В конце он умрет в одиночестве

03:00 Три ночи. Какое-то магическое число. Явно оккультное или вроде того, а я такие штуки люблю. Я шагаю по проспекту, по ночному городу. Я иду, потому что у меня есть ноги, я умею ходить…¹ Странно вспоминать такую музыку, когда в ушах долбит странный, но завораживающий бас, а Айгель читает так, будто решила посвятить трек не просто своему мужу или парню, а ему, как секс-партнёру. Никакого дизреспекта, да и трек отличный, но припев про дым — отстой.² Что еще в мозгах? Впервые в жизни я вышел из дома, а у меня в голове не мысли о том, как меня видят, что обо мне подумают и кем посчитают, а странная, девиантная для моей психики, мысль, что мне открыто всё. Передо мной расстилается весь город, и неважно, куда я пойду. Груз ответственности всегда давил, но теперь я не боюсь. Пусть исполнятся хоть все жуткие, параноидальные страхи разом. Пусть меня зарежет в подворотне ножом наркоман, но только сразу после того, как меня собьёт машина и сгрызёт собака. А потом пусть хоть мой труп разберет на органы мафия. Не так важно. То, что я сегодня умру, буквально развязывает мне руки, оставляя лишь цепь времени. По сути, она и так стягивала меня всегда, но больше как шибари — бесполезно сдавливая тело, но не ограничивая моих действий, хоть и принося дискомфорт. Я боялся течения времени, его недостатка, но все это было размыто, расплывчато и нереально. Что ж, теперь цепь меня больше не сдавливает. Если продолжать говорить метафорами, она у моего горла, и едва таймер истечет, она вздернет моё тельце на потеху ироничной Судьбе. Поэтому-то я и должен быть смелым, пока у меня есть на это время. Пока это может что-то решить. Ведь против времени я пойти не смогу. Ведь… Звон. Кажется, это удар металлом о металл, но кто знает. Из подворотни, что смутно кажется знакомой по входу. Все-таки я боюсь смерти. Не так сильно, как раньше, да и характер страха другой — теперь у него есть оправдание. Было бы совсем глупо потерять последние двадцать часов из-за несчастного случая. Лучше уж выжать все до конца. Может, без пары минут. Может, даже совершить суицид раньше, чем уготована смерть, минут на десять, чтобы обмануть систему. Сломать к чертям. Раз все попытки победить по её правилам изначально тщетны, а все способы сделать это превентивно откинуты разумом. Снова удары. Мне точно пора бы пропить что-то, а то мысли совсем уж убегают. Успокоительное какое. Возьму курс на месяц. Только сначала запишусь на приём, вдруг мне антидепрессанты выпишут или транквилизаторы какие. Главное — по талончику пройти. Улыбнувшись от мысленной шутки и вновь попытавшись вглядеться во тьму, я все же захожу в подворотню, как бы не опасался того, что там может вдруг оказаться. Но это просто парень. Похож на моего ровесника. Я вижу это в нем, хотя обычно с возрастами у меня плохо. Очень. В шрамированных ударами и ссадинами кулаках искорёженная алюминиевая бита. Он смотрит взглядом, которым и без биты, и без рук вполне мог бы прибить. Пристолбить к месту, пристыдить за вторжение в его личное пространство. Он выглядит странно. Это буквально единственное слово, которым я могу описать его в целом. У него довольно худощавое лицо, как и у меня, но более накачанные руки. Не банки из качалки, конечно, но из-за биты, которую сдавливают тонкие пальцы, обтянутые бледной кожей, и небольшой рельефности самих рук, которые, надо признаться, лично для меня выглядят до ужаса красивыми, он кажется… Уличным. Хотя любого человека с улицы очень легко представить собакой. Я так их и вычисляю. Любой «уличный поц» или «ровный тип с района» выглядит как чёртов бульдог. А этот… Этот даже на собаку не похож. Он похож на кота-сфинкса, которому пришлось жить на улице. Потому, что он выглядит странно и непривычно, а не потому, что он лысый. Тем более, волосы у него есть. Они то ли обесцвечены, то ли покрашены в белый (я в этом, право, не разбираюсь), но уже чуть отросли, из-за чего корни имеют очень тёмный цвет с оттенком коричневого. Его лицо не то, что бледное, оно мертвецки бледное, так еще и сонное на вид. На нем узковатые тёмные джинсы, футболка и что-то типа рубашки поверх, которая расстегнута. Вырез футболки позволяет разглядеть фигурную татуировку на ключице довольно большого размера, напоминающую одновременно и магические знаки, и какие-то этнокультуры из-за стиля нанесения. Попялившись пару секунд на всю эту красоту, я наконец понял, что это роза. Вернее, розы. Только набиты они чёрной краской, а эскиз удивительно стильный. Кажется, я действительно пялюсь на него уже довольно долго, но он не реагирует. С чего ему избивать бак? У него что-то случилось. Причем что-то серьезное, раз он даже не готов отвлечься от обдумывания своего горя, чтобы предъявить мне за мой пристальный взгляд. Ну, или он из терпеливых… — Прости, если помешал. Что-то случилось? — я пытаюсь звучать уверенно. Правда пытаюсь. Так же уверенно, как когда писал людям в переписках, что всё будет хорошо. Я почти даже отвлекся от того, что меня уже никогда и никаким образом не ждёт это «хорошо». С чем боролся… — Слушай, парень, ты бы шел отсюда. Я привык делиться проблемами с другим человеком, а не со странным незнакомцем. Да и ты мне не поверишь. — Его голос звучит куда более собранно и серьёзно, чем мой. Он не сомневается в своих словах. Ненавижу себя. Ведь пока я тут должен думать о том, как выудить из него информацию, помочь ему или хотя бы поддержать, я пялюсь на его лицо, смотрю, как он шевелит губами, пока говорит. Меня безумно захватывает его эстетика, как-то сильно схожая с героиновым шиком. Но он не похож на наркомана. А еще мне захватывает дух тот факт, что я сейчас, уж извините, доёбываюсь до человека, по сути, без причины. Веду себя как маньяк… — Давай ты расскажешь мне без подробностей, и если я тебе поверю, то ты доверишь мне остальное? Как тебе? — …и уговариваю так, как это попытался бы сделать маньяк. Но он всё же отвечает, после небольшой паузы. — Ужасно. Ты согласишься, что бы я ни рассказал. — Тут ты прав… Но просто пойми, я не могу взять и уйти отсюда. — И это правда. В моих мозгах не укладывался факт того, что я могу