Le destin n'est pas inférieur à l'amour

Джисон находился в палате один с момента, как только поступил в больницу, изнурённый желанием продолжать дышать. Одинокий, лишённый разговоров с соратниками, не понятно по какой причине, ведь в чём же заключалась проблема подселить новенького? Или же перевести старенького, с которым можно будет хоть словечко перекинуть. Хан рисковал жизнью, выходя за пределы больницы, скрываясь за широкой толстовкой и накинутым капюшоном на голову. Он не знал, когда умрёт. Может через минуту, час, неделю. Неизведанность бросалась приступами, начинающейся депрессией и пищанием красной кнопки палаты. — Привет, я Феликс. Твой новый сосед. — протянутая рука отдалась румянцем на кончиках ушей. — Рад знакомству. Джисон. — легонько пожимает, усадившись в позу лотоса и наблюдая за новым другом. Губы обсохли от ожидания, поэтому Хан достаёт кончик языка и проходится по ним, смыкая и впитывая. Про видимое нахождение гигиеничной помады в недрах собственной тумбы он не вспоминает, как и предыдущие мысли про сожителя. Джисон представлял его немного иначе: укороченные волосы в стиле стрижки ёжика, замученное лицо в постоянных передвижениях по кабинетам, сине-фиолетовые впадины под нижними веками, похуже Марианской впадины, никак не заинтересованным в общении. — Тебя когда выпишут? — Даже не знаю, если честно. Пока под присмотром врачей нахожусь. — Что-то серьёзное? — раскладывает средства гигиены в тумбочку, попутно разглядывая место спальни. Джисон отрицательно машет головой, заметно приутихнув на вопросе. Ответ должен был звучать иначе, но разве стоит направо и налево разбрасываться состоянием здоровья? Человек пройдёт мимо умирающего от засухи цветка, гниющего в холодных объятиях грунта. На удивление они сближаются за считанные дни, пропитав комнату звучным смехом и красивыми улыбками, проявляющихся при воссоединении двоих. Они разговаривают на темы табу, помечая галочкой в уме ситуации, в которых следует умолчать, чем приводить в гнев собеседника. Джисон бронирует волосы Феликса, зачастую затягивая носом наркотический аромат шампуня, расчёсывая между пальцев выбившиеся из строя прядки. Второй не оказывает сопротивление, доверившись чужому мышлению. Он бы и не отверг, твёрдая ладонь так идеально сочеталась с ласковой кожей массирующими движениями, что Ли не задумывался: «А не кот ли я случаем?» — Хани, я пришёл с процедуры, доктор сказал, что иду на поправку, потихоньку, но верно. — отсалютовал пальцами, прыгая на кровать к тому. Феликс стал тем, с кем не страшно и не обидно было проводить последние часы жизни. Джисон отказывался воспринимать столь чистое сердце, охраняемое самим солнцем с неба. Не бывает таких людей, готовых утешить боль одним взором, когда вот только познакомились. В кольце рук проблемы криво отражаются визгом, сводя напряжённые брови к переносице и улетучиваясь северным сиянием. Оптимизм распирал косточки посаженными пионами, выходя за границы и распространяясь на других. — Посмотрим документалку о китах? Должно быть интересно. — сидя спиной к стенке, спрашивает Феликс, хлопая глазами для усиления эффекта. Заказы не имеют свойство повторяться, выдавая на запросы множество интересующих программных продуктов. Спонтанное предложение посмотреть интервью серийного убийцы плавно перетекает в мультфильм детства и наоборот. — Мог бы и не спрашивать, я «за». — тыкнул в ребро, чем вызвал смешок. — И не строй из себя невинную овечку, я знаю, какой ты на самом деле коварный. Клацанье клавиш ноутбука раздаётся как-то громко, травмируя барабанные перепонки до головокружения. Оба сидят, увлечённые рассказами о больших рыбах в океанах, бегая глазами от субтитров к экрану. Заштопанные темнотой посиделки приелись языком к нёбу, стоя на репите изо дня в день. С 18:00 и могло достигать утренней зари, чья хитрость слепит яркими лучами друга — красный диск пробуждения. Порядком слипшиеся глаза кричали про сбой режима нормального человека, так хорошо игнорируемые обладателями. Синий кит вне стаи блуждает по раздорам водяного бассейна, его мелодия чрезвычайно налита до краёв поломанной душою. Она не схожа с теми, что раздаются в семье: подбита молотком, вколачивающим обезболивающие гвозди, лишённая прямых линий, с асимметричными пробоями на углах, окрашенная