Под лазурной луной

      Сынмина всю жизнь называли даром. Чудом, родившимся под лазурной луной. Его оберегали, воспитывали, учили иначе, чем других детей. Пока все ходили в школу, гуляли во дворе и веселились, Сынмин смотрел на это с печалью. Ему нельзя поддаваться глупым играм и легкомысленным решениям. С детства ему твердили, что он – спасение для их городка и именно поэтому должен вырасти в лучшую версию себя. Потому что однажды Сынмин станет даром для другого. Для того, кто уже несколько столетий живёт в водных глубинах. Для того, кто благополучие городка обеспечивает, насылая на жителей удачу. Для того, кто одиночество ненавидит и поэтому судьба его раз в сто лет рождается под лазурной луной. Сынмин с опаской принял свою судьбу. Ему страшно из-за неизвестности. Страшно, ведь никогда и никто не видел чудище это морское. Мурашки по бледной коже бегут. Ветер задувает под свободную рубашку, в которой его ведут на пристань, и Сынмин невольно ёжится, получая мгновенно ладонью по позвоночнику. — Держи себя, не расслабляйся ни на секунду, — яростно шепчет женщина, идущая чуть позади. — От тебя зависит будущее. Ты дар и должен вести себя благородно. — Да, матушка. Дар. Дар. Дар. Как же надоело слышать это в свой адрес уже вот восемнадцать лет. Сынмин принял это однажды, думая, что это благословение самой луны. Силы свыше наделили парня столь важной судьбой, но кто сказал, что она гарантирует счастье для самого Сынмина? Если чудище примет его, то ликовать будут в городке, но, что станет с самим даром дальше? В глазах сверкают звёзды и луна лазурью отдаёт. Остановившись на месте, Сынмин привлекает к себе внимание народа. Те перешёптываются, косятся, осуждают... — Обезумел? Мы опоздаем, — женщина не осмеливается прикоснуться к сыну, ведь его так долго натирали маслами и смывали какие-либо чужие запахи, да и кожа у Сынмина слишком нежная, что, кажется, малейшее касание способно оставить нежелательное пятно. Вряд ли это понравится глубинному. — Матушка, а что, если я не хочу? — вдруг задумывается, голос сквозит отчаянием, а в голову приходит осознание. Это всё реально. Его ведут на пристань. Его посадят в лодку и пустят прямо в лапы чудища морского... — Повтори. Жёсткий тон женщины ранит сердце. Сынмин смотрит на неё влажным взглядом. — Я не хочу, матушка... — шепчет разбито и губу в конце закусывает, пугая женщину. — Что ты! Прекрати. Ранишь себя, он же тебя не примет! Беду на нас нашлёшь! — она машет руками беспорядочно, разрываясь между тем, чтобы толкнуть сына и всё же не прикасаться к нему. Но на помощь приходит старейшина деревни и несколько мужчин, которые вокруг Сынмина с вилами и факелами выстраиваются. — Иди дальше, дар. Иной судьбы у тебя нет. И вновь. Для всех здесь Сынмин – дар. И он думал также до недавнего времени, ведь каждый твердил, что он дар. Дар. Дар. Но ведь это не так. Сынмин – жертва. Дрожь по телу бьёт, радужка глаз лазурью переливается, а кожа всё бледнее и бледнее, в зависимости от расстояния, на которое отдаляется его лодка. Сынмин мёрзнет в одной рубахе, венок с головы грозится слететь, а сердце из груди вот-вот выпрыгнет. Что его ждёт? Что с ним будет? Будет нечто хуже смерти? Не хочет, не хочет, не хочет. Чудище морское убьёт же. Измучает. Растерзает. А народ ликовать будет? Взглянув на толпу у берега, Сынмин замирает на мгновение, а после смотрит на нож, висящий на ноге его лодочника. Чудище не примет бракованную жертву. Народ обречёт на беду, но Сынмин сбежит. Враки это всё. Может и чудища нет никакого, а его зря потопят. И никакой он не дар. И он