уйти. Что мне не нужны его проблемы. Что я вряд ли смогу ему помочь. Я хочу ему помочь, и мне плевать на всё. Я слишком долго позволял решать остальным за себя. — Да какого ты вообще привязался… — он правда в недоумении из-за меня. — Парень. Что ты тут вообще… Хотя нет, давай так. У тебя есть девушка? — Причём тут это? — А ты отвечай на вопрос. Ведь ты ждёшь этого от меня, так? — Он до жути напористый. Однако не злится. Хотя его тон скорее снисходительный. До зла тут недалеко. — Нет? — Вопросительный тон. Просто из-за того, что я не понимаю сути его вопроса. Вернее, причины и надобности. — Так пойди и найди себе девушку. Или парня, смотря что ближе… — он возвращает взгляд на бак, уже почти прицеливаясь битой. — У тебя много времени. Можешь устроить пару свиданий, плавно переходить на новые ступени отношений, как в Симс, жить. А меня оставь в покое, ради всего святого. — Ты ошибаешься, боюсь. — Мне кажется, я вышел на след. А еще у меня появилась уверенность, как раз из-за этого предположения. Хотя я стараюсь не верить в него. Я надеюсь, что это не правда. Какая-то эгоистичная сторона меня, о которой я и не знал, правда, наоборот, желает этого всеми силами. Но это буквально значит желать парню смерти. Заткнись, эгоист внутри. У меня есть не самая лучшая черта, как у стратега. Как только у меня появляется сильная карта, я ее использую. Так что почти моментально говорю: — У меня нет времени. Сегодня мне позвонили и сказали, что мне осталось жить до одиннадцати часов вечера сегодняшнего дня. И я не знаю, что ты там хотел мне рассказать такого, во что я якобы не смогу поверить, но сегодня я верю буквально всему. Пользуйся. Он замер. Его руки опустились, а голова повернулась в мою сторону, чуть наклоняясь. Мои навыки красноречия так хороши? Я признался больше ради эксперимента, чтобы проверить, поверят ли люди в мою историю. Но создается впечатление, что… — Это ты звонил мне? Это твой тупой розыгрыш? Я пытаюсь собраться. Сложно сделать это, когда на тебя наезжают, но я включаю чуть более наглый тон голоса и становится проще. — Учитывая то, что ты говоришь, я спрошу у тебя тоже самое. Хочешь, историю вызовов покажу? — И я делаю это, не дожидаясь устного ответа. Я знаю, ему это нужно. Только сейчас мне в голову бьет тот факт, который я только что узнал. Я не единственный. Я. Такой. Не. Один. Это поражает, удивляет, бьет в мозг… Что только не делает. Но я стараюсь все же держать себя в руках. Держать себя в узде. Пытаюсь ещё и говорить. Эгоист внутри, кстати, ликует. — И раз уж так… Ты реально хочешь провести последний день, избивая бак? Не проще уж тогда избить кого-нибудь, кто тебе насолил? Я бы не стал, но вдруг… — Завали. Я не хочу даже вспоминать. Когда ты умрёшь? — Двадцать три часа, тридцать четыре. — Я решаю не врать такому грозному парню. Да и не спрашивать насчёт его обидчика. Ставлю на то, что всё дело в какой-нибудь неразделённой любви. — Что насчёт тебя? — В сорок пять минут. Через одиннадцать минут после тебя. — Ты не знаешь, нас лишь двое таких? — Я видел публикации из других стран с описанием чего-то похожего. Но я и не надеялся встретить кого-то в своём городе. Да и в посты я тоже не особо верил. — И всё же решил перестраховаться. Понимаю. В любом случае: ты правда хочешь провести остаток своего времени тут? Кажется, в его голове роятся сотни мыслей. Среди первых, наверное, вопросы о том, почему я доколебался до него. Пользуясь этим, я вглядываюсь в черты лица. Я никогда не считал себя геем, но некоторые замашки у меня всё же были, так что долгое время я говорил, что я пансексуал. И продолжаю, но теперь сомневаюсь в этом сам. Парни меня совсем не привлекают для романтических отношений. Или я просто не встречал особенных. Но из-за некоторой степени гейства, если это можно так назвать, что сидит во мне, я вполне умел определять, насколько парень красивый. И тут мой глазомер зашкаливал пожёстче, чем счётчик Гейгера от воды с Фукусимы или слоновьей ноги из-под Чернобыльской АЭС (и отвлекаясь — откуда я вообще знаю всю эту бесполезную муть? Сколько свободного времени я провел, изучая ненужные мне вещи…). В целом, его лицо казалось чуть миниатюрным, в том смысле, что в нем не было крупных элементов. Он, также как и я, к слову, держал глаза расслабленно полуприкрытыми, хотя я уверен, что он сейчас не может быть расслаблен — а я и подавно. Ничто в лице не выделялось размером, как бывает у многих людей, когда лицо самое обычное, но, условно говоря, нос — огромен. Тут же — ничего такого. Я почти начинаю думать, что он разглядывает меня в ответ, вместо того, чтобы думать, но мои предположения оказываются ошибочными. Парень заговорил: — Ты прав. Но вряд ли у тебя самого есть план, раз ты стоишь тут. — Точно, — заминаюсь я — Но я что-нибудь придумаю, наверное. Он часто задерживает слова, совсем не торопит их, как бы мало времени нам обоим не оставалось. Так и сейчас, сделав паузу, он, наконец, говорит: — Это прозвучит странно без контекста, но как тебе тогда идея быть вдвоем до самой смерти? Так уж будет не настолько скучно. Запинка. Я не ожидал, что он предложит это. В голове что-то щелкает. Мне теперь надо общаться с ним как-то по другому. Он же сменил свою роль, не только в моих глазах, но и в своих тоже. Он духовно приблизился, а значит, я должен как-то по другому к нему относиться. Странная логика, но я по ней живу. И пока я только перестраиваюсь на новый режим. Сквозь пару «э-э» и «м-м», я всё же хотел выдать вполне ожиданное для него «Да» или «давай», но вдруг в мою головёшку приходит новая шутка. — Пока смерть не разлучит нас? — Типа того. Тут должна быть пафосная пауза, улёт камеры вверх, конец первой серии, начало второй с момента чуть после этого, когда мы уже чем-то занимаемся вместе. В условиях придуманного в голове сериала — чем-то преступным. Но этого всего не будет. — Чудно. И так, тогда… Я всё еще не знаю, чем нам заняться, так давай прогуляемся. Только место надо выбрать. Я предлагаю кладбище. Ну, или заброшку какую-нибудь. Лучшие места, чтобы потрындеть и познакомиться получше. — К слову о знакомстве… — пауза на обдумывание. К тому же, я даю