Покаяние.

Тёплые осенние дни несут за собой множество воспоминаний на опадающих после летней засухи листьях. Сколько же душ ушло вместе с дивной порой, когда дети счастливо прыгают в воду, пока взрослые за ними наблюдают и грозятся надавать по губам за вырвавшиеся во время игры маты, когда после охладительного компота, вчера приготовленного матушкой, вы с другом берёте велосипеды и отправляетесь на поиски приключений, когда все люди становятся чуточку, но живее, ведь лето - самое любимое время года как взрослых, так и детей? За счастьем скрывается и тёмная сторона этого ужасного мира, мой дорогой судья, что читает эти строки, а кому, как не леснику, занимающемуся поисками заблудившихся в чаще людей, знать об этом? Люди никогда не задумываются о хрупкости собственной жизни. Они не понимают, либо просто не хотят понимать, что все мы - смертны, за каждым наблюдает Бог и наказывает по справедливости, за омерзительные поступки, преступления против его заповедей, за грехи, которые жалкие человечки не желают искупить? Как говорила моя мать: «каждый заслуживает второго шанса», перед сном читая мне и моему брату заветы Библии, но она ошибалась. Mein lieber, ты и представить не можешь, как она ошибалась. Даже если бы мне дали так называемый «второй шанс», я бы продолжал исцелять чужие души. Я стал дьяволом ради остальных, чтобы помогать им в искуплении. Ни единая душа, вредящая другой, не имеет права на встречу с Богом. Моё ружьё, моя меткость, моя пуля помогает мне спасать людей. Я был послан на землю, отец, не просто так, как бы ты не пытался пичкать меня таблетками! У каждого есть свой лимит. Но порой, я задумываюсь о собственной жизни. Я уже не так молод, третий десяток существования слишком близок, чтобы не начать переживать. Если я посмел покуситься на греховность, то что же делать? Как мне отправиться на небо, ведь я недостоин этого? И, уважаемый читатель, решение пришло ко мне само, на своих коротких, изящных ножках и с небольшой сумкой, видимо подобием рюкзака. Его нежные кудри развивались на лёгком ветерке, а белоснежные пальчики удерживали шнурок сумки. Ох, матерь, царствие тебе небесное, бесконечно благодарю тебя за то, что не позволила тогда отпустить руль, ведь я чуть не потерял управление над своей машиной! В один миг я почувствовал такую лёгкость, какой не ощущал ещё со времён первой влюблённости в удивительную женщину, которая всегда, когда я был взаперти в своей комнате, напевала какую-то любопытную песенку. Не могу не упомянуть эту милую леди! Мы могли общаться часами, даже не касаясь друг друга. Она осторожно оглаживала узоры на двери в мою комнату, а я, опираясь на звук, старался вести вслед за её ладонью свою когтистую лапу. Это было единственным моим утешением, пока её не выдали замуж за более достойного, по мнению её батюшки, кандидата, которым, по ужасному стечению судьбы, стал мой мерзотный брат. Именно в тот день я навсегда покинул отчий дом, поселившись в лесу. Удивительная флора Германии позволяла мне чувствовать себя живым и не столь ничтожным, каким я был в свои шестнадцать лет. Я ужасно виноват перед тобой, читатель, что опустился до таких подробностей и отступил от самого главного. Так вот. На первый взгляд, этот юноша совсем не отличался от остальных: рубашка, скрытая за свитером с V-образным воротом, затёртые чёрные штаны(которые, должен сказать, мне совершенно не понравились!).. Но крылья.. Эти белоснежные отростки, которые были присуще только милостливым ангелам, яркие, чудесные зелёные глаза.. Как же я ошибся, когда посчитал, что обречён! Эта судьбоносная встреча не может быть обыкновенной случайностью, mein Gott, просто не может! Он косится на меня, будто бы я - обычный зверь, который не стоит его внимания, но отрицать это бесполезно: он прав, прав во всём. Как же тебя зовут, мой милый? Как? Ты нужен мне. Так нужен, что кровь начинает бурлить в венах, а не спокойно идти. Неприятное возбуждение накатывает на меня и я словно возвращаюсь в свой подростковый период, когда всем было любопытно изучать своё тело. Но моим объектом изучения стал он, бедный