не будет даже жертвой. Ни за что. Сынмин хватает нож и ладонь себе разрезает, вскрикивая от острой боли. Дерево под ним в алый окрашивается, лодочник ругается, вскакивает с места, пытается успокоить дар и по случайности пропадает в воде, потеряв равновесие. Беда. Вот она и настала. Люди в панике, а Сынмин усмехается, запрокинув голову к луне. — Я не жертва. И в тот же миг, словно чьи-то руки талии касаются, обжигают своим холодом и рывком назад тянут, оставляя на месте лишь шатающуюся лодку, да брызги. Глаза раскрыть едва удаётся, а вдохнуть и вовсе не получается. Воздуха нет. Есть только вода, что лёгкие обжигает. Сынмин морщится от боли, слабо пытается вырваться, но его лишь крепче к груди прижимают, сдавив талию руками. Больно, страшно. Обидно. Он всё же пал жертвой. Чудище забрало и тащит на дно. Теперь нечему противиться, незачем сопротивляться. Поэтому сознание отдаётся в руки тьме, свои руки от чужих отстают, а тело безвольно обмякает. Боль заполняет изнутри, разрывает, но кричать всё равно нет смысла. Его не услышат. Его не спасут. Он почти теряет себя, когда сквозь пелену чувствует эфемерные касания. Его словно разворачивают, вновь к груди прижимают и, поддерживая за талию и шею, лица касаются. Нечто ледяное, но мягкое. Касается лба, а после сразу губ, заставляет те раскрыться и соединиться с чужими. Внезапно всё словно бурлить начинает, кружиться, хотя Сынмин кроме тьмы не видит ничего. Но чувствует. Чувствует губы на своих. Чувствует, как его целуют и словно бы жизнь вдыхают, а мимо пузырьки проплывают, лопаются и звучат оглушительными взрывами. Он вновь теряет сознание, но на этот раз без боли. Его наполняет трепет. Грудь вздымается, давая понять, что человек жив. Пробираясь к границе своего сознания, Сынмин преодолевает тёмный лабиринт. Бредёт интуитивно куда сердце тянет. Он чувствует, что жив, что сердце бьётся, что он дышит. Значит что-то его ждёт там. Страх исчез. Сам по себе испарился и вдруг на замену пришло умиротворение. Сынмин словно знает, что его не ждёт что-то негативное. Он усердно пытается выбраться отсюда. Откуда, правда, не знает толком. И чем ближе он к просвету, тем ярче чувствует, как его касаются. Так аккуратно, нежно, словно он самое хрупкое, что есть в мире. Сынмин тянет завесу в сторону, его ресницы порхать начинают, веки дёргаются и постепенно раскрываются. Помещение в полумраке, его освещают лишь необычные кораллы, чарующие синеватым отливом. С губ срывается тихий выдох от приятного касания к ладони. Сынмин голову поворачивает, ловя себя на ощущении лёгкости во всём теле. Рядом с ним человек сидит, безумно красивый, невероятный, сказочный. Таких Сынмин ещё не видел, поэтому бессовестно разглядывает незнакомца, пока тот занят обрабатыванием раны. — Как ты себя чувствуешь? — вдруг звучит его глубокий голос, пускающий толпы мурашек по коже. — Х-хорошо, — неожиданно чисто проговаривает в ответ. Сынмин ожидал, что голос его будет хриплым, но он в целом сейчас чувствует себя намного лучше, чем когда-либо ещё. — А вы..? — Имуги. Можешь называть меня Хёнджин, — представляется. — А ты, Сынмин – моя судьба. В животе затрепетало. Его впервые назвали не даром. Назвали судьбой и так... нежно, что все процессы в организме решили отключиться, абсолютно игнорируя тот факт, что рядом сидит далеко не человек. А после того, как Хёнджин отпустил руку Сынмина и, поменяв положение, навис сверху, устроившись между ног, всё заработало с двойной силой. В частности сердце, что грозилось вот-вот пробить грудную клетку. И это всё ещё не от страха. — Такой