ему время на реакцию, а сам пытаюсь ее считать. — Было бы логичнее узнать имена друг друга до похода. Я Ки. Ки Лейджер. — Эндрю Минсон. Ударение в фамилии на первый слог, я не кореец. — Будет иронично, если я стану называть тебя Энд к концу дня. Типа, end, конец, всё такое. — Он улыбается. Я рад. Это вряд ли намеренная улыбка одобрения. Просто мои шутки все же бывают порой хоть чуть веселыми. К тому же, я отвел от темы фамилии, которой он будто был недоволен. Эндрю разворачивается и выходит из подворотни, как и собирался, ведь прошел мимо меня еще в ходе диалога. Я следую за ним, лишь глянув на часы. Вижу цифру 03:26. Я явно потерял ход времени в ходе диалога с ним (не придирайся, читающий, это повторение — намеренный ход). Шагаю наружу. Боязно от того, что придётся провести двадцать часов с незнакомцем, так что иду вперед, чтобы стать с ним хоть знакомыми. Мы выходим молча, парень идет чуть впереди, ведь именно он ведёт. Я начинаю разговор вновь: — Если тебе интересно, я бы скорее предпочёл заброшку. Лучше шанс умереть на заброшке, чем скорбеть о еще ненаступившей смерти на кладбище. — Мне нравится твоя логика. Я почти также и подумал. Доверься мне, мы идём в отличное место. Считай, все ловушки там я уже обезвредил. — Ловушки? Типа, ловушки судьбы? — усмехаюсь я. — Да, именно их, — и чуть погодя — я просто о том, что там безопасно. — Что ж, между заброшкой с шансом умереть или другой, но без этого шанса, я предпочту второе. — И вновь пауза. Я не люблю паузы в диалоге, ведь если нас прямо сейчас снимают для какого-нибудь шоу о том, что люди сделают, если позвонить им с предупреждением о смерти, то в паузу в диалоге они вставят чёртову рекламу. Я почти герой. Говорю, чтобы зритель этого причудливого шоу не повёлся на какое-нибудь казино. Хах. — Как думаешь, то, что время нашей смерти предопределено, делает нас неуязвимыми до этого времени? — Если бы это было так, это было бы гигантским косяком. Представь, что это правда. Тогда выходит, что и пока тебе не позвонили, ты бессмертен, ведь еще не судьба умирать. С одной стороны — ты вообще не волен распоряжаться даже своей собственной жизнью, а с другой — если мы расскажем это всем, то создадим культ почти бессмертных людей. Или как минимум культ добровольных смертников. Читерство. Так что я бы не надеялся на это. Я надеюсь, что он не обернется. Чёрт бы тебя побрал, Эндрю, не смей оборачиваться на меня. Я не успею спрятать лицо восхищения. Звучит по-гейски, но дело вовсе не в том. Еще минут тридцать назад я не был уверен, что я вообще смогу хоть с кем-то заговорить. Минут пятнадцать назад — думал, что я один такой, обречённый. И когда я узнал, что он такой же, как и я, я не мог и надеяться на то, что у него будут похожие на мои увлечения, интересы, да даже речь и мышление. Что за ужас. И при том его образ совсем не похож на мой. Эндрю выглядит, как лучшая версия меня. Даже если я не знаю его негативных сторон, это неважно, ведь у меня они тоже есть. Но в том, в чем я плох, он лучше. Как минимум, я почти уверен, что у него нет таких странных мыслей относительно меня, да и его руки вряд ли тряслись, когда я вдруг обратился к нему. Мои же отбивали все 200bpm³ внутри кармана. — Видишь ту бетонную коробку? — Вдруг обращается объект моих непрерывных мыслей. Блять, я точно как гей о понравившемся парне о нём думаю. Или даже как стереотипная девушка о понравившемся парне. Естественно, я почти не обращаю внимания на то, куда он показывает. Скорее на его указывающую руку. Гнать эту мерзость надо бы… — Нам туда. Придётся перелезть через забор, но всё нормально, эту стройку забросили несколько лет назад, да и я там просидел в сумме не одни сутки — никого там не бывает. Бездомные это здание, почему-то, обходят. Возможно потому, что оно продувается, как никакое другое. Его забросили очень быстро, едва начали строить. Полезли, или ты против? — Н-нет, без проблем. Я не бывал в таких местах, так что упускать такой шанс не собираюсь. Не без неуклюжести, но временный забор из профлиста был преодолен и мы оказались на типичной стройке. Эндрю повел и дальше. По бетонному зданию, лестницам, путям внутри, чтобы обойти недостроенные обрывы на этажах… И вот мы оказались на последнем. Он заявил, что на крышу подниматься смысла мало — там ничего нет, дует ветер, а забраться туда сложнее, чем попасть на этот этаж, так что я поверил ему. Впрочем, и тут было вполне приятно. Пространство вокруг, в отличие от других этажей, было более… Обжитым. На стенах были граффити в довольно похожем друг на друга стиле. Около самого свежего на вид рисунка валялась спортивная сумка. Я начинал догадываться, зачем именно Эндрю тут часами торчал. А еще я вижу пепельницу, неподалёку от сумки. В моей голове скопом проноситься сотня мыслей, от воспоминаний про курящего отца, до странного, ненавистного даже мне самому, но почему-то привлекающего фетиша на дым, и эта мелкая вселенная мыслей про сигареты временно схлопывается от переизбытка информации. Я перевожу взгляд на парня, который привёл меня сюда. Сколько еще между нами отличий? Надеюсь, что больше, чем отсутствие у тебя социофобии, наличие хобби в виде рисования на стенах и заодно наличие у тебя зависимости. Хотя я искренне надеюсь и на то, что в последнем я ошибся. Но пусть между нами всё же будет разница. Я всю жизнь обламывался, ведь встречал людей, которые либо идеально подходили, либо были моими клонами — но потом находил в них брак. Скол, неидентичный моему. И я не хочу, чтобы Эндрю был первым действительно идеальным. Тогда я буду все оставшиеся двадцать часов жалеть, что не встретил его раньше. Стоп. Двадцать часов? Время взглянуть на часы. 03:51 ровными, белыми цифрами. Я начинаю относиться к ним меланхоличнее. Ничто в этом мире не пытается нагнетать атмосферу или успокаивать меня. Этот мир просто существует. Все ощущения создают люди, сами себе. Волнение о времени — не то, что я хочу создавать сейчас. Всего девятнадцать часов и девять минут осталось мне жить. Не сожалеть о том, что с каждой секундой, каждым тактом, каждым микро-мгновением этого времени всё меньше, не вспоминать прошлые тысячи часов, а