На измор

В ушах звенело. Значит, все-таки его отбросило взрывом. Олег чувствовал, как по шее течет кровь. Мир вокруг яростно дергался, и пятна перед глазами никак не хотели исчезать. Олега охватила эйфория от ощущения, что он жив, он все-таки жив. И еще его охватил гнев. На Сережу. От Хольта он ожидал чего-то такого, пусть и не думал, что тот лично придет его убивать. А вот Сергей... Правая сторона головы пульсировала, боль отдавалась в глазах. Сотрясение, и хорошо бы не сильное. Олег почти инстинктивно подобрал пистолет. Обойму он всю разрядил в Хольта, но Олег не был бы Олегом, если бы у него не было запасной. Но запасную он тоже разрядил. Правда, ни Гром, ни Сережа об этом не знали. Олег взял пистолет и пошел смотреть, что там с этими двумя. Гром поднял на него опустошенный взгляд. Глаза блеснули золотистым, а, может, Олегу в контузии только почудилось. Гром неловко держал Сережу на руках, как ребенка. Только из ребенка не льется столько крови. Однажды Олег видел... Неважно. Кровь капала и капала, и Олегу казалось, что даже на фоне воплей мигалок и пищания экранов, он слышал стук капель по полу. Олег поднял пистолет. Даже если бы у него там были пули, чтобы он сделал? Пристрелил Грома? Добил Сережу? Гром скучающе приподнял бровь — мол, это все, что ты теперь можешь? Потом осторожно приподнял голову Сережи. - Думаю, спецназ уже летит сюда. Если поторопишься, можешь еще успеть его спасти. Если хочешь. Если я что-то понимаю — ему селезенку пробило, а не легкие. Ну или можем еще друг другу тут морды побить, пока он умирает. Олег застыл. Ему нравилась идея начистить Грому рожу. Ему даже нравилась идея начистить рожу Сереге вот за это все. Но ему не нравилась идея мертвого Сережи. - Он и правда болен. - Гром говорил словно сам себе. - Раздвоение личности. Психоз. Красного на смирительной рубашке становилось все больше. Олег не был уверен, что эта рубашка все еще вздымается. - Он просил за тебя, ты знаешь? Когда был в себе. Олег выругался, отпихнул Грома, схватил Сережу и потащил прочь из здания телеканала. План отхода вот у него был всегда. И обычно не один.

***

Когда ты мертв, жить становится проще. Границы, законность и прочие оковы послушных граждан страны становятся чем-то очень условным. Олег был давно мертв, а Отряд мертвецов очень, очень не любил тех, кто пытается сделать его членов еще более мертвыми, чем они уже есть. У Хольта, если он выживет, будут большие проблемы. Олег менял личности и личины с тем же спокойствием, с каким менял одежду, а умение маскироваться входило в то, что при вступлении в отряд тестируется первым. Уйти из города проблемы не составило — главное было вытащить Сережу. Пока Олег этим занимался, у него не было сил на какой-то анализ произошедшего: что произошло, почему, отчего, он просто дотащил сначала Серого до не очень легальной, но очень жадной команды костоправов, потом, когда селезенку удалили, а кровотечение остановили, с помощью уже поддельных документов перетащил его за границу. Камеры камерами, но просторы России слишком широки, чтобы натыкать их везде. Пока Олег Сережу спасал, его мысли были четкие и ясные — дальше спасения он не думал, но что теперь? Изначально план был смотаться с деньгами Хольта в закат, оставив Питер и растерзанного Грома. Но теперь Сережа был не в себе, Олег начал ставить под сомнения все свои жизненные решения, начиная с армии и заканчивая возвращением в Питер. В том смысле, он не жалел, что вернулся. Он жалел, что Сереже так толком и не помог, как оказалось. После первой операции Сережа приходил в себя тяжело — тело и разум были измотаны психушкой — и он долгое время был счастлив, что Олег все-таки жив (Олег этому тоже был рад) и что он больше не под крылышком Рубинштейна. Олегу наконец-то ярость на Грома перестала застилать глаза, и он стал задавать