По накатанной

Это случается снова, в перерыв между сетами. В этот раз в гримерке душно настолько, что Аггу кажется, что у него темнеет в глазах. Хотя перспектива сдохнуть, пока Йост его целует, кажется вполне удовлетворительной. Думать получается только односложными предложениями. Ощущений слишком много, и одновременно слишком мало, потому что сквозь дверь, которую никто из них не удосужился закрыть, мигают огни стробоскопа – вспышки фиолетового и зеленого сменяют друг друга, потому что слышен рев толпы и чьи-то выкрики в микрофон. Потому что кто-то торопливо проносится мимо, но не заходит, и ощущение того, что их может увидеть любой, кто сейчас находится за сценой, распаляет еще сильнее. Воздух гудит – оглушающими битами, от которых голова идет кругом, пламенем в кончиках пальцев Йоста, когда он бесцеремонно лезет руками под футболку и царапает Августа по ребрам. Воздуха не хватает. Воздух на вкус как кожа Кляйна в ямочке между ключицами. Дидериху кажется, что до его абсолютного сумасшествия считанные мгновения. Считанные миллиметры кожи, которых коснется Йост. Откуда-то из груди рвется что-то неясное, но от того лишь еще более необходимое – нужно ближе, еще ближе, вплавиться друг в друга, чтобы чувствовать чужое желание еще ярче, еще явственнее. Чтобы не мешали все слои одежды, чтобы касаться напрямую, кожа к коже. Август сжимает чужую поясницу – такую не женскую – чувствует ладонями подвздошные кости, вжимается губами в шею Йоста где-то под линией челюсти, и почти в экстазе прикрывает глаза, когда барабанные перепонки вибрируют от того, как Кляйн невнятно шепчет его имя зацелованными губами. А потом Аггу пытается вдохнуть, но не может, потому что смятая футболка Йоста отправляется на пол. Потому что Август не может отвести взгляд от светлой дорожки волос, которая идет от пупка и скрывается под брюками. Потому что не может не смотреть на поджарый живот, на то, как вздымается чужая грудная клетка. Йост дышит – таким же сумасшедшим желанием, что и Аггу. Свет мигает, и лицо Кляйна в неоновых вспышках кажется самым красивым, что Дидерих видел в своей жизни, но он закрывает глаза, когда Йост тянется, чтобы расстегнуть его ремень. Если зажмуриться, можно представить, что ничего не происходит. Хотя бы на секунду. Можно притвориться, что все нормально. Они слепо прижимаются друг к другу на узком кожаном диванчике в засраной гримерке, предоставленной им концертным залом, переплетаются ногами и руками, но этого недостаточно им обоим. Аггу не сдерживается, распахивает глаза, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, когда чувствует первое прикосновение через белье. Йост смотрит на него снизу вверх, и взгляд у него пьяный, будто он опрокинул в себя несколько шотов текилы. Дидерих знает, что нельзя. Знает, но ничего не может с собой поделать, поэтому только тянется, чтобы поцеловать еще раз. Через полчаса они снова на сцене, снова орет музыка, и снова бушует толпа. Все так же, как прежде, только у Йоста алеет след от зубов на плече, скрытом футболкой, а голос Аггу кажется чуть более хриплым, чем всегда. Они не будут обсуждать это. Ни после концерта, ни когда-то ещё. Это и не нужно. Все понятно без слов. Что у Аггу в Берлине – девушка, которую он любит, и которой не собирается изменять. Что Йост – не гей, и что дрочка друг другу – это способ снять напряжение в туре. Что все, что случилось – это какое-то странное недоразумение, и они просто друг друга неправильно поняли. А потом это случится опять, так же стыдно и быстро. Все снова пойдет по накатанной.