в цвет пепла, который подавно развеяли на холме. Мощный хвост отбивает хищных преследователей полакомиться громадной тушкой, направление пути всё ниже и ниже. Туманность вокруг него наводит тревожность до дрожи голеностопов, охватывая бёдра. В безобразии неприступной обороны скрывается морская гадость, поглощающая разум на расстоянии затонувшего Титаника от морщинистой поверхности. Совсем обездоленный посторонним вмешательством сородичей, пахнущих омерзением отказа заводить семью. Он противоречиво взмахивает хвостом, слегка расстроенный односторонним развитием китов по другую сторону вод. Внимание, уделённое монотонному рассказчику, переквалифицируются на убаюканное комфортом сопение под боком. Джисон поднимает уголки губ в слабой улыбке, почти не дыша нажимая на «стоп» и откладывая ноутбук в сторону. Поза неудачна для полноценного сна, поэтому медового цвета руки подгибают за спину блондина, перетаскивая на подушку и укрывая махровым одеялом. Хан не забывает добавить главный элемент — игрушку, что Феликс загребает перед тем, как умиротворённо постучаться в двери царства Морфея. Медвежонок с неуклюжим цилиндром на одно ухо достался от покойной бабушки, Ли ощущает её присутствие, шепча «спокойной ночи». Тревожить сон Джисон не стал, минуя пост со спящими медсёстрами и отворяя металлическую дверь чёрного выхода. Он сидит на лавочке, накрывающейся кромками пушистых зелёных друзей, пока несильный ветер гуляет по улочкам, задувая под пижамные штаны. Певчие соловьи удобно устроились в дуплах, открывая дорогу кратковременным ухам сов — не спящих существ. В последнее время Хан перестал спать вовсе, наблюдая за равномерным дыханием соседа и вслушиваясь в жужжание жёлтой лампочки, освещаемой страницы книг. Сегодня Луна особо непривычна предусмотрительным астрономам: разодета свечением до горизонта, откуда солнце посылает первые лучи, расширенная в размерах.. Удивительна. Идея застолбить в моменте нечто сокровенное подползает по ножкам лавочки незаметно, лодыжки окутав мурашками. Хан тянется в карман мастерки, раздасованно выдыхая воздух из лёгких, понимая, что кроме крошек мучного там не затесался мобильный. Он сидит до тех пор, пока охранники не поднимутся осматривать выходящие дворы, будто галантусы после сражения с увесистым снегом. Они пробиваются сквозь белую плёнку, подзывая друзей. Число преобладает большим, ноги в больничных тапочках передвигаются бесшумно, достигнув цели у чужой кровати. Джисон подавляет смешок, прикрыв рот рукой, а затем и подушкой. Увиденное разжигает костёр, заставляя полыхать высокими огнями и согревая изнутри. Ангел.. Феликс забрал одеяло, умастив его меж ног, и пускал тонкие нити слюней на подушку. В радужках проскальзывает Купидон, целящийся из лука любовной стрелой, что вонзается глубоко, намертво врастая в сердце. Сероволосый ненавидел влюбляться, потому что все его попытки отчеканиваются отказом и насмешками. Потому что в его доме нет любви, она фальшиво обмазана обещаниями поддерживать моральный сгусток, растущий не по дням, а по часам. — Джисон? Ты почему не спишь.. Сонный голос с хрипотцой выводит из раздумий, Хан мнёт подушку локтями, расположившейся на коленях, поразмыслив над конечным ответом. — Я просто встал раньше. Проверив время на телефоне друга в открытом доступе, Ли хмурится пуще прежнего, вскинув бровь. Промеж кроватей ровно четыре шага, мысли порою громче всяких слов, вылетающих из уст. Джисон покрывается холодным потом под настойчивый взгляд, сжимая пальцами наволочку. Слюна застревает посередине горла, делая остановку и принуждая дёргаться кадык, который некстати замечает лежащий. — Ты врёшь. — дротиком дартса подворачивает гордость за неправду. — Я.. Не.. — слова тягуче дерут глотку, Джисон ощущает себя немым, когда оттуда слышен только хрип. Усиленный сознанием топот босых ног впечатывается в ушную раковину, замыливая проходимость звука. Хан теряется, с удивлённым лицом наблюдая, как Феликс останавливается в дюймах от столкновение носами. Грудь часто вздымается и опускается, зубы затаскивают нижнюю губу, истрепывая данной властью. Такого рода близость подобна свёртыванию крови и появлению инфаркта, обдуваемая горячим дыханием блондина. В тотчас же хочется соскочить с постели и убежать в непонятных направлениях, провоцируя