вопросы, и теперь ярость накрывала его уже исключительно из-за психиатра. Надо было все-таки на прощание и туда бомбу сунуть. Олег не винил Сережу, он винил себя. Ему было слишком стыдно, что он сразу не пришел Серому на помощь, что с Сережей вообще все это произошло, что он упускал не просто тревожные звоночки, а тревожный рев маяка в бурю. Ну и Олег признавал, что ему слишком нравилась идея обойти всех и заложить бомбы в самые популярные и утыканные камерами и ментами достопримечательности Питера. В этом был вызов и, как ни крути, некая безжалостная красота. Проверка его способностей. Возможность помочь Сереже. Возможность щелкнуть Хольта по носу. Но все пошло куда-то не туда, и теперь голова Олега постоянно болела, напоминая о чуть не снесшей ему ухо пуле, а тело ныло, напоминая, что даже бронежилет не защищает от выстрелов в упор полностью. Но хуже всего было то, что вопросы уже начал задавать Сережа. Сначала он был просто рад, что Птица больше не выедает ему ту часть мозга, которую не успел выесть Рубинштейн, но потом все поменялось. Олег умел лгать. Он умел врать как дышать. Умел притворяться и прикидываться. Но Сережа был единственным человеком, с которым Олег себе этого не позволял. И ему бы очень не хотелось позволять это себе теперь. Но Сережа смотрел на него теперь уже ясными глазами, стискивал уже не так сильно трясущиеся руки и спрашивал: - Что случилось, Олег? Где мы? Как мы тут оказались? Что с твоим ухом? Где Гром? Почему я на свободе? Олег понимал — еще чуть-чуть и Сережа перестанет спрашивать его и попытается разузнать сам. Ни телефона, ни ноута Олег ему не давал, но и держать Сережу постоянно в неведении не получится. Рано или поздно Сережа или что-то вспомнит, или надумает себе, и тогда... Олег решил рассказать все сам, кое-что опустив, а кое-что смягчив, но даже в таком варианте правда оказалась для Серого слишком тяжела. Он выслушал Олега молча, не перебивая, но смотрел так, что Олегу хотелось взорвать все вокруг, лишь бы это прекратилось. - Мало того, что я до этого успел натворить. Еще и это. Еще и тебя втянул. Лучше бы я умер. Лучше бы я умер тогда, с Громом. После этого Сережа больше ничего не спрашивал, а ушел в себя. Олег мог все списать на шок, психическую болезнь, травмы, боль, он понимал: узнать, что твоя больная головушка пыталась наворотить дел, да еще и за твоей спиной, - удовольствие так себе. Но он не понимал, как за то, на что ты никак не мог повлиять, можно испытывать муки совести. Он излагал это Сереже раз за разом — ты не виноват, ты был болен, ты не хотел, это был не ты — но Сережа проводил пальцами по изуродованному Олегову уху и смотрел тем страшным взглядом, который как водоворот тащит внутрь, и только повторял: - Все эти люди, Олег. Все эти смерти. Еще и тебя втянул. Олег не испытывал муки совести за убитых им людей. Большинство из них вполне себе по заслугам получили. А другим просто не повезло. Но он не знал, как убедить в этом Сережу. Олег пытался вспомнить, было ли ему хоть когда-нибудь так больно из-за погибшего по его вине человека — может, когда-то и было, но он теперь не помнил. Убей или убьют тебя. Убей, чтобы тебя не убили потом. Если бы Серый был там рядом с ним, он бы понял. Сережа теперь все время был где-то не здесь. Когда Олег с ним заговаривал — он моргал, словно только сейчас проснулся, словно не мог понять, что происходит. Олег чувствовал: еще чуть-чуть и Сережа что-то с собой сделает, или просто его разум не выдержит напряжения и снова занырнет в какой-нибудь психоз. А вообще Сереже был нужен психиатр и таблеточки, но после Рубинштейна Олег бы не рискнул, да и что тут скажешь: «Вы знаете, он хочет умереть, потому что он убил всех этих людей, но он не виноват. Вы не могли бы это починить?» Как объяснить человеку, что он заслуживает еще один шанс, что