падший ангел, который поможет мне исправиться, а затем, за такую заслугу, Бог примет его на небо снова. Я осторожно следую за ним на машине, но он, глупец, ускоряет шаг. Тогда, я добавляю газу, а ангел, видимо смирившись с тем, что так просто я не сдамся, останавливается и потирает переносицу. Мне искренне жаль, sonnenlicht, что я раздражаю тебя, но пойми, что это - необходимая мера, чтобы добраться до тебя. — Вам что-то нужно, сэр? – вопрошает он, лаская мой слух своим нежным голоском. Кажется, стоило ему сказать лишь одно слово и я уже был готов сделать всё, что он захочет, выполнить любую просьбу, но для начала мы должны были пройти процесс очищения, он слишком важен. Я словно впал в транс. Сердце в груди забилось так быстро, что казалось, будто бы оно готовит план побега, а ноги свёл необычный, ранее мне неизвестный зуд. Может, я бы и продолжал так просто пялится на него, если бы мальчишка не окликнул меня снова, — Прошу прощения, Вы в порядке? Что же ответить? Сказать, как есть или.. Не стоит? Нет, он не поймёт. Он ведь не знает, какой путь истинный, это известно лишь мне и только мне, пускай руки мои и заляпаны кровью, которая никогда не сможет смыться с бренных рук. Мысли путаются и я стараюсь подобрать слова, как можно мягче преподнести то, чего же я желаю, от чего преследую студента или школьника: пока опознать не выходило совершенно, дитя было удивительно низким. — Здравствуй-здравствуй. Наверняка ты не вспомнишь меня, но я Ваш лесничий, дядя Клеменс. Помнишь меня? – и пока бедный ребёнок пытался понять, что же ответить столь настойчивому господину, как я, мне пришлось сыграть нечестно, забить гол в пустые ворота без вратаря, — Позволь внести ясность. Я просто хотел бы подвести тебя, потому как мне нужно ехать в ту же сторону, что и тебе. Попался. Я знал, что наживка, которую я закинул в озеро, привлечёт его внимание. Каждый, кто живёт в этом городе, доверяет мне свою жизнь, потому как пускай я и был до ужаса извращённым и, признаюсь, не каждый выходил из леса живым, если вообще выходил, я считался героем, спасающим жизни. Люди слепы! Они не видят опасности там, где она спрятана, особенно когда дело касается излишне очевидного места. Я пользовался чем-то подобным, когда скрывал таблетки, которые в далёком юношестве мне прописал семейный психиатр в тайне что от матушки, что от отца. Это был наш маленький секрет с господином Шнайдером, который он унёс в могилу, да и разоблачили меня отнюдь не сразу. Мальчишка садится в ловушку, в мою машину. Наверняка миссис Тадеуш, которая была его матерью, что я знал не по наслышке, рассказывала своему отпрыску обо мне. Конечно! Иначе быть не могло. Очень жаль, что при разговоре с ней я не удосужился поинтересоваться именем её сына, который дожидался, пока я тронусь с места. И я осторожно надавил на педаль, послушно сняв машину с ручника. — Позволь мне узнать твоё имя, сорванец. Я ведь уже представился тебе, будет вежливо, если ты ответишь тем же. Может, хочешь конфет? – не отрываясь от дороги, я открываю бардачок и, покопавшись в нём несколько секунд, достаю небольшую горсточку конфет, — Жарковато сегодня, согласись? – одаряю его доброжелательной улыбкой. Я считаю, что этого вполне достаточно на первое время. Главное, чтобы этот парень пошёл на контакт, а дальше - как пойдёт. — Польша. Матьяс Тадеуш. – он неловко перехватывает из моей ладони несколько конфет, дабы они не вывалились на кочках, а затем запихивает их себе в карман, оставляя одну. Осторожно развернув, он наспех забрасывает её в рот и рассасывает, — Да.. Да, вы правы. В воздухе нависает неловкость. Становится тяжело дышать, потому я приоткрываю окно, проветриваясь. Всё в порядке. Всё идёт, как надо. Польша утыкается в окно, наслаждаясь видом уже давно известного ему города, периодически тяжело вздыхает и сжимает сумку, с которой никак не может расстаться. Я поглядываю на него, осторожно, изредка, чтобы не смущать или не вызывать дискомфорта. Всё же он ещё не смог перерасти тот период, когда неловкость и неуверенность в себе становится важной частью человека. Как