In your darkest hour

      Чувствуя своё странное сердцебиение, ощущая своë последнее мгновение, Цикл думали лишь об одном: лишь бы смерть была милосерднее жизни. Последние блики света исчезли вместе с ними, оставив полуночный мрак царить вокруг. Загробный холод окутал их, они не могли смириться с тем, что даже в небытие их одолевают такие простые ощущения.       Холодно. Холодно. Холодно. Их бы могла согреть мантия, сшитая бережными швами и морщинистыми руками, но они не прикасались к ней уже года. Последнее прикосновение, совершенно случайное, ненамеренное — когда они сжимали шею их двойника, их света, их тени. Взгляд, смотревший на них из-под чёлки, бередил их несуществующее сердце, ведь смотрел тот не с ненавистью, не с отвращением, а с жалостью, пониманием и страхом. Как будто говоря им: «Я понимаю, что ты чувствуешь. На твоём месте я поступил бы также. Мне жаль, что так вышло». Но ощущение беспомощной ненависти, зависти, боли и зависти опять притупило все их благородные чувства.       Сегодня собрались все их болезненные ощущения на этом банкете загробной жизни, и они единственные, кто не может утолить свой голод.       Голодно. Голодно. Голодно. Они пытаются вспомнить, что им могло нравится при жизни: бананы, дыня, вино, ананас… Последнее вызывает чувство тошноты, но им просто нечем блевать! Поэтому они продолжают: ушки, шоколадные булочки, картофель, круассаны. Все вкусы, которые давно уже позабыты, но все ощущения, которые навсегда остались на их языке. Ничего не помогает. Сосущее чувство норовит съесть их изнутри. Цикл смеются, ведь у них всё ещё есть «нутро»!       Как будто этого было недостаточно, темнота разбивается на тысячу осколков, оглушая их в какофонии звуков и боли. Яркий свет пробивается сквозь открывшееся пространство, ослепляя их окончательно.       Больно. Больно! Больно! Прежде ничем не напоминавший о прежней боли глаз снова разжегся, как окаянный. Испуганное лицо, ослабевшее лицо, их измученное лицо смотрели на них из всех углов. Их имена, они хотят позвать их по именам, но не могут! Всё испарилось с их долговременной памятью! Всё, что осталось, это глупое наставление, услышанное ими когда-то от родителей, от соседей, от всех людей их проклятого острова: «Вселенная ведёт, мы лишь следуем». Они хотят разбить в дребезги и его, навсегда порвать связи, видеть не хотят ни их лиц, ни их имён. Но, пожалуйста, оставьте хотя бы их имена!       Последнее, что они ощущают, прежде чем наконец сдаться, это страх, обволакивающий их со спины.

***

      Первое, что они ощущают, когда открывают вновь глаза, это плотные объятья и свои дрожащие руки. Их зрение затуманено слезами, которые они не помнят, чтобы плакали. На переферии сознания какие-то остатки эмоций, оставившие в них это зерно раздора, а перед ними — такое же заплаканное лицо их света, тени и двойника.       Сиффрин держит их за руки. Вокруг них собралась вся его семья. Мирабель обнимает тебя со спины, Бонни повис на плече, Изабо приобнимает вас всех, а Одиль осторожно гладит тебя по голове. К горлу снова подступают слëзы. Как же ты рады, что помнишь их имена!..       Сиффрин, наконец отпустив твои руки, обнимает тебя и говорит:       «Добро пожаловать домой, Сиффрин».       И ты обнимаешь их в ответ.