он заслуживает прощения, если сам-то не особо считаешь, что он в чем-то виноват? Олег спас Серого, спас его тело, вернее, но сам Сережа стремительно от него уходил. Он большую часть времени полулежал на кушетке у окна, просто смотрел на улицу, шевелил губами. Он не плакал, но, по мнению Олега, лучше бы плакал. Сережа отрезал себя от мира, словно надевал невидимую смирительную рубашку. Олег спас его не затем, чтобы тот сам себя доконал. Олег все пытался придумать, как вывести его из этого стопора, но в голову ничего не шло. С теми людьми, с которыми Олег работал все эти годы, такая проблема вообще не стояла. А до этого? Что было до этого? С теми молодыми мальчишками, которые впервые выстрелили в другого человека? Впервые поставили растяжку? Олег не помнил. Может, он сам уже умер, в смысле, как человек. Может, смерть — это то, что делает нас людьми, а он уже ушел слишком далеко от нее. Но Олег знал, что хочет, что должен удержать Сережу на этой грешной земле в этом грешном теле. Он не очень понимал свою мотивацию: он чувствовал себя собой только в бешеной адреналиновой гонке. Почему он так хотел спасти Сережу? Потому что тот его друг детства? Потому что он так много страдал, и это нечестно? Потому что... потому что человечность Сережи — это единственная ниточка, которая связывает Олега с его прошлым, с его... Сережа, привязанность к нему — это единственное, что делает Олега человеком? Больше Олег Волков никем и ничем не дорожил. Но чтобы стать якорем и удержать Сережу, нужно было вытащить из своей собственной души (Олег сомневался в ее существовании, но все же) что-то, что могло ему помочь.

***

Олег принес Сереже чай. Тот потерянно уставился на чашку, отпил, пролил на себя, прошептал благодарность и снова будто закрылся, ушел под воду. Олег вздохнул. От Сережи веяло болью, беспрестанной, безостановочной, казалось, что с душой ноет и тело, что боль душевная уже переросла в боль чисто физическую. Олег присел перед кушеткой и взял руки Сережи в свои. Серый вздрогнул, встретился с Олегом взглядом и отдернул голову, словно не мог его выносить. - Серый, послушай меня, - слова неловко повисли в тишине комнаты. Сережа молчал: или не мог или не хотел его слушать. Но Олег сжал его руки, потому что отступать было поздно. - Посмотри на меня. Пожалуйста, - Сережа поднял взгляд. Губы у него были обкусаны, глаза покраснели. Рот горько и печально кривился. - Сережа, в Сирии я попал в засаду. Я был безоружен и ранен, а за мной пришел целый отряд. Я сумел их уничтожить, но остался в пустыне один — без воды, без связи. У меня не было больше сил идти. И когда я упал на песок, я знал, что это конец. Сережа мучительно свел брови и судорожно вздохнул. Олегу было стыдно, что он заставляет его это все переживать вместе с ним, но это было необходимо. - И когда я лежал и умирал, я вдруг увидел тебя. Таким, каким ты был в 13 лет. Ты сказал мне, что нельзя сдаваться. И показал мне... Я вдруг увидел, какими мы были в 13 лет. И потом, когда я ушел в армию, а ты остался, неловким гениальным очкариком. Олег понял, что улыбается при этих воспоминаниях. Сережа смотрел во все глаза и чуть сжал в ответ его руки. - И передо мной словно прошла моя жизнь, и я подумал... подумал, что это все. Это конец. Но что хорошо умереть вот так — в самых светлых, самых лучших своих моментах, с тобой. Сережа вздрогнул и втянул воздух. - Но потом я увидел свет. Это был ты, уже совсем взрослый, создатель «Вместе», это был ты в свете софитов. И ты сказал мне, что до ближайшей деревни всего полтора километра. И что мне хватит сил дойти. Потому что я обещал тебе не сдаваться и вернуться. Глаза Сережи все еще были стеклянные, больные, на виске дергалась жилка, но он смотрел на Олега то ли с ужасом, то ли с надеждой, и Олег продолжил: - И я вернулся. Потому что обещал тебе. Ты