бы я не хотел рушить его маленький мир, я выкручиваю баранку слишком резко в бок, дабы съехать на лесную тропинку, ведущую к моему дому. Его зрачки сужаются, а он, выпрямляясь, с каким-то глупым возмущением поворачивается в мою сторону, осознавая, что происходит. Голос Матьяса становится испуганным, он просит остановить машину, дёргает за ручку и раздражающе начинает кричать, завидев, что у меня открыто окно. Я резко закрываю стекло и его рот одной рукой, сжимая челюсть, но на счастье Тадеуша предварительно убеждаюсь в том, что его язык будет в безопасности. Он слюнявит мою ладонь, кусает, но я готов перетерпеть и это, mein Engel, клянусь тебе. И, судья за экраном, не спеши оскаливать свои зубы и закрывать это признательное чтиво, прошу тебя. Тебе известно, что каждое моё действие - во благо, я совершенно не хочу навредить девственному существу, называемому «подросток», конечно нет. Он лишь поможет мне, а я помогу ему. Это честный обмен, разве я не прав? Дальше всё, как в тумане. Я не помню, как волочил его тело по земле, почему-то не удосужившись поднять на руки, хотя мог, не помню, как открывал свою крепкую, дубовую дверь, а как снимал пальто и укладывал ангела на кровать - тем более. Единственное что я сделал точно, так это помыл руки и, оттянув ворот своей водолазки, цвета вороньего крыла, пялился в зеркало, как последний сумасшедший. Но я не сумасшедший. Нет. Я абсолютно адекватный гражданин, в своём уме и с чистой совестью. И таблетки, которые я порой забываю принимать, не говорят об обратном! Не тебе меня судить! Никому не судить! Я сам себе судья и сам прекрасно знаю, что будет лучше! А ты.. Ты просто завидуешь моему счастью и успеху! Ох, что-то я пошёл не совсем в то русло. Прошу прощения. Я долго, терпеливо ждал, пока Польша очнётся. Кажется, я обошёл его со всех сторон более двадцати раз, пока ожидание совсем не поглотило меня и моя туша не свалилась на стул, поставленный на против кровати. Почему же я не трогал его, спросит любопытный читатель, а я отвечу: развращение спящего тела совершенно отвратительно, и из принципа я никогда не пересекал поставленную мною черту. Даже тихое море подвластно моряку и второй спокойно проплывает по буйным волнам, желающим перевернуть корабль. Я подметил для себя не мало деталей, пока оглядывал это тельце. По виду, весил он где-то сотню фунтов, может быть немного больше, судя по тонким ногам. Интересно, он не доедал, считая своё тело неуклюжим и толстым, как многие другие в его возрасте, либо стремился за стандартами красоты? Рост его составлял, скорее всего, шестьдесят дюймов, если не меньше, потому как если бы мы встали рядом, этот дивный ангел смог дышать мне, разве что, чуть ниже груди. Даже забавно думать об этом! Этот священный храм полностью в твоей власти, но я, как ты можешь заметить, уважаю его и боготворю, не позволяя ворваться в закрытую дверь. Нужно ещё подождать. А эти золотые, точно говорю вам, золотые кудри... Что-то внутри меня возбуждалось от их блеска, такого дорогого и по-своему миловидного. Мама, как же я был близок к осквернению падшего, не понимающего, в чём заключается спасение! Благо, ты всегда сможешь направить меня своими заботливыми руками на истинный путь, а я, в свою очередь, позабочусь, чтобы и остальные могли пройтись по нему. У каждого свой грех, своя ноша. И своё место в раю. Мама, мамочка! Ах, дай Бог тебе нравятся эти пушистые облака! Интересно, а носишь ли ты там, наверху, платье с белыми рюшами, подаренное тебе много лет назад моей покойной бабушкой? Почему же ты являешься ко мне в образе ужасного монстра? Но, милая, я и такое стерплю! Ведь я наконец смог поймать ангела. Который, кстати говоря, не заставляет себя ждать слишком долго. Уважаемый читатель, скажи же мне, как бы ты поступил, если бы на твоей постели, в которую ты каждый вечер ложишься с мыслями о собственном невежестве и горести одиночества, маленькое внеземное существо, распластав свои белоснежные крылья, осторожно, но суетливо барахталось? Смог бы ты удержаться от грехопадения? Смог бы ты обуздать того зверя, что томится в глубине