жить. Жить, пока не умру. Звучит логично. Почему вдруг кажется, что я всё время до этого дня занимался не этим, а какой-то совсем нелогичной массой несвязных действий? — Хэй, не хочешь встретить последний рассвет? — Я опять завис. Время выкручиваться. Так что подходя и с чрезвычайно сильной опаской садясь на краю бетонной плиты, я генерирую что-то интересное. И справляюсь. — Слушай, у меня есть одна подруга, которая порой задаёт случайные вопросы, которые ей показались интересными. Не против сыграть в это? Просто у меня есть идея. — А когда у меня есть идеи, я собран и не стесняюсь своего взгляда. Только стоит подумать, и я его отвожу. Отвожу и вижу: не обманул мой путеводитель. Солнце действительно медленно выходит. — Совсем нет. Но перед этим я спрошу кое-что сам. Я закурю? Не хочу оставлять пачку с никотином где-то на природе, или чтобы меня нашли с ней в кармане. — В конце концов ты окажешься в земле и никотин всё равно попадёт туда. Или то, на что он распадётся в твоём организме. Кхм. — Затыкаю себя. Да, он просто оправдывается, а я создаю ему проблемы. Лучше уж ответить. Как я не догадался сразу. — Но нет, я не против. Понимаю тебя. На самом деле, я не знаю, смогу ли вытерпеть это. Полжизни я нюхал сигареты отца. Одни и те же, из года в год. Я привык к их дыму. Любой другой меня воротит, наизнанку выворачивает. А тот — доставляет странный седативный кайф. Но было бы странно попросить его закурить, а потом намеренно нюхать дым и делать вывод. Или еще как-то пытаться выкрутиться из ситуации. Раз уж он такой единственный, я потерплю. Радует то, что у него, видимо, не такая уж сильная зависимость, раз он был готов отказаться, если бы это меня побеспокоило. Или я опять надумываю себе тонну информации, пытаясь анализировать, хотя в итоге прихожу к каким-то бредовым умозаключениям. Стоп. Он достает пачку с изящной надписью «Vogue». Я чуть разбираюсь в сигаретах, хотя сам их никогда не курил. В конце концов, я пробовал писать произведения, да и создавал много персонажей в РП⁴. Немалая часть из них была курящими. Так что я часами шерстил табачные сайты, читал отзывы и статьи. Vogue — «дамские» сигареты. Что явно не в упрёк ему, ведь вместе с тем они еще и содержат меньше смол и никотина, да и вообще тоньше, меньше и опрятнее. Я почти уверен, что если бы я собрался попробовать сигареты, я бы предпочёл эту фирму. Или Чапман, просто из-за песни Пирокинезиса⁵. Пять минут до четырёх. Рассвет еще только разгорается. Я смотрю в телефон и вдруг вспоминаю, что безумно хотел сделать. Не хочу пропустить магические четыре часа. Их волшебство, вайб сильнее, чем оккультная мощь трёх ночи. Мои пальцы спешно утыкаются в иконку телеграма, а там — в беседу, в которой уже как месяц нет новых сообщений. Последнее — от меня. Это норма. В этой переписке — точно. Мы можем переписываться ночь напролёт, а потом забить друг на друга на месяца. Могли. В любом случае, я пишу уже вторую за сегодня предсмертную записку. В этот раз — не родне, а одной из самых сомнительных, но всё равно близких подруг. Я не хочу раскрывать её имени, возраста, даже места проживания, наши отношения с ней были очень странными, но я всё равно благодарен. Спасибо, что показала, что даже с подростковым мышлением я могу быть интересен людям сильно взрослее меня. И что даже такие взрослые люди могут сомневаться в своих действиях, в том, как работает эта чёртова жизнь. Так ей и напишу. Надо добавить цитату. Наугад и по ощущениям выбираю песню Flёur — Русская рулетка. Я бы ее переслушал, если бы был один, но даже без наушников помню, как она завораживает. «Кто мы? Незнакомцы из разных миров? Или может быть мы случайные жертвы стихийных порывов? Знаешь, как это сложно — нажать на курок? Этот мир… Так хорош за секунду до взрыва.» «Я шагаю по проспекту…»¹ — Цитата из песни Танцы минус — Город. «Странно вспоминать такую музыку…»² — Весь абзац посвящён треку АИГЕЛ — Дым «200bpm»³ — BPM(beats per minute) — единица измерения скорости музыкальных произведений. «РП»⁴ — Roleplay, игра по ролям. Здесь — процесс текстовой отыгровки созданных разными людьми персонажей, их действий, фраз, взаимодействия друг с другом. «Пирокинезис»⁵ — рэп исполнитель (одна из его песен называется «Чапман ред» и посвящена этим сигаретам. Также в дальнейшем в тексте упоминаются его же альбом «Корми демонов по расписанию» и треки с этого альбома). 04:00 Отправить. После второе сообщение, чтобы чётко отделить благодарность от мрачной вести, к которой я сам, правда, уже привык. Я умру сегодня, в 22:34. Мой спутник размеренно втягивает в себя дым. Я смотрю на часы. Четыре стукнуло уже минуту назад, но это совсем не страшно. Это раньше я был бы разочарован на половину грядущего дня от такой мелочи. Подумаешь, не успел в тайминг. Когда-то это правда было для меня важным? Эндрю нажимает кнопку на сигарете, выкурив уже достаточную часть. Занятно. Интересно было бы познакомиться поближе, узнать, как он начал курить, зависим или контролирует это, да и есть ли у него какой-то ритуал, но у меня нет этого времени. До моего лица долетает немного лёгкого по запаху дыма. Что ж, отцовские хуже. Рассвет — не то, что закат. Это какая-то непривычная романтика, вгоняющая меня, сентиментального идиота, в дрожь. Всё потому, что в повседневной жизни рассвет застать совсем не просто. Даже самые заядлые работяги просыпаются в пять от силы, способны видеть лишь остатки, отруб от всей массы света, и даже они его не замечают, ведь у них нет времени. Как хорошо, всё же, быть безработным, когда у тебя еще есть такая возможность. Не спать до четырёх, лишь чтобы увидеть рассвет. Тишину сотрясает лишь голос Эндрю. К слову, по голосу я бы и не смог сказать, что он вообще курит. Прикреплю это к его делу на моей воображаемой пробковой доске в чертогах разума. Так вот, голос. А что он говорит? : — Кому писал? Я бы сказал, что ты можешь не говорить, но ты будешь мёртв через пару десятков часов, так что можешь не секретничать. — Знаешь… Я бы рад рассказать, но всё же оставлю в секрете, потому что так было бы угодно этому человеку. Не верю в телепатию и всё такое, не подумай, но меня