у того под окном накануне. Тот читал мысли: главным здесь была вовсе не дружба. Палатка, ночь – вот, что было зашифровано. Билли изображал небрежность порядком пару дней, чтоб потом за одни сутки так прокапать Макс мозг, что та согласилась пойти (Стив не мог ручаться, что тот не угрожал сломать ей доску), запастись снеками если не на группку детей, но на целую ораву голодных чудищ и набраться смелости сказать отцу. Он, конечно, не планировал восхищать сноровкой и щедростью. Но Стив был впечатлен.       Ещë бы.       На руку было заткнуть надоедливые моськи чем-то легким, когда выяснилось, что один спальный мешок «забылся, а не кто-то его забыл», у кого-то на палатке отвалилась заплатка. Ну и в целом. Приятно, что Билли увлекся.       Стива цепляли эти мелочи. Прямо-таки трогали. И другие, к несчастью, тоже.       — Слушай, я не хотел, чтоб это выглядело так, как выглядело.       Для справки, он скорее не сожалел, что рядом была Нэнси, понятно?       Не она и дети бы легли спать неприлично поздно. Не она и, наверное, тучи не прошли бы мимо их лагеря. Тут Стив, конечно, напридумывал, но его фантазия по крайней мере была адекватной – Робин представляла, что именно из-за Нэнси всякие изнаночные твари обходили их стороной. Лучше и одновременно хуже всего было то, что если б не Нэнси, он бы не оказался в одной палатке с Билли.       У кое-кого на этот счет было другое мнение. Он, конечно, не показывал ей зубки открыто, при детях. Но у него был план, и он его придерживался. Нет, по правде, это не план, это целая стратегия. Билли пушил хвост, как никогда раньше. Где была Нэнси – там уже вертелся и он; что делала Нэнси, Билли делал больше и лучше (по крайней мере, делал такой вид). Ни с одной девушкой он не был так обходителен. У Майка сложилось впечатление, что Харгроув клеится к его сестре. Макс тоже волновалась. Но она-то сразу раскусила эту «заботу». Смешно. В еë взгляде, что проходил сквозь Нэнси, была просьба. Дать ему отпор. Показать, что он не главный. Стив тоже направлял к ней немые мольбы: «ничего с ним, бога ради, не делай».       И пока им везло; ему везло. Казалось, Билли догадывался, о чем все думают. Собственно, так казалось только Стиву, потому что только он знал, что никакого перегиба не будет. Не сейчас и потом никогда тоже.       Пустая провокация. Блеф.       Как мрак вокруг, обещающий и только лишь, угрожающий по сути ничем, а по ощущениям.... Стив не скажет никому, но он замечал, что темнеет раньше обычного. Солнце исчезает не по-летнему быстро, и дует неприветливо. Одно исключение: запах несвежей плоти ему правда чудится. Это нормально, скоро выветрится – и каждый уголок снова отзовётся чем-то хоукинским.       Нужно просто начать с малого. Через сон и ещë пару часов, если никто не взорвётся, эту поездку можно будет честно назвать удачной. А потом и предки уедут. И изворачиваться будет не нужно. И будет легче.       Только это не давало Стиву скатится в неприкрытый нервоз. Светлые времена ещë обязательно наступят.       Обязательно.       Робин говорила, что он строит воздушные замки. Наверное, про новую девушку мечты она бы тоже так воображала, если б после прихода на четвертое июля поняла бы, осознала бы целиком, какая хренотень хотела пустить их на фарш. А она сделала бы это, если б не бесхозный (всё ещё Хопперский или теперь Байерсовский?) несчастный ребенок, взявшийся не пойми откуда и переживший бог весть что.       Стив не подавал виду. Всë хорошо. Правильно сказать, всë будет хорошее. Для того, чтобы говорить «лучше» надо быть или безумцем, или наглецом.       Кстати, о наглых.       — Есть шансы продавить тебя на что-нибудь сейчас, как думаешь?       Уж что-что, а улыбка Билли – последнее, что уничтожил Старкорт-молл. Против той был только один приём: в одной седой ниточке в завитке, чью неудачливую близняшку Харгроув недавно вырвал, чуть заметив.       — Смотря чего ты хочешь.       — Это очевидно. Полляма зеленых, автограф Мастейна и кеглю темного нефильтрованного.       — И это ты называешь «очевидным»? Ни слова о Калифорнии, я в шоке.       — Рановато ты ядом начал плеваться.       — О, какие мы нежные...       Его не красила синяя тень. Ему вообще в темноте не шло находится.       Стив не мог не смотреть ему в глаза – иначе его голова неуклонно опускалась и казалось, что он смотрит туда, под ребра. По странному рельефу корсета под майкой. Билли всë чувствовал, и оттого становился всë смурнее.        Будто и без того не хватало причин.       Он таял. В плохом смысле: растекался, терял в прочности. Ему не хотелось этого, но сил сопротивляться было ничтожно мало. И тут хоть снимай с него куртку, хоть поправляй дальше – всё одно. Вряд ли морозы, подступающие к Хоукинсу, спасут положение.       