груди, смотря в испуганные глаза юноши, что в ужасе оглядывая меня жался к стене, надеясь таким образом отдалиться как можно сильнее? Конечно же. Ведь сейчас я предстану для тебя, мой тёмный и порочный ангел, прогнанный с небес, в виде наибезобразнейшего монстра, но поверь, всё ради нашего с тобой блага. Я, будто зверь, подбираюсь к нему ближе. Он начинает плакать, а в свете, излучаемом окном, начинают блестать его миловидные глаза. Ах, Польша, мой уважаемый друг, mein liebster, ты не представляешь, как низко я готов пасть, чтобы вытащить твою жалкую душу из тела, проглотить её и жадно вылизывать, не смея откусить ни кусочка... Моя лапа нежно проходит по щекам, скрытым под кудрями и я осторожно стираю слёзы. Не нужно плакать. Наши страдания продлятся вечно, пока Бог не смилуется над нами. И ты будешь моей "дверью". Не умоляй. Не кричи. Ох, что же ты так звонко кричишь? Пойми, мы в лесу. Никто не придёт тебе на помощь. Но не переживай! Я уже придумал занимательную игру, в которую нам предстоит сыграть. О ней ты узнаешь позже, Польша, как и ты, читатель, скупо разгребающий балаган из моих мыслей. Пока ты тщетно сопротивляешься, я стягиваю с тебя штаны, прямо вместе с нижним бельём. Я не могу медлить, прости, это так жалко, но мой член уже колом встал и желает тебя прямо здесь и сейчас, ни минутой позже. Ангел бьёт меня руками и ногами, срывает голосок, но я всё равно подминаю его под себя. И прежде, чем ты, читатель, обратишь внимание на всё, что написано дальше, я поспешу тебя предупредить: когда ты наконец касаешься того, чего желал, зверь вырывается наружу и ты прекращаешь понимать, что реально, а что - нет. Я срываюсь. Рву на тебе одежду и зажимаю рот лапой. Кажется, в этот момент я резко отупел, нет, окончательно сошёл с ума. Мой милый образ разрушается у тебя на глазах в ту секунду, когда я резко проникаю внутрь и рву тебя, бесстыдно пользуясь кровью треснутой кишки, как смазкой. Ты изгибаешься, орёшь сквозь зажавшую рот руку, кусаешься, в надежде, что хоть что-то меня остановит, но нет же, нет, я не могу. Я жадно впиваюсь в твоё тело зубами, вылизывая тебя своей мерзкой слюной. Я хочу залезть тебе под кожу, но жаль, kleine Sünde, mein verführer, ты погибнешь от такой страсти. Ты ещё не готов. Я не могу назвать то, что происходит, любовью. Нет, нет, meine Liebe, это животное желание. Словно червь в невзрачном, зелёном яблоке. Мой язык проходит по лицу Польши, оставляет мокрый след. Я не замечаю, как твои крики становятся ещё громче, когда я, опьянённый твоей очаровательной красотой, запускаю этот мерзкий, склизкий отросток в твою глазницу, вынимая глаз, будто сочное яблоко, а затем пережёвываю, упиваясь соками, сочащимися из пустоты, которой я наградил твоё лицо. Прости, прости же меня, Leser, что тебе приходится читать такую мерзость! Но это - я. Настоящий я. Я извергаю своё семя в своего ангела, ожидая криков, ещё более громких и молящих, но нет. Он молчит, видимо потеряв сознание от боли. Я всё ещё не понимаю, что делаю. Почему-то именно в этот момент я наплевал на его жизнь, но судорожно припал к нежной груди, выпуская слёзы горести. Это не мешало мне в некой эйфории вбиваться в него снова и снова, раз за разом заполнять Тадеуша, слушая стук его сердца, такого чистого и невинного. Как же мы отличаемся, ох, как же отличаемся. Моё сердце давно сгнило и прекратило биение, захлебнувшись в жидкости, что обволакивает тентакли подводных существ, а твоё - такое нежное, такое настоящее и аккуратной формы... Я бы извлёк его из тебя, Польша, но благо успел удержаться от этого жеста, понимая, пускай и с трудом, что это будет значить потерю пути в рай. В раю не прощают тех, кто посмел убить ангела. И я - не исключение. Я оставляю его тело, такое беспомощное и одинокое, с ужасающим трудом отдирая свои зубы от нежной плоти, что мне удалось искусать в кровь. Даже эта алая жидкость в нём прекрасна, такого вкуса, что нельзя просто описать словами. Если бы можно было проглотить его, клянусь, сделал бы это, даже не задумываясь! А пока моя слепая одержимость отдыхает, обмазавшись моими