отрыв тромба и быструю смерть. Но тело приковано очами напротив, в них не виднеется ненависть, нет места там и злости, крохотными пальчиками держится за дверной проём беспокойство, скапливая влагу в уголках. — Прекрати, меня раздражают твои ходы надурить. Джисон ударяется о скалы пронизывающим голосом до скручивания внутренних органов, разомкнув губы, сразу же поджав. Он не слушается Ли, однако ощущает себя в замкнутом круге, охраняемый самой тяжёлой артиллерией. — Джисон. — тон снижается на ещё одну единицу. Хан метается из крайности в крайность, обрабатывая последующие предложения на языке, тщательно смакуя и выкручивая их во всевозможных случаях. У него пылают щёки, Феликс продолжает держать короткую дистанцию, от которой дурманяще ведёт голову по ориентированию в необдуманном. Рука перемещается на щёку блондина, сопроводив кратким поглаживанием большого. Ли ничего не успевает предпринять, как налитые бурлящей кровью губы накрывают собственные. Они шероховатые из-за частых укусов и забывчивости про гигиеничку, тем не менее пухлые с привкусом яблочного сока, выпитого до вызволения из сна собеседника. Никто из них не двигается, давая каше перевариваться в нужной мере, расставляя по полочкам совершённое. Первым отстраняется Хан, шокированный тем, что сделал секундой ранее. — Извини, мне стоило спрос— — Ты можешь повторить это ещё раз? — полушёпотом произносит на одном выдохе, сглатывая нервный комок. Ошпаренный молниеносным заявлением, сероволосый неуверенно кивает, вновь касаясь чужих. Только заместо остолбеневших он пытается двигать аккуратно, перехватывая нижнюю, переходя на верхнюю, проворачивая филигранно, боясь спугнуть. Целовать Феликса также приятно, как родиться с золотой ложкой во рту, когда вокруг тебя все носятся, и ты ни в чём не нуждаешься. — Не думал, что будет.. — заметно подрагивает ресницами, облизываясь. — Будет настолько утягивающе и сладко.. — Означает ли.. — дальше слова встают поперек, ожидая ответа от блондина. — Да. Чёрт возьми, Джи, ты думаешь, что я просто так попросил повторить? Ты такой.. такой.. — Дурной? Ли с фантомным недовольством качает головой, оказываясь прижатым щекой к грудной клетке второго, обхватывая на уровне талии. Он слышит учащённое сердцебиение, прямо отзывающееся к нему в ухо, не сдерживая улыбку. — Мой. *** — Ты почему не спишь? Джисон слышит нотки удивления, не понимая, что такого плохого в бодрствовании солнечным днём. Он опускает корешок книги, усевшись повыше, и поёрзав бёдрами по простыне. — Потому что сейчас не ночь? — Нет, Джисон, почему ты не дрыхнешь без задних ног? — взгляд становится мрачнее, холодок попадает через ноздри. — Ты пил сегодня витамины? — Конечно, это обязательная процедура. — Я подсыпал снотворное в стакан с водой рядом с таблетками. Хан застывает керамической статуей, механизмы, работающие изнутри, затихли серой мышью, попавшейся в мышеловку за лакомый кусочек молочного сыра. Он прокручивает воспоминания, где завёрнутые в два слоя бумажных салфеток таблетки летят в мусорное ведро. Его пробивает на пот, тремор рук значительно уменьшает трудоспособность, приковывая внимание Феликса. Блондин садится на край около, тараторя, как конвейер загруженного дня в эпицентре города, подкрашенный переливающейся в градиенте вывеской. Слёзы сами по себе накатываются смерчем, разливаясь горными речками по щекам. Джисон размытым взглядом смотрит на Ли, пытаясь унять внутренний ураган. — Прости.. Я.. Прости.. Прости.. Сероволосый продолжает произносить нечленораздельно слово, смешивая его в потоке с солёными на вкус слезами. Он чувствует укол вины с размером в космический корабль за расторжение контакта с таблетками, за ложь, сказанную любимому человеку, за детское поведение. Сердце отзывается обрывком непонятных звуков, а организм в свою очередь просто-напросто не выдерживает вагон всплеска эмоций и отрубается прямо на руках возлюбленного. — Зачем ты мне нужен? Врать будешь другим. Феликс смотрит на него свысока, не скрывая на лбу явное презрение, облитое попытками защитить доверие. Аналогия с матерью невольно пляшет перед глазами, взмахом ремня проезжаясь по лопаткам сына, удваиваясь на щиколотках. — Я считал, что у нас нет от друг друга секретов. А ты поступил, как последняя шавка на районе, бьющаяся