и за девятнадцать часов совесть замучает. Эндрю чуть разочарованно выдыхает дым. Я понимаю, что опять потерялся в рассказе о себе. — Скажу лишь, что это очень близкая подруга, с которой у меня было слегка странное общение. — Ясно. Так что там с игрой про вопросы? — Я как раз вспомнил о ней, зайдя в телегу. Так. — Я чуть собираюсь с мыслями и наконец оглашаю свой вопрос. — Как ты бы мог описать себя одним словом? Прости, ничего лучше в голову не влезло. — Странный. По крайней мере, мне все так говорили. Еще до того, как я покрасил волосы и сделал тату. — Я об этом тоже хотел спросить. Она не выглядит совсем уж новой. — Я делал её у какого-то укурыша, если честно. Мне повезло, что это был укурыш со стилем, но мог выйти такой ужасный партак, что даже я бы сожалел. «Даже» он? Окей, я начинаю понимать, или хотя бы подозревать, что он за человек и какие цели он преследует. — Моя очередь задавать вопрос? — Я полагаю, что так. Я назвал это игрой, лишь чтобы было веселее начать. На самом деле у неё нет ни правил, ни сути. — Я догадывался. Но в любом случае задам. Хм. — И он правда призадумался. Радует, что он воспринимает меня серьёзнее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Пугает то, что он может спросить, особенно учитывая его напористость, когда я сказал про подругу… — Что ты слушаешь? Из музыки, я имею ввиду. А. Окей. Ответить на это, пожалуй, даже сложнее, чем на любой сложный, провокативный вопрос, из тех, которые я ожидал, что он спросит. Стараясь не вспоминать до ужаса неприятную ситуацию в магазине рок-атрибутики, от которой у меня до сих пор мурашки (ненавижу наглых продаванов, что лезут в твою жизнь, пытаясь показаться небезразличными, хотя на самом деле они просто хотят продать тебе свой бессмысленный музыкальный диск со своим никому не нужным альбомом), я бегло пробегаю по мысленному плейлисту. — Если честно, у меня натянуто с музыкой. Я люблю ее, у меня сложные вкусы и всё такое, я еще и постоянно изучаю историю жанров, исполнителей, но при этом всём если я просто не настроен слушать рок весь ближайший месяц, тогда даже мои любимые песни Нирваны покажутся мне недообработанными и сухими. У меня есть прям эпизоды, когда я слушаю только одну музыку. Бывает, даже одного исполнителя. Месяцами. А потом забываю его и перехожу на нового. Безумно хотелось бы прослушать за сегодня весь свой плейлист любимого, но увы, больше половины мне не зайдет просто из-за этого. Но если не учитывать таких ограничений, я слушаю буквально всё. — Ты на каждый вопрос отвечаешь так косвенно? — он смотрит на меня взглядом и заинтересованным, и бурящим насквозь, и чуть будто разочарованным, как мне кажется. Не то, что в душу, а в глаза души сквозь глаза тела, заглядывая в каждый уголок. — Н-нет. Что-то не так? — А я сам совсем теряюсь, когда он так делает. И когда он серьёзничает — тоже. Крупный выдох. Мне и до этого приходилось чувствовать запах каких-то ягод от его сигареты, в конце концов, сидит он близко, но теперь это нечто иное. Он почти докурил её и теперь в дыме чувствуется лишь ментол, если не считать слабого запаха табака. До этого мне удавалось отделываться лишь запахом, теперь, по воле случая, пришлось буквально глотать дым, стараясь ещё и не показывать этого, чтобы он не посчитал, что мне дискомфортно. Блять, какой же я странный. Чувство, что я не услышу ничерта, что бы он сейчас не говорил, а буду просто смотреть за его губами. За глазами, светящими сквозь этот дым, как у Рэйчел из «Бегущего по лезвию»⁶ во время теста Войта-Кампфа. Мне пора гнать из головы желание смотреть в эти глаза, на это лицо, на его руки, да на всё подряд. С этим Эндрю я сам курить к концу дня начну. В его странном образе есть какая-то чёрная магия, заставляющая сердце биться быстрее, даже если тебе самому от этого противно. Слишком быстро. Стоп. Стоп мысли. Диалог еще идёт. Хватит рассуждений. Тем более, что мне знаком этот выдох снисхождения, из-за которого мне пришлось дышать дымом. Я сам так часто делаю. Сейчас скажет что-то вроде «Просто сделай то-то»… — Просто назови исполнителей. — А.! Исполнителей… — Я теряюсь. Не только потому, что оказался совсем уж непонятливым, но и потому, что ушёл в дебри размышлений, вернувшись лишь после вопроса. Но отвечать надо. Пусть и с паузами и странными звуками меж словами. — Ну, весь последний месяц я подсел на странную музыку. Всякий трип-хоп, типа Portishead⁷, электроника, АИГЕЛ например… Еще pyrokinesis… Эндрю чуть ёрзает на своём месте, выкидывает окурок вниз, на территорию стройки, и смотрит уже не так раздражённо — теперь я вижу в его глазах увлечённость. — Какой твой любимый альбом? Я про последнего. Удивлён ли я таким интересом? Да. В конце концов, я видел его вкусы в музыке иначе. Почему-то мои не совпадают буквально ни с кем. А особенно мои вкусы не совпадают с теми людьми, которые в остальном на меня безумно похожи. — Ну… «Корми демонов по расписанию»⁸, наверное. — Отвечаю я, наблюдая за его реакцией. Он думает пару секунд, вспоминает, а после становится таким же, каким был до ответа — заинтересованным и с огоньком в глазах. — Обожаю «Не время для драконов». — И называет мой самый нелюбимый трек с альбома. Я знал, что где-то есть подковырка. Почти уверен, что pyrokinesis для меня — совсем не то, что этот же исполнитель для него. — Мне больше нравится «Чёрная дыра» или «Симулякр», если честно. — Действительно честно отвечаю я. А заодно чувствую себя осмелевшим. Ведь нет никакой проблемы в музыкальных вкусах. Даже если мы любим полярные вещи, он не перестанет со мной общаться и не столкнёт вниз, чтобы я расшибся в ком запертой ото всех индивидуальности вперемешку с коричнево-красной кровью, только из-за того, что я слушаю, например, западный рэп. Хотя я был бы не против упасть, если бы вдруг обнаружил в себе любовь к кальянному рэпу. Он смотрит с интересом, но уже чуть иным. Это уже интерес к тому, как мы разошлись во мнениях. Мне знаком этот взгляд. Потому что он тоже мой, как и выдох. Я сам безумно часто слишком погружаюсь в темы, имею на всё свой взгляд, о чём я уже говорил, так что постоянно смотрю так на людей, которые не могут