жидкостями и наполнившись ими до краёв, я любезно укрываю его одеялом и целую в лоб: нужно принести аптечку, мой ангел, подожди всего пару минут и тебе станет легче. *** Сколько дней ты уже со мной, Польша? Сколько ещё дней этого содомического экстаза ты сможешь пережить? Благо, я ещё не успел украсть у него второй глаз и он можешь наблюдать за происходящим, mein glücksklee, пускай и взгляд его полон ненависти и презрения. Я не осмеливаюсь спросить у этого дитя о его чувствах ко мне. Мы в общем мало разговариваем с того момента, как я нарочно сломал ему пару пальцев на руке. Его крики начинали раздражать меня с каждым днём всё сильнее, но я, о Господи, держался, как самый искренний из всех твоих бесчисленных рабов. Я надеялся, что если накажу его и сломаю эти глупые косточки, он наконец заткнётся и не будет мне докучать, но к несчастью мой план оказался провальным. Польша. Польша. Польша. Польша. Польша. Ты маленькое чудо света. Я хочу повторять твоё имя раз за разом, чтобы полностью прочувствовать его каждой клеточкой своего тела. Матьяс, ты такой великолепный, ты такой горячий, ты такой страстный и развратный! Есть ли в тебе хоть один минус? Милый читатель, знал бы ты, как его ножки трясутся, когда я приближаюсь к этому чуду! Но вот, пока я сидел в полном одиночестве на кухне, наслаждаясь темнотой, моя голова, кажется, окончательно вышла из-под контроля. Я посмел допустить, что Польша - не ангел и вовсе, ведь он посмел укусить меня, причинить мне боль! Неужели на самом деле его послал дьявол, чтобы обмануть кого-то столь благочестивого, как я? Если это не так, то по какой причине мы всё ещё не в раю? Я не позволю дьявольским отродьям меня обмануть. И тебе, Тадеуш, не позволю. Когда же у тебя вырастут рога? Так твои белые крылья скоро потеряют перья, изменят форму и ты отправишься ад, дабы наслаждаться временем с себе подобными? Ты тянешь меня за собой. Ты - не спасение. Но не переживай, я спасу. Я всех нас спасу. Ты будешь мстить. Ты будешь кричать. Ты будешь меня ненавидеть и я так рад этой мысли! Я позволю тебе сгореть! Сгореть в адском пламени, которое будет принадлежать лишь нам двоим: мне, да трупу твоего милосердия. Я осознавал, что его нежные руки с поломанными ногтями, которые он кусал, если везло и я развязывал жгут, утягивающий руки Польши за шпиной, стали моей тюрьмой, погибелью. Сколько же грехов я успел совершить, пока трогать его? Неужели все семь смешались во мне в единую смесь? Как это порочно, золото моё! Мне нужно поскорее нас освободить. Этим я и занимался последнюю неделю, что он проводил у меня дома, там, где я заботливо его мыл, где я истязал его мучениями и ласкал по-своему, как никто не сможет его обласкать. И не нужно. Скоро всё будет кончено. Но сначала, осталась лишь маленькая деталь... Его крылья. Они мешают. Я не могу убить что-то столь божественное! Я тащу его за шею в свою машину. Там это будет легче всего сделать, ведь моё звериное нутро подсказывало, насколько может быть хорошим топором даже обыкновенная дверь машины. Польша снова кричит, снова просит.. Знает, что раздражает, знает, что это вызывает лишь головную боль и трудности для нас обоих, но всё равно кричит. Чего же полон его крик? Отчаяния? Ужаса? Или его раны на теле, оставленные во время моего сумасшедшего соития с ним, настолько сильно ноют сейчас? Я заставлю mein kleines Spielzeug скулить. Да! Хотя бы перед смертью услышу вой ангела, такой, который будет мне приятен! Я бросаю его на заднее сидение, а после наваливаюсь сверху. На нём уже нет одежды, я даже и не собирался одевать его перед этим актом. Снова ноющее чувство что в груди, что в паху.. Я так желаю его, что предпочёл бы выстрелить себе в голову, нежели жить с такой дикой жаждой. Перевернув его на спину, я оглаживаю перьевой покров и невольно улыбаюсь. Он, обернувшийся, чтобы следить за моими действиями, кажется, только сильнее впал от моей улыбки в ужас. А я чувствую, как грязные и злые мысли постепенно заставляют мой разум туманится. Не переживай. Я быстро закончу. Мои зрачки сужаются всё сильнее, когда я не замечаю, что