чудесный, — проговаривает Хёнджин, наклоняясь ниже. — Я наблюдал за тем, как ты рос. Рос таким сильным и прекрасным для меня, — касание пальцев на щеке обжигающее. Хёнджин гладит по бархатной коже, прижимаясь к ней губами после. — Моя луна выбрала тебя, а ты выдержал эти людские испытания. Невероятный, — шепчет прямо в ушко. Утыкается носом в висок и ниже скользит до шеи, целуя уже в неё. — Я... — Знаю, — вдруг все касания прекращаются, Хёнджин чуть отстраняется и в глаза смотрит пронзительно, но мягко. — Ты не хотел ко мне. — Я боялся... — Не нужно, судьба моя. Ты драгоценный. Самый важный для меня, я не трону тебя, если ты так захочешь, — словно в подтверждение словам, он начал отдаляться и в этот миг Сынмину стало тяжелее на душе, стало тревожно и грустно. Он потянулся вскоре, обнял за шею и к себе притянул, замечая, что Хёнджин легко поддался. — Ваши касания приятны... Вы можете... — Что именно, Сынмин? — голос его томный, приятный. Хёнджин не давит, не напирает, он ждёт решения Сынмина. А тот молчит, уводя взгляд. Он ведь для такого и рос, но, видимо, сейчас от него этого не требуют... И это рушит выстроенные ожидания. Сначала чудище оказывается прекрасным обольстительным мужчиной, а после выясняется, что он вовсе не жестокий любовник, а безумно нежный и чувственный. Об этом говорит даже то, как он сейчас спокойно выжидает, почти невесомо убирая с глаз Сынмина чёлку. — Вы можете коснуться меня. — Ты понимаешь для чего даёшь мне разрешение? — Абсолютно. Меня... готовили... Внезапно на лице Хёнджина появилась хмурость, а аура вокруг сгущается. — Против воли? — У меня не было выбора... — Ох, судьба моя, так не должно было произойти, — расскаивается глубинный, опускаясь так, чтобы уткнуться в шею. — Тебе было больно? — В начале, потом просто неприятно... Слышно, как скрипят чужие зубы от того, насколько сильно сжали челюсть, но Сынмин всё ещё не чувствует страха. Отчего-то, находясь в таком положении, в руках самого глубинного чудища, он ощущает себя в полнейшей безопасности. — Если на то будет твоя воля, я затоплю их. Одно твоё слово, Сынмин, и я нашлю на них все беды мира, чтобы они отплатили за твои мучения, — в глазах морского свет луны отображается, хоть на самом деле до этой глубины он и не доходит. Луна словно сидит в нём самом и заметно, как та недовольна. Но Сынмин качает головой. — Не нужно. Они не поймут и... в любом случае через век повторят это. Преподнесут вам новый дар... Хёнджин опять хмурится, но не отстраняется. Трётся о кожу, щекой о щёку и ко лбу своим прикладывается. — Не мне. Моя судьба только ты, Сынмин. Спустя век здесь будет править другой змей, — теперь он в глаза глядит, чуть отодвигаясь. — А ты мой единственный. В глазах влага собирается. Сынмин никогда не слышал таких слов в свой адрес, он всё это время словно был какой-то вещью, которую украшали, чтобы однажды сделать подарок. И он думал, что этот подарок используют, разрушат, отставят в сторону и будут ждать другой, а на деле... Он один, единственный и навсегда... — Сынмин, ты боишься сейчас? — заметив слёзы в уголках лазурных глаз, Хёнджин забеспокоился. — Нет, я... наоборот, чувствую себя хорошо... — Тогда позволь мне сделать ещё лучше. Позволь сделать всё правильно, — прильнув плотно к хрупкому человеческому телу, Хёнджин целует в щёку, рука его осторожно под рубашку заползает и с трепетом касается мягкого тёплого бока. — Позволь сделать тебя своим. И разве может Сынмин отказать? Сознание плывёт, он млеет, но ещё в чистом разуме принимает решение. Он кивает. — Пожалуйста... И тонет окончательно.