Падший птенец

      В Резиденции утренней росы всегда было тихо: сон тëк смирным ручьëм, не проливавшимся из берегов. Верные подданные Семьи работали единым механизмом, никогда не останавливающимся, всегда призванным прославлять Великую.       Воскресенье наслаждался этой тишиной — наслаждался, когда всë идëт, как задумано, когда в стройном хоре нет места незапланированной фальши. Галлахер, однако, его мнение не разделял: он заявлялся на аудиенцию без приглашения, задëргивал тяжëлые бархатные шторы, тяжëлым взглядом прогонял охранников и вставал напротив Воскресенья, дыханием задевая позолоченный нимб. — Ты мне не нужен, — Воскресенье задирал голову, вскидывался изранненой птицей, вырывающейся из пасти охотничьего пса, и смотрел Галлахеру в глаза — кроваво-красные, украденные у кого-то из Семьи. — Вне сомнений.       Галлахер всегда проявлял инициативу: своей прямотой ломал все барьеры, воздвигнутые Воскресеньем из осколков истин о самопожертвовании и бесконечных «нельзя», прилагающихся к статусу Главы. Он приближаясь, обжигал дыханием крылья и пьянил улыбкой, граничащей с оскалом. Поцелуи всегда выходили урывистыми и резкими, сорванными за мгновения, в которые они не смотрели друг другу в глаза. — Я тебя не люблю. — Как скажешь. Мне перестать? — Только попробуй, — Воскресенье шипел, превращался из жертвы в хищника, притягивая Галлахера за галстук и зарываясь рукой в его отросшие волосы.       Когда они, распалëнные, отрывались друг от друга, Галлахер проводил кончиками пальцев по белой перчатке и доставал сигарету. Воскресенье понимал, что Галлахер — нарушитель спокойствия, паршивый птенец, обернувшийся против родного гнезда, и предатель Семьи, которому хватало наглости остаться на Пенаконии и разрушать еë изнутри. — Кто ты? — Зависит от того, что ты хочешь услышать, очевидно, — Галлахер щëлкнул колëсиком зажигалки.       Воскресенью казалось, что он насквозь пропах табаком: Галлахер курил много и часто, держал тлеющую сигарету между губами, блеклым огоньком освещая черты ненастоящего лица, затягивался дымом и выдыхал на него. Едкий чад, осквернявший Истинного Эона, отбирал у Неë верного послушника — оставался на белоснежной сутане, пропитывал символы Порядка, змеящимся саваном ложился на волосы и перья. — Ты когда-нибудь был настоящим? — Мне нужно сказать, что рядом с тобой я никогда не притворялся? Об этом можешь послушать где-то в песнях своей птички.       До Кульминации Фестиваля оставалось двадцать системных часов — Галлахер и не думал куда-то торопиться. Облокотившись бедром о стол Воскресенья, просматривал письма Повелителя Грëз, сжигая драгоценные строки осыпающимся пеплом, и выстукивал ногой ритм мелодии, разрезая ватную тишину.       У Воскресенья под высоким воротом колоратки клеймом горели следы укусов, напоминая о грехе — непростительном, но вожделенном. Галлахер всегда проходился по незажившим ранам, со сладкой дрожью в руках царапал нежную кожу, оставлял на ней распускающиеся кровоподтëки и лиловые следы — свидетельства порочной похоти. Галлахер был его искушением, непройденной проверкой на чистоту помыслов и искренность намерений. Галлахер был иллюзией — сладостной, рассыпающейся осколками на кончиках пальцев и застревающей под сердцем.       И когда Галлахер растворится в Грëзах, бросив нерасследованные преступления и разлитые по высоким стаканам коктейли, от него останется лишь зажжëная сигарета и поломанные крылья Воскресенья.