Стив проверил каждое место на щеках и немного на шее, чтоб вызвать мурашки. У него не было холодных слов, чтобы то исправить; а у другого – желания такое выслушать.       Билли позволял. Просто, молча. Даже не глядя.       Можно было положить голову ему на плечо, он заметит лишь, когда чужие волосы защекочут нос. Стив так и сделал. Можно было пролезть пальцами в его тёплую – тёплую! – ладонь и отделаться несильным врезанием короткостриженных ногтей на тыльной стороне. Никаких педиков, ничего бабского. Просто Билли со Стивом, просто Стив с Билли. И целая ночь караула лагеря.       Он старался прислушиваться не к чужому дыханию, не к потрескивающему костерку. Старая-добрая булава под боком. Что-то рыскает в округе, к свету не подступает, остерегается – дай бог, медведь. Не тот, который был у Барб, но может быть тот, что добрёл сюда от озера Тахо, например. И вместе с пальцами шиворот кофты прощупывает нечто, а не некто. Стив как никогда ещё ощущал, что в мозгу у него ровно два полушария, как и говорил Дастин: правое коряво дорисовывало в сумерках сущность зловещную, смутную (буквально нечёткую) угрозу, а левое… рисовать вроде не умело.       Несложно догадаться, что для кое-кого всё представлялось более прозаично. Стив узнал, что значит это слово после отказа от Блумингтонского.       — Увидят, — перехватывая его руку прямо у своей ширинки, осёк Стив, на что ему фыркнули.       Он бы сам себе фыркнул. Останавливали две вещи – и приличием или моралью не была ни одна, ни другая. Во-первых, его парня могло распополамить в районе брюха от любого лишнего движения. Во-вторых, они были отличной жертвой для какого-нибудь монстра. И подростки, и без свидетелей, и даже – святые угодники – в шаге от безбожного, преступного, короче говоря очень нехорошего траха. Бинго.       — Кто? — с вызовом заупрямился Билли. — Девчонка, которой плевать на члены, или та, которой плевать конкретно на твой? Все спят уже.       — Пошел ты.       И отпрянул разочарованно. Будто конфеты не додали. А ещё его капризным называл, гад!       — Мог бы тогда и Карен позвать.       — Карен? — повторил он, будто впервые слышал это имя.       — Кому-то Карен, а кому-то миссис Уиллер.       Шестерёнки в голове загудели, того и гляди пар из ушей повалит. Харрингтон не стал заделывать дыру меж ними, нет – это подвиг был для другого парня. ‘’Решил на понт взять… Ну-ну. Плавали, знаем,’’ – сказал себе Стив. Он зацепил его взгляд только со второй попытки. И опять. Как разнополюсные магниты.       Что ж, это был предсказуемый виток развития. Протоптанный, если не считать ревностные нотки. Каждый раз Стив, хоть и включал соображалку, чувствовал себя самым большим обломщиком на свете. У него тогда (и сейчас включительно) пересыхало во рту и становилось неловко, будто он мог видеть себя со стороны. С каждым разом он слышал в его тоне всё больше беспечности и всё меньше реального желания. Успокаивало и пугало одинаково.       Такое случается. Такое должно случится. У него самого такое почти случилось, не с неугомонным членом, конечно. Жизнь стала проще, когда на голове вместо короны оказалась липа, вместо порицания – липейшая липа, вместо обожания тоже липа. Было одно, что оказалось липой для него неожиданно. Почти неожиданно… Почти неприятно.       Но Стив не был настолько туп, чтоб заморачиваться таким, и уж тем более не считал Билли настолько тупым, чтоб расстаться из-за отказа в этом. Разумеется, не был.       Ветер освистывал каждую подкинутую хворостинку, насылая в сторону Стива искрящиеся проклятия. Дым приятно щекотал нос, хоть глаза и моросили.       На часы не глядел – он привык уже, что с каждым разом стрелка крутится медленнее и медленнее. С одной стороны и черт бы. Он хотел, чтобы каждая такая секунда, как сейчас, длилась долго. Непомерно долго, чтоб момент, когда он скажет, что всё кончено, не наступал. С другой стороны сущие мелочи. Типа холода. И кончающихся джерков.       Не повезёт демогоргону, который придёт за жрачкой.       — Я прикалывался. Насчёт миссис Уиллер. Но вот Теда можно было и пригласить.       Может, со сверхсилой он и телепатии научился?       Но тогда он бы быстро смекнул, что шутка не зашла. Что дело вообще не в шутке. И всё остальное… Стив из упрямства не поворачивался. Даже когда его тронули ещё одним щипком. Даже когда нарочито заманчиво захрустели пакетом с остатками мяса. И даже когда навалились на плечо, он не шелохнулся.       — Лукас хочет в Тигры, — буднично доложил он.       