развязка

      В жизни Игоря было много ебанутых людей и — конкретно — идиотских моментов, от которых за версту несло безумием. Но этот: они втроем — напротив друг дружки, как в меме про утроенного человека-паука. Осталось выставить по указательному пальцу, нацепить маски и писаться паутиной. Со всем остальным, по типу прыжков с крыш, супер-популярности и злодейско-геройских отношений, уже знакомы. Сцена из Бетмена, где Хит Леджер спрашивает про шрамы и несет муть, была разыграна на все сто баллов, — Игорь хлопает и кривит разбитые в кровь губы. Олег Волков — Призрак, — вроде бы лучший друг и прочее, — хлебает из бутылки, в которой явно не вода, и скептически-недоверчиво наблюдает за дерганным братом-сватом из детства. У него на лбу такой локально-актуальненький вопросик нарисован: «А Рубенштейн его лечить или калечить брался?» Разумовский дышит резко, ведет угловатым плечом, движения все суматошные. Ворона, ей богу. Что там у него за шиза в башке поживает такая, что из нормального закомплексованного одиночки-дрочера такое сотворила? Волков этот, наемник блять, который же явно не из-за бабок в город детства вернулся, пытается исправить, исчезнуть, спасти… но это все относится к Се-ре-же, и Птица сраная — бесится, срывается, курок жмет. — Лучший, блять, друг, — бормочет Игорь, на секунду тень сомнения на лице Разумовского замечает, вспоминает все эти монологи Дубина, чтобы человека на путь истинный направить       Но ни слова из себя выдавить не может. Какой еще путь, если они в ебанной трагикомедии?       Игорь Гром впервые в обществе настолько ебнутого человека. — Какие еще планы? Это же Олег Волков, твой друг единственный. Живой, вот он, в Сирии не погиб, тебя вернулся спасать, — шепчет сам себе под нос, пока на экране имена высвечиваются. — Меня снова полюбят, — слышит свое щебетание Птица.                   *** — Ты теперь мой лучший друг, — выходит с корявой насмешкой, но это малое. Самое малое, учитывая, что Димы больше нет, а на заднем фоне пиздятся ассасин и железный человек.       Подумаешь, рыжий шизофреник. — Я так не умру, — говорит истерично и зло, и Игорь хмыкает. Умрешь, миленький, все мы — ебанутые такие — сдохнем скоро. Смерть вообще кажется избавлением от всего: бесконечной череды самокопаний, чувства вины и вывиха на руке. Сдохнут, и на том свете продолжат свою ебаторию. Но подыхает, почему-то, только рыжий. Не из Иванушек. Игорь его на коленях держит и мрачно смотрит:       Пиздец же. Реально герой, получается. Вместо развязки какая-то хуйня: у Олега кандалы километровые, Разумовский под слоем земли, а у Грома профессиональное выгорание и тонны рефлексии.       Еще и шавермы впервые не хочется. В жизни Игоря Грома ебанутых: и людей, и моментов — в излишестве. Но такого даже врагу не пожелаешь.       Поэтому он смеется, запрокинув голову и слепя глаза такому редкому яркому солнцу, когда замечает фотку Разумовского на аллее памяти. Ну уж и игра.