насмерть за прогнившую кость. Ты меня разочаровал. — Ликси, пожалуйста, выслушай меня. Умоляю. — И снова мне повесишь лапшу на уши? Спасибо, откажусь от столь великого дела. Меня не интересуют обманщики. Феликс разворачивается спиной, уходя в противоположном направлении, постепенно исчезая из поля зрения насовсем. Паника бьёт по всем фронтам, поэтому Хан приземляется на кафель, кулаками ударяя, о чём сразу жалеет, зашипев от боли. Но эта боль не сравнится с душевной: намного свирепее, продолжительной верёвкой обхватывая у горла, вынуждая хрипеть в безмолвной неудачи. Джисон принимает сидячее положение, пыльное чувство вещи оставляет дымку оцепенения. Он судорожно трогает шею, убедившись в отсутствии сжимающейся петли. Количество воздуха в лёгких нормализуется, попадая даже в чуть большем размере, чем положено. С загруженной головой бродить крайне опасно, но кто такой Джисон, чтобы соблюдать нормы. Он ватными ногами волочится по этажам корпуса в надежде увидеть Феликса, прижаться крепко-крепко и больше не отпускать. Вдохнуть полюбившийся запах лаванды и корицы, пересчитать веснушки поцелуями и закрыться в их палате, с ногами залезая на заправленную койку, включив на задний фон разоблачение мрачных тайн. Обмениваться любезностями и смущёнными взглядами, вжимать до хруста в позвонках и целовать губы-сердечко. Привычный день влюблённых. Атмосфера пепельных стен сужает, подкашивая шаги и прибортируя руки к груди в тяжёлом дыхании. — Вот ты где! Феликс запыхавшийся, останавливается и облокачивается кистями на коленные чашечки, переводя дух. Он поднимает голову на повернувшегося Джисона и одаряет грустной улыбкой, считая себя виновником плохого самочувствия второго. Держать рот на замке — до сих пор пользуется популярностью, только не в этот раз. Блондин выпрямляется, почёсывая затылок и придумывая, как дальше направить в правильное русло разговор, чтобы он не вылился в ссору или повторный обморок. Тогда он не на шутку испугался, сломя голову пролетая кабинеты, взыскивая медсестру. — Я не долж— Его прерывает заточение в обруче медовых рук, стискивающих по шкале средней силы. Он улавливает мелкую дрожь, сравнимую с осиновым листом, кусая нижнюю губу до крови. Джисоновы зубы почему-то вдруг застучали то ли от долгой разлуки, то ли от холода, наскрипывая симфонию. — Я люблю тебя. Я люблю тебя больше, чем свою жизнь. — впивается острым ножом в желудок и прокручивается по часовой стрелке. Страх потерять повторно близкого человека выплёскивает кислоту, изуродовав людской облик, выжигая пламенной кочергой пятна прошлого. Пьяный в хлам отец заглядывает в дневник старшего брата, ораторствуя железобетонным голосом и таская за волосы. Он швырнёт его в стену, не предугадывая последствий, не слыша сирену скорой помощи. Джисон сильнее сжимает лёгкую толстовку возлюбленного, уткнувшись лбом в плечо, в прочем тоже заполненное веснушками, расцелованные одним из вечерних выходных. Аромат лаванды заполняет лёгкие, приевшийся рецепторам, успокаивающий тирады. — Je t'aime aussi, мой маленький бельчонок. — Je t'aime toujours plus. — О.. — выдаёт из себя блондин, удивлённый знанием французского языка. — Ты не говорил, что изучаешь. — Изучал, кое-какие осколки осели в памяти. — хихикнул, оставив невинный поцелуй в области шеи. *** — Как думаешь, нам влетит, когда вернёмся? — Абсолютно точно, дружище. — завидев надувшиеся щёки в обиде, исправляется. — Котёнок. Волосы будто проживают в отдельной вселенной, резвясь на пару с тёплыми струями попутного ветра, разлетаясь вокруг. Многолетняя узкая дорожка, заросшая кудрявой травушкой, углублённая заглохшими колеями, вела парней прямиком к лугу. Место действительно сказочное, находясь в центре полевых цветов, машинально проникаешь в Нарнию через шкаф. Джисон устремляет взгляд на небо, насчитывая перелётных птичек и напрягая фантазию, придаёт форму облакам. Далеко от больничного здания, препаратов и операционных — опасно, но романтично до алеющих скул. Хан подмечает боковым зрением чужое копошение в зелени, он оглядывается на Ли, и улыбка распространяется по лицу. Спустившийся с небес ангелочек, зацелованный солнцем, перекрещивает стебельки одуванчиков, высунув кончик языка и зажав меж губ. Последние лучи закатного диска блестят на коже, от теневого