спас меня там, Сереж. Что бы ты ни сделал, ничто этого не изменит. Мысли о тебе меня спасли. И если одна мысль о тебе спасла меня, то, может, спасет кого-то еще. Может, ты еще можешь сделать что-то, что спасет кого-то еще. Ты должен попытаться. Потому что нельзя сдаваться. Ты не можешь сейчас сдаться. Ты должен вернуться. К себе. По щеке Сережи пробежала слезинка и разбилась мокрой крупной каплей. Губы у него дрожали. И Олег знал, что перетянет, что сможет, и решил дожать. Сейчас было неважно: правда это или нет. Олег сможет сказать так, чтобы Серый поверил. А если Серый поверит — этого будет достаточно. - Сереж. Я знаю, что ты заслуживаешь второй шанс. Я в тебя верю. Я люблю тебя. И лицо Сережи смялось, как мокрый лист бумаги, и когда он зарыдал, горько, отчаянно, но вне всякого сомнения давая выход своему горю, Олег знал, что победил. Он переполз на кушетку, и прижал Серого к себе, и держал его, пока тот плакал. Покачивал как ребенка и шептал что-то примитивно-утешительное. Сережа плакал долго, но Олег умел ждать. И когда, наконец, Сережа вытер глаза рукавом рубашки, мокро и неловко ткнулся носом в Олегову щеку и поцеловал его в угол рта. Олег почувствовал тот же триумф, что чувствуешь, когда оказалось, что ты правильно предсказал действия противника. Потому что Сережа хотел жить, вот теперь точно хотел, и его надо было к этому подтолкнуть. Когда ты любишь кого-то взаимно, очень не хочется умирать. Олег поцеловал его в ответ, но уже по-настоящему, как надо, целовал и думал, до чего стоит сегодня доходить, а до чего нет. Впрочем, это было неважно. Сережа его любил, и этим можно было воспользоваться, чтобы заставить его хотеть жить, как бы мерзко это ни звучало. Поэтому Олег и провел ладонью по лопатке Серого и почувствовал, как тот подался, вжался в его ладонь. В дурке и в вязке, понятное дело, тактильный голод было не утолить. Олег еще пару мгновений поразмышлял, насколько этично будет сейчас с Сережей переспать, а вернее, поскольку на этику ему было плевать, сможет ли он сейчас с Сережей переспать, для закрепления эффекта. Сережу в качестве объекта страсти и желаний он пока не воспринимал, но секс — это было очень заземляюще и жизнеутверждающе, Серому бы на пользу пошло. И когда Олег это решил, тело перетянуло одеяло на себя. У него давно, очень давно никого не было, а Сережа этого хотел, хотел его, хотел именно его, и это было почему-то забавно и лестно. В пояс Олегу впивалась деревянная ручка кушетки, а правая нога неловко съехала куда-то и грозила в скором времени затечь. Но Сережа навис над ним, оживший, раскрасневшийся, с лица сошло это горькое мучительное выражение, и Олег притянул его к себе и вжал в себя, и на какое-то мгновение мира не существовало, Олеговой лжи не существовало, а то, что происходило между ними, было единственно правдивым и настоящим. Олег позволил Сереже вести, и это было неловко и дергано, но искренне, и смысла было больше, чем во всех случавшихся с Олегом перепихонах. И уже на грани, когда напряжение затопило тело, и Олег поймал губами слабый Сережин стон, он вдруг понял, что действительно жив, что действительно вернулся, что весь ужас закончился, и то, что связало их, уже никуда не денется и не пропадет. Утром Олег проснулся со странным ощущением, что ему перестало сводить какой-то комок нервов в районе солнечного сплетения. Лицо Сережи, когда он спал, было спокойным, разгладившимся, совсем молодым еще. Когда он проснулся, оно снова потяжелело, но взгляд остался осмысленным, не провалившимся. Олег решил, что это хороший знак. Сережа возвращался медленно и какой-то своей дорогой, и Олег бдил, всегда был рядом и говорил много всего. Что-то было вполне искренним, что-то нет, но в Сереже вроде отзывалось. И когда он попросил ноутбук, Олег выдал, уже почти не опасаясь за его психику.