Потому что щекотание подбородка усишками уже нечестно.       — Собрался натаскивать? Ох, я бы поглядел на это.       — Ему не нравится баскетбол. В смысле, он не ненавидит, всё не так; он просто... Они все тащатся по этой дремучей настолке. А это – небо и земля просто.       — Может, он перерос эту фигню.       — И я верю, что он может втянуться, но...       Не то слово. Совсем не то. У «вписаться» не было голоса. Потому что Стив уже навписывался с не той компашкой. Потому что Билли уже вписывали с бейсболом, со всем, от чего за милю прёт мужиком.       Это было не нужно, серьёзно.       — Я мог бы спугнуть его, — легко предложил Харгроув, будто не собирался в случае чего устрашать пацана по-настоящему. Чем-то тяжёлым, острым и оглушительным (нужное подчеркнуть).       — Он смекнëт. Если только я не буду его подталкивать, — вывел Стив, сам не ожидавший, во что сложится его новая задумка.       — А ты не будешь выглядеть, как злодей? Схемка жуткая.       — Ты хотел сказать «мудак», а не «злодей».       Ухмылку он ощутил кожей. А крыть нечем – Харрингтон улыбался вяло. Стиву казалось, так бы поступил Бен Кеноби, хороший парень. Точно не тот тёмный Ведронавт. Что с того, что саботаж? Может, тогда бы была и трава зеленее, и небо ярче. Себе он такого желал. Был бы сейчас Стив Никаким, Стив Ничто, круглый профан и не притворялся бы даже… но зато счастливым бы был. Правда же?       — Да, возможно, — сказал Стив сам себе.       Мошка впилась где-то за ухом, и он отдёрнулся.       — Я бы переживал за Зубафтика, — зевнул Билли, усаживаясь поудобнее. — Не нравится мне этот торч.       — Не «трушный»? — иронизировал, потому лишь что как-то скучно становилось.       — Дилеры с детьми не водятся. Этот может мелкому загнать чего. А тебе потом разбираться. И мамке его. И копам.       — Опять мамки, да что ж такое…       Когда Билли хохотал, что-то тонюсенькое в Стиве сжималось до атома. Когда он правда смеялся, а не трясся от злости, сквозь зубы испуская пробирающие до мурашек звуки. Тогда же Харрингтон сам себе удивлялся: как мало нужно, чтобы самый бешеный бычара в округе показался ему милейшим бычком на свете.       Он посмотрел на Билли.       Не на профиль, не на настрой. На Билли Харгроува. Которого он выбрал через разбитые губы и сломанные носы, сквозь толстую ороговевшую шкуру, пройдя за ним такой кошмар, что пронизывал каждый нерв, каждое воспоминание, и кажется сосущее последние силы беспокойство, которому уже конца не будет. Ничего вопреки. Стив чувствовал, что обречен это чувствовать. Именно к нему.       У Стива болело в том же месте, куда вгрызались клювастые щупальца, где Нил оставил последнюю вмятину. С его животом всё было в порядке (он отдал бы половину, чтоб оставшаяся переняла хоть немного его участи).       И мучило не то, что из всех людей это Билли. Дело было и близко не в Билли. Стив не мог объяснить даже себе, что не так. Так раньше просто не бывало. Да и где это видано, чтоб глядя на самого особенного человека на свете, думать что именно в нём так тянет?       Думать, а не тянутся.       — Ты любишь меня? — с долгим затишьем между «ты» и «любишь» произнёс он негромко, будто не рассчитывая на ответ.       — Ну-ка повтори.       Стив попался в ловушку, когда Билли поднял глаза.       — Серьёзно?       Таким реагируют не нелепость. На дурость. На тупость.       Стив вздёрнул брови, поспешил отбрехаться всем существом, на ум как на зло не шло никакого оправдания и вот уже он выдаёт звук перегретой машины, как вдруг услышал:       — Стëкла Уиллеров до сих пор в порядке, только потому что ты, бедолага, уважаешь еë. Плевать, сколько лишних дырок во мне появилось бы. Я знаю, что кое-кто и за малюсенькую жвачку в волосах выел бы мне мозг. Не буквально.       Конечно, он не мог не издеваться. Это был не он (как ни ужасно это не звучит); у Стива теперь на такие вещи. Но суть не в этом. Харрингтон не помнил, когда прежде видел его лицо таким ясным.       Билли, кажется, говорил так о доме, в Сан-Диего.       — Я ещё дышу благодаря тебе. Я терплю весь этот мега заворот кишок, только потому что знаю как. С кем. Я остаюсь здесь по самой важной причине во всей Индиане. Сердобольный мой дегенератик.       — Ох... Никаких соплей. Я б просто за уши тебя оттаскал.       — Ну как же.       — Да вот так же!       Блеск в глазах не мерещился. Невозможно. Не когда внутри так бессмысленно теплеет и светится, как дурацкая елочная игрушка. Не когда костёр того и гляди станет горой рыжих пятен.       Ночи не было видно края. И стоило бы поторопиться раздуть очажок.       И они сделают это.       Обязательно.       Конечно они это сделают.