расположения, словно крылья рассеялись по земле позади Феликса, украшенные крошечными бутонами. Люди бы назвали моделью, разинув рот от красоты и кусая ногти, проговаривая действительность, схожей с заветным сном. Джисон не согласен. Она была лучше всякого сна. Феликс излучал свет, поставь тепловой сканер, и он с ног до головы покрытый оранжевым цветом. Хан осекается в вычислениях. Ли не являлся солнечным созданием, он и есть солнце. Маленькое, хрупкое на словах и лучезарное в гуще лесной баррикады, расталкивающее ветки кустарников, выводя из плена. Скоро его выпишут, освобождая от оков ежедневно посещать процедурный кабинет. Хан останется один. Снова. — Смотри! Разве не замечательно вышло? — Чудесно, котёнок. Ты мастер на все руки. Джисон присаживается вровень с Феликсом, чьи глаза искрят любовью, пока нежные руки поправляют на макушке венок. Живот крутит, переизбыток бабочек выпархивает наружу, поцелуем соединяя два сердца. Небывалая застенчивость берёт вверх, оставляя робкие, медлительно приторные движения, от которых лишаешься рассудка. Уединенные природой, милые в исполнении и скреплённые открытыми душами, они отдаются бегущим стрелкам по циферблату, сбрасывая со счётов покрывшееся синевой небосвод. *** — Завтра смотрим «Холодное сердце», не обговаривается. Будешь сопротивляться — укушу. — Так говоришь, будто я наотрез бросал твои желания в перемалывающую машину. Посмотрим. Посмотрим. Феликс под тяжёлой бронёй, готовой защитить в любой момент, его дыхательная система приостанавливает деятельность, испытывая жар струящийся джисоновыми руками. Живот заметно втягивается до остроты рёбер из-за круговых поглаживаний, пухлые губы оставляют след на затылке, склоняя закрыть глаза в удовлетворённым вздохе. Блондин весь из себя такой мягкий, плюшевый, и Хану хочется обнимать до конца своей жизни, пока смерть не разлучит. Ночь плавно опускается за горизонт, откуда уже виднеются просветы раннего рассвета, окрашивая бледно-жёлтыми мазками. Солнце, затеряв в небесных каравеллах стеснение, потянулось выше, раскрывая истинный облик, слепящий яркостью. Феликс сонно трёт глаза, постукивая зубами от стужи на уровне талии. Они уже не так плотно прилегали к телу, как перед сном, но мороз всё равно чувствовался. — Джисон.. — похлопывает тому по бедру, не слыша отдачи. — Джисон, ты чего такой холодный? Замёрз? Ли выпутывается из объятий и разворачивается к возлюбленному, широко раскрывая очи и становясь белоснежным листком бумаги. Они бегают по посиневшему бездыханному Джисону, глаза наполняются слезами, блондин пытается подавить искривленную улыбку в тревожности. Колющее беспокойство в груди запрещает пользоваться голосовыми связками, разражаясь громким дыханием. Напряжение в мышцах чуть ли не разрывает их, дерганье кадыка отзывается физической болью, сухость во рту не восполняется слюнями. Феликс трясёт головой, дрожащей рукой прикасаясь к сонной артерии сероволосого, почувствовав прямую полоску, закопанную в могиле. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Ли впопыхах спотыкается голеностопом о подножие койки, больно падая на пол и расшибая себе нос. Кровь течёт неостановочно, разукрашивая иссякшую радостью в пыли плитку. Сейчас не тот случай, когда можно остановиться и позаботиться. Ноги не подчиняются, при шаге склеиваясь тапочками к гладкой поверхности. Метры переходят в ползущие сантиметры, нуждающиеся в кислородном аппарате. Все вокруг теряло вес значимости, задымленной газовой плитой: плотно, удушающе. Феликс позволяет себе свернуться комочком, хватаясь за корни волос и оттягивая их, истошно крича. На звуки сбегается медицинский персонал, пытаясь образумить пациента, однако все тщетно. Ли, словно в наушниках, продолжает биться в истерике от утраты, отпинывая тех, кто касается. Он не хочет, он желает джисоновых прикосновений, пробить сквозь барабанные перепонки аристократический смех, над которыми они ещё больше заливались хохотом. Слова о любви тихим-тихим шепотом на совместной процедуре, пока врач занимается другими. Его глаза-бусинки, родная мушка на щеке, кучерявые волосы — всё это нужно Феликсу. И всё это недоступно. В записях отношений поставлена жирная точка, которую больше не перекроет никогда заглавная буква. «Au revoir mon petit écureuil souriant.»