слюна течёт из рта, капая на белые отростки. Что он думал в это время? Какова была его последняя мысль с этими подарками Господа за спиной? Понятия не имею. Не мог разобрать ни единого слова, пока трахал его и рвал на части плоть, оставляя глубокие раны на бёдрах и спине, возобновляя старые. Я никогда не делал что-то настолько агрессивно, но этот случай - особый. Я закидываю голову и глаза закатываются от наслаждения. Тепло внутри этого небольшого существа невыносимо, особенно для моего рассудка. Толчок, ещё один и кажется, я совершенно полностью теряю контроль. И пока я судорожно вбивался в него, будто переживая, что вот-вот его отберут, мои зубы то и дело вгрызались в корни крыльев, благо не желая вырвать их прямиком с лопатками. Я сделал это гораздо извращённее. Не зря ведь я упоминал до этого дверь в машине? Стоило мне кончить и таки посмотреть, почему моему члену настолько мокро, увидеть кровь, насладиться её наличием, я выхожу из него. Кажется, моему ангелу это принесло такое облегчение, какого он никогда не испытывал. Но это ещё не всё, мы ещё не закончили. Это экзекуция. Это - его суд. Я застёгиваю ширинку, а затем хватаю его за крылья. Ему больно, ведь корни очень сильно пострадали от моих зубов. Надеюсь, он испытывал такую же боль, какую я испытывал от ударов плетью собственным отцом, страдая под холодным взглядом. Вытянув лишь их наружу, натянув спину моего маленького заключённого до боли назад, я резко закрываю дверь и вновь открываю. Его гримасы так и ласкают взор. Я не безумен, вовсе нет, читатель! Я лишь выполняю свою роль, которую Бог сказал мне выполнять. Но у меня свой Бог. Я и есть мой Бог. Я указываю себе путь. Я создаю таких же ангелов, как Польша, погребая их под землю. И когда умру - они встретят меня с распростёртыми объятиями. Я проделываю эту процедуру несколько раз, а затем в замешательстве смотрю на крылья, ещё держащиеся на спине греховного поляка. Захлопнув дверь снова, я наваливаюсь рукой на дверь и рывком выдёргиваю оба крыла разом, оставляя лишь небольшие обрывки на лопатках Польши. Кто же мог знать, что он потеряет сознание снова? Такой нетерпеливый. Такой.. Глупый. Нужно быть идиотом, чтобы так просто позволить себе потерять сознание рядом с тем, кто жаждет причинить тебе вред... Ну ничего. Мы справимся с этим. Я потерплю, ведь осталось не так много времени. Наконец открываю дверь и забрасываю оторванное мясо на пол, а затем вытаскиваю его, взяв на руки. Мы идём домой, где я кидаю его на постель, не заботясь о том, что сотворил вновь. Я подготовил ружьё и зарядил его несколькими патронами. Всё будет сделано так, как надо. Когда я снимаю его обессиленное тело с кровати и специальным охотничьим ножом срезаю все верёвки, даже позволяю одеться, кажется, в его глазах засияла надежда. Мне жаль, ангел, но ты слишком порочен, как и я. Быть может, нам просто не стоило бы встречаться. Когда я выкидываю его за дверь и направляю ружьё на забавную, золотую макушку, паника только сильнее накрывает этот алмаз, треснутый, но всё же алмаз. Беги же, Польша! Позволь мне разглядеть ужас в твоём взгляде! И ты бежишь. Бежишь, не зная, за каким деревом спрятаться. Бежишь, надеясь, что кто-то, кому не наплевать, просто гуляющий по лесу, решит тебе помочь. Но нет. Нет. Нет. Нет. Пойми же. Всем наплевать. У тебя есть лишь я, а у меня лишь ты. Просто сдайся. Я же знаю, как больно бегать босиком. Я слышу каждый шорох листьев, я слышу всё, что может быть связанно с тобой. Почему ты так боишься смерти? Ах, глупый, глупый ангелочек... Это ведь миг освобождения. И вот, он залезает на дерево. Попалась, моя пугливая птичка! Выстрел. Тело валится на землю, издавая характерный хлопок. Я встаю над тобой, наблюдая за тем, как твоя милая головушка, превращённая в груду мяса, распласталась по земле. Sehr geehrter Leser, разве я поступил несправедливо? Где же я ошибся? Однако, юное тело падает в вырытую яму, а после - присыпается землёй. Ты оказался в аду, Польша. И этот ад был постепенно выстроен мною. Прощайте. Я отошлю эту запись брату. И как же сладок мне будет его крик.