***

За окном снова была весна, холодная, непривычная, но уже вполне определенная, и Олег с наслаждением пил горячий сладкий чай, присыпанный орешками. Сережа грел пальцы о чашку и ежился от сквозняков. Ухо у Олега давно зажило, но изредка, как тик, он трогал изуродованную мочку, словно никак не мог привыкнуть. С того памятного раза с признаниями они с Сережей больше вместе не спали, хотя Олег и изредка, больше для проверки Сережиного настроя, на это намекал. Сережа отказывался, хотя к рукам ластился и под поцелуи подставлялся, но под вполне невинные. Словно он одергивал сам себя, и, стоило ему увлечься, он тут же отстранялся. Олегу это было подозрительно, но давить на Сережу еще и в этом он не хотел. Время у них было — место было тихим, паспорта новыми и ничем не примечательными, у Хольта и так хватало проблем, чтобы пытаться на них выйти, а больше никто ничего серьезного Олегу сделать не мог. Сережа нервно забренчал ложечкой по чашке. - Олег, я... мне нужно кое-что сделать. Одному. Олег поднял брови, но молчал. - Нам нужно... В смысле, не то что я не понимаю, что ты для меня сделал и делаешь, но нам нужно... Побыть какое-то время одним. Вернее, мне нужно снова понять, кто я. Рядом с тобой я... я этого не хочу. Это звучало как каприз и в то же время нет. Олег не понимал, но подумал сразу о самом худшем, и Сережа увидел это в его глазах: - Не думай, что я попробую с собой что-то сделать или еще что. Нет. И в ту психушку я больше ни за что не вернусь. Рубинштейн делал что-то... что давало Птице надо мной такую власть. Но это не значит, что я не болен. Птица ушла навсегда, но проблемы-то мои никуда не делись. Мне нужно привести голову в порядок. И определиться, что делать дальше. - И это ты хочешь делать один? - Олег не обвинял, но внутри все противно заныло. - Олег, - Сережа смотрел на него, нежно, любяще, неотвратимо, с печалью, - я... то есть моя вторая личность, но все-таки и я тоже, тебя чуть не убил. И сделал из тебя убийцу. - Ты считаешь, что в армии и в наемниках я никого и пальцем не тронул? - фыркнул Олег. Сережа покачал головой. - Нет, конечно. Ты убивал и до своего возвращения в Питер. Но ты никогда до этого не убивал ради меня. И это не очень приятное чувство, Олег, что я заставил тебя это сделать. Олег мог бы надавить на его чувство вины. Мог бы заставить остаться подле себя. Но Сережа смотрел на него нежно и ясно, и Олег знал, что сейчас просто не посмеет в очередной раз им сманипулировать. - Ты сказал тогда, что я тебя спас. Позволь мне снова стать этим человеком. Который может тебя спасти, а не наоборот. Которого ты действительно сможешь любить. Олег молчал, потом все-таки попробовал: - Но я... Сережа поднял руку. - Когда мы увидимся снова, ты скажешь мне это, и тогда я позволю себе ощутить эти слова. Мы увидимся, Олег, обещаю. Я вернусь к тебе, как ты вернулся ко мне. Но сейчас мы только сделаем друг другу хуже. Сейчас я только буду цепляться за тебя, а ты — выступать в роли моей сиделки. Он подошел к окну. Утреннее солнце освещало его фигуру, лучи золотили неровные пряди. Олег смотрел на него и знал, что должен отпустить. Олег смотрел и знал, что сейчас, вот сейчас и вот за это все действительно любит его, как никого и никогда не любил. «Ну и сука же эта любовь», - вяло подумал он и усмехнулся сам себе. Сережина фигура теперь казалась наполненной светом. Сердце в груди Олега дернулось, как птица, стукнувшаяся о дверцу клетки. Любить было очень больно, почти как умирать, только страшнее. Олег прикрыл глаза. - Тогда я буду ждать, когда ты вернешься. Сережа улыбнулся ему, и Олег вдруг ощутил, что эта улыбка словно вытащила застаревшую занозу из его души. Перед этой улыбкой все темное внутри Олега отступало. Оставалось только тепло. И свет. Олег вздохнул и позволил этому теплу его затопить.