меня понять. Если бы у меня была впереди вся жизнь, я бы вычеркнул этот взгляд из своего репертуара, ведь находиться под ним не очень-то приятно, как я понял только что. Мы перекидываемся треками еще. Он называет альбом, я называю свои любимые треки, самые интересные, экспериментальные, необычные, а он — свои, совсем иные, полярно другие. Ноль совпадений во вкусах, кроме факта, что это один и тот же исполнитель. В какой-то момент мы доходим до альбома «Терновый венец эволюции». Всё тоже самое — он называет одно, я другое, но в какой-то миг: — А, еще один мне с этого альбома очень нравится, — добавляю я, разговорившись в ходе этой странной новой игры, — не помню, как он называется… Но там припев про «хакну систему» Слово «систему» мы проговариваем уже вместе. — Я тоже очень люблю его! — Не то, чтобы воскликивает, сколько просто крайне воодушевлённо говорит Энд. А я, тем временем, думаю о том, как этот диалог спас меня. Спас от собственных грешных мыслей. — Мне очень нравится его электронное звучание и сухая обработка голоса. — При этом тебе не зашло «Самое грустное диско»? — А с ним просто что-то не так. — Пауза. Пауза, которой хватает, чтобы отвлечься от диалога, глянуть на окончательно вышедшее из-за горизонта солнце. В голове проматываются строчки того же пирокинезиса, потому что в ходе диалога я как-то давно не генерировал красивых фраз. Да, у меня дневная норма, и мне ее нужно отрабатывать, иначе растеряю хватку. Поверить не могу, что это не то, что последний рассвет в моей жизни, а это последнее солнце в моей жизни. Если верить древней и старой теории о том, что солнце умирает, заходя за горизонт, и возрождается вновь каждый раз, выходя на небосвод, то это солнце умрёт немногим раньше меня. На пару часов. Интересно, а то солнце, что возродится на следующий день, будет этим же солнцем, восставшим из мертвых, или уже новым? Напоминает парадокс корабля Тесея. Но сколько бы пустых мыслей не было, я умру, а Земля продолжит вращаться. Как там пирокинезис всё же говорил… Земля — ебучий подшипник, подшипник ебучего спиннера. Да уж, кукуха пустилась в драм-н-бейс. Сочувствую ему. Смотрю на часы, чтобы ненароком не пропустить время своей смерти. Да я прямо остряк сегодня. 4:32. Подумать только, мы полчаса тупо болтали о музыке. Хотя, что уж там, болтали, скорее просто перекидывались треками. Удивительно. Раньше я как-то не ценил живого общения с людьми. Да, я мог часами переписываться не пойми с кем, но поболтать с другом, как говорят на сленге, ирл (in real life, типа), нет, зачем? Да и о чём. Порой я вовсе думал, что друзья — ресурс конечный, потому что рано или поздно темы для обсуждения иссякают, а моё общение — вместе с этими темами. Пока есть свободная минутка, стоит всё же написать хоть кому-то из друзей… Я решаю написать самому старому и главному из них. Он младше меня на год, мы познакомились с ним благодаря играм, а в итоге я стал для него чуть ли не духовным наставником. При том, что он всё еще больше меня шарит в технологиях… При том, что мне самому пригодился бы оный, и еще пара психологов в придачу к нему. Но общение — удивительный феномен, в котором ты можешь отдать человеку то, чего сам никогда не получал. Это что-то из разряда квантовой физики. Мой друг явно в этом шарит, но я не хочу забивать ему этим голову. Трижды уточняю, что я не шучу, доказывая это лишь одной фразой «ты ведь знаешь, что я ненавижу такие шутки», и знаю, что это сработает. Хотя он до последнего будет надеяться на то, что я все же решил стать пранкером. Благодарю его за то, что он помогал мне и сам, что он показывал, я не один, таких, как я, много. За то, что он позволил мне почувствовать себя нужным… В плане долга. Будто я должен защитить его. За веселые созвоны, пока никого не было дома. В конце такая же подпись, отдельным сообщением, всё, как в прошлой прощальной записке. Я умру сегодня, в 22:34. Кажется, я снова чувствую вину за то, что так легко принял это. Теперь — перед друзьями. — Ну что, кому теперь? — подаёт свой голос Энд. Я уже начинаю понимать его отрывистые фразы. Кажется, я и сам всю жизнь общался также. Считал, что люди всегда держат моё присутствие поблизости в голове. Что они всегда думают о том, что я могу сказать им в эту секунду, что могу спросить. Потому что так делал я. Все пытались объяснять, а я с полуслова понимал, что им нужно, потому что следил за ходом их мыслей в своей голове. Предугадывал, что может их удивить, расстроить, опечалить, вызвать вопросы, что заставит их уточнять. И ждал этого от других. Но всем просто было по барабану, что там и кто думает. Кроме меня. А он… Сомневаюсь, что он такой же, как я. Нет, скорее он просто не любит много говорить воды. Пустых слов, уточнений, указывающих на то, о чем он спрашивает. Скорее всего, именно так. — Это один из самых старых друзей. Уже как пять лет знакомы… Вернее, должно было быть пять лет с нашего знакомства. В этом году. — в голосе чувствуется грусть, которую я туда не впускал и не собирался, и я ее ненавижу. Ведь глаза опять режет, а я опять пытаюсь скрыть это и отвлечь себя. Поднимаю брови, чтобы пошевелить мышцами век и попытаться сбросить проклевывающиеся слёзы. Потерпев неудачу, начинаю нервно хрустеть шеей. Повернуть вправо, влево, наклонить, повернуть и наклонить, дотянуть руками… Когда я тяну в левую сторону, раздаются привычные два хруста, в правую — лишь один. Все как и было. Мир незыблем. Даже мое тело. Значит, я точно не умру из-за какого-нибудь ужаса, что прячется внутри меня. Я боюсь, что Эндрю не то, что увидит мои слёзы, я боюсь, что он может догадаться о них по моим действиям. Мы слишком похожи. Я начинаю пугаться того, что он может просто прочитать меня, все мои действия. Стараюсь не смотреть в его глаза. Надеюсь, там не чёртов понимающий взгляд… Но случайно заглядываю и вижу столь же расслабленного, ожидающего продолжения рассказа, Энда. Его глаза чуть помрачнели с разговора про музыку, но они все также устремлены в небо. И слава богам, что танцуют в небе, отвлекая его внимание. — Мы с ним из-за игр познакомились. — Говорю я, чуть собравшись с духом. — А потом стали больше… Не знаю, обсуждать жизнь. Мы как-то разошлись в игровых вкусах. Я был рад, что наше общение больше не скатывалось в «Привет, пойдём в ту игру?» с ответом «Ку, пошли» от меня, — Объясняю, выделяя эти реплики, как отдельные фразы. Как будто даже отыгрываю их. Я действительно читал их с такой интонацией в голове, — но мы стали и меньше общаться, так что и повод расстроиться был. Надеюсь, он поверит в это. — А ты сам веришь? — Я просто убедил себя в том, что если это и ложь, это будет первый в моей жизни день, проведённый не насмарку ради бесполезных вещей. Да и разницы особо не будет. Может, проснусь завтра, оставшись тем же человеком. Может, изменюсь. А может, окажусь пеплом уже к завтрашнему вечеру. — Не успеешь, им надо куда больше времени. — Да я так, для красивого слова. — Так ты… Хикка или типа того? Он быстро меня расколол. «Проведённые насмарку дни ради бесполезных вещей» — может значить буквально что угодно. Что я фанатею от мотоциклов и трачу жизнь на их вечный ремонт и катание. Что я постоянно пытаюсь заработать в интернете, а меня обманывают. Что я шатаюсь по улицам без дела. Но он попал точно в цель. Страшно, когда человек так делает. Значит ли это, что ему это близко? — Ну, не совсем хикка. Я просто… — я запинаюсь и растягиваю все звуки подряд. Еще никогда я не признавался в этом кому-то вживую, но… — У меня просто небольшие проблемы с социальным взаимодействием и ворох каких-то фобий и тревожностей на эту тему. Никогда не представлял, откуда у меня все это. Может, мать переберегла в детстве. Ну и еще меньше у меня представлений о том, как это лечить. Даже не знал никогда, с чего начать. Эндрю остался таким же. Кто-то посчитает это безразличием, но я мечтал иметь человека, что выслушает, ответит и просто сухо примет. Когда я смотрю на это «безразличие» я правда верю в то, что он никак не изменит ни отношения ко мне, ни мнения обо мне, после того, что я рассказал. Я ненавижу «стабильность», ведь она скучна, но в данном случае — это именно то, что мне и нужно. — Я понимаю тебя. — Наконец сказал он. Давай, выдай мне свою тайну, заставь меня чувствовать себя виноватым, что я не выдал в ответ такую же. Пусть я и признался, что я социофоб, такой уж тайной это не было. Расскажи мне что-то сакральное, чтобы я начал судорожно вспоминать о других своих секретах, а еще о том, какие из них могу доверить тебе. — Я такой же. Ты не поверишь, конечно, но это так. Просто, если вспомнить твое поведение и сравнить со мной из прошлого. Одна лишь разница — я теперь стал безрассуднее. — Не представляешь, сколько раз я пытался. — Это не стоит попыток. Мне кажется, это просто приходит, когда ты теряешь всё, или почти всё. Как Эминем, который стал максимально свободным от своего образа лишь после того, как выбрался из наркотической зависимости. — Или как Джон Фрушанте, который написал свои лучшие соло после того, как ему чуть не ампутировали руки из-за двух лет непрерывной героиновой зависимости… — Не думал, что ты и за «перцев» шаришь. — сказал он с небольшой задержкой, в которую посмотрел на меня с чем-то новым в глазах. Лёгким интересом. Не стоит внимания в тексте? Но я всегда слежу за мимикой людей. Я подмечаю мельчайшие детали, хотя порой могу упускать огромные поведенческие привычки человека из вида. — Я люблю изучать музыку. Так что не удивляйся, что я мог слышать всего две их песни, но буду знать всю их биографию. Он усмехается. И продолжает свою речь: — Ты же подошёл ко мне. Я просто вспоминаю себя из прошлого. Я прошлый смог бы подойти к себе нынешнему, лишь если бы я знал, что умру в течении двадцати четырёх часов. — Так вот, к чему ты клонишь. — Я клоню к тому, что всю красоту рассвета мы уже увидели, а я не хочу больше тут торчать. Пошли, поищем приключений. Все равно нам суждено потерять всё. Только дай мне минут пять. Я колеблюсь и сомневаюсь, смотря на то, как он встает, отряхивается и протягивает мне руку. Не в том, что мне суждено умереть. Скорее думаю, точно ли мне стоит ему доверять. Впрочем, крайне мал шанс, что он серийный убийца, раз уж сложилась такая ситуация. А если я разобьюсь, или попаду в лапы другого преступника, или влезу в какую-то драку по его вине (я бы не был удивлен такому развитию событий), или еще что-то подобное — что ж, лишь ускорю неизбежное. Может, падать, истекать кровью или лежать с подбитой печенью вполне весело. Указанные пять минут трачу на наблюдение за его действиями. Он с грохотом, но всё же, с некой степенью аккуратности вываливает содержимое спортивной сумки на бетонную плиту. Банки из-под краски, баллоны, кисти в пакетах и тэгерские маркеры валятся оттуда, как из неиссякаемого источника. Я боюсь людей, которые умеют так умещать вещи в одну сумку. Типа, он вполне может в эту же сумку всунуть чей-нибудь труп, и там еще останется место. Утрированно. Тем не менее, одним из последних выпадает черного цвета маркер, который он подбирает. Размеренно подходит к стене и выводит какую-то надпись, лично для меня — абсолютно невнятную. Я плох в том, чтобы разбирать шрифты. Этот же маркер он протягивает мне, проговаривая: — На, оставь что-то на память. — На чью, извини, память? Впрочем… Есть жёлтый? — Неа, только черный. Я собирался закупиться баллонами, как будут бабки, но этому не суждено случиться. Ни первому, ни второму. Так что довольствуемся тем, что есть. И я беру толстый маркер из его пальцев. Обхватываю, как ручку, нахожу место почище и поровнее, и зависаю. Чтобы не усложнять себе жизнь (которая, к слову, недолговечна) бессмысленными размышлениями, пишу то, что часто писал красивым шрифтом в дневниках, блокнотах и на страницах черновиков. То, что я хотел сделать своим битмейкерским тегом, то, что всюду было мне ником, прозвищем, а заодно любимой цитатой за авторством любимого себя. Это лишенные смысла, на первый взгляд, четыре слова и две буквы: «Ctrl-C Ctrl-V Ctrl everything» Мой первый никнейм, второй никнейм и фраза, ставшая невыполнимым девизом моей тревожной мании контроля. Пусть это останется здесь. И только здесь. Прощайте, аккаунты в соцсетях, играх, биты… Впрочем, аккаунтом в телеграме я все же воспользуюсь до конца своего дня (с акцентом на слове «своего»), так как я всё еще хочу попрощаться со всеми. Эндрю опять растягивает свою лёгкую, будто чуть насмешливую, но зато такую искреннюю улыбку. — Попахивает манией контроля. — говорит он, вновь читая мои мысли, и приседает, чтобы собрать какие-то личные вещи, бывшие до этого в сумке. Мы уходим вместе. Правда, учитывая то, сколько мы болтали, а потом выбирались из этого мини-филиала дома Винчестеров, стараясь не угодить в те самые «ловушки судьбы», на улице мы были уже к двадцати пяти минутам следующего часа. «из "Бегущего по лезвию"»⁶ — имеется ввиду фильм 1982 года. «Portishead»⁷ — группа, исполнявшая музыку в жанре трип-хоп (т.е. медленные, необычные, но ритмичные треки с сильной опорой на бас и барабанную партию и крайне свободным вокалом). Примечание — группа может быть вполне известна вам по треку «Glory box». «Корми демонов по расписанию»⁸ — альбом уже упомянутого выше исполнителя Pyrokinesis. Упоминаемые далее треки относятся к этому альбому. 05:00 Несмотря на то, что почти половину шестого часа мы потратили на то, чтобы вернуться на улицу, время тянулось до безумия медленно. Эндрю вдруг, кажется, поймал вайб какой-то депрессивной меланхоличности, так что брёл без цели. Я следовал за ним, пока в голове доигрывал трек Хаски⁹ — Черным-черно. Я не ошибся, доигрывал он именно в голове. Я бы не посмел заткнуть уши наушниками, пока рядом кто-то есть, тем более, если в любой момент он может вдруг заговорить. Я давно привык уже к тому, что порой нет возможности послушать музыку, так что попросту разучил любимые треки и их тексты, и теперь могу выжить и без наушников. Единственная проблема — вовремя вспомнить какой-нибудь хороший трек. Иначе в голове может застрять реклама, тупой хит с радио или шансон. Против моей воли, конечно. Долго так продолжаться не могло, и он сам не собирался долго молчать. — Слушай, тут одна кафешка есть, давай наведаемся туда часу в восьмом? — что ж, бросать он меня не собирается. Или врёт. — Я просто обожаю их, хотелось бы перед смертью перекусить там. — Без проблем. Но надо придумать, чем заняться всё время до этого. — Ты не против, если я оставлю это на тебя, ведь так? — акцент был явно на последней прибавке. Словно он знал ответ, но уточнял. С ноткой издёвки, как показалось мне. — Ты не против, если я оставлю на тебя ходьбу своими ногами и дыхание моими лёгкими вместе с морганием моими веками, чтобы я освободился и мог заняться тем, о чём ты попросил? — я отвечаю с тем же тоном, какой услышал сам. Я вообще привык течь по течению в отношениях с людьми. Не в том плане, что игнорировать их и оставлять все варианты развития дружбы на них, а в плане другом. Я не буду пытаться координировать курс. Если человек идёт на ссору, я обеспечу ему эту ссору. Звучит, может, странно, но у меня правда были адекватные доводы в пользу такой стратегии — лишь затерялись где-то в мозгах. Поищу их чуть позже. Тем более, что реакция Эндрю довольно неожиданна. Он в недоумении. — Ладно, если тебе впадлу, я поищу что-то… — становится неловко. Это не выглядит, как манипуляция, впрочем, я не очень способен в разоблачении оных. Я привык к тексту, а не к тому, чтобы считывать эмоции по затылку или, в лучшем случае, боковой части лица человека. — Извини. Не парься, я порыщу. Если хочешь, можем остановиться где-то пока. Тут парк неподалёку, кажется… — Мне хватило бы и газона, если бы не было так рано и прохладно. Продолжая этот незамысловатый диалог о погоде, я брожу по интернету, в поисках заведений, которые открываются хотя бы в шесть часов. Из количества результатов могу сделать лишь один вывод: Не зря даже жаворонки спят до шести-семи. Мне же еще более непривычно, так как я сова-домосед, который предпочитает ложиться в два, чтобы просыпаться в десять (и это в лучшем случае). В поисках я постепенно забредаю на всякие форумы, кажется, будто почти схожу с темы, которую задал, но нахожу-таки пару мест. — Послушай. Рассвет мы уже встретили, но как тебе идея посмотреть на утренний, едва проснувшийся город? — Опять какая-то смотровая точка? Разве что там что-то интересное. — Просто пара моих незакрытых гештальтов. Мне кажется, тебя вполне может развеселить возможность поглядеть на то, какой глупостью я грезил, но если нет… Придумаем что-нибудь. Скажи только, маркер ведь у тебя? — Да, я прихватил его. Не буду ничего говорить даже, просто веди. И я веду. Сам, правда, пялюсь в карту, стараясь не оказаться при этом сбитым одной из редких машин, которые ведут, как я их решил назвать, «ультра-жаворонки». Не понимаю, почему в мире до сих пор есть люди, которым приходится вставать в четыре, чтобы быть на работе вовремя, впрочем, я рад, что в этой жизни так этого и не пойму. Это не та вещь, которую я хочу понимать, ведь тогда я начну считать ее нормой. За этими молчаливыми размышлениями (о чем думает Эндрю, я, увы, и предположить не могу) и проходит наш поход. Мы оказываемся у места лишь к концу этого часа, и Энд всё такой же понурый (ох, какое слово вспомнил) и мрачный. На меня же наоборот, напала странная для меня радость и непринуждённость, даже несмотря на его состояние. Не узнаю себя. Над нами возвышается статуя. Я не знаю, кому она посвящена. Не очень умею понимать, что статуи вообще изображают, кроме очевидных примеров, не умею опознавать статуи известных людей. Даю целую тысячу процентов на то, что я уже сотню раз смотрел и перечитывал табличку, висящую на постаменте. Но я не помню — а значит и не нужно помнить. Забыл сто раз — забуду и в сто первый, тем более, если это последний мой день вообще. Вокруг пустая площадь¹⁰. Не самая большая, но и не мелкая, мощеная брусчаткой, обесцветившейся под каждодневным пристальным взором солнца. Вдали от нас, на другом конце площади, фонтан, который ещё даже не запущен. Рядом с ним — обслуживающий его работник. Один из местных ларьков стрит-фуда готовится к тому, чтобы открыться. А больше ни души. Сама площадь расположена на холме, из-за чего даже в это спокойное утро ветер здесь есть, но несущественный. Постамент статуи сильно возвышается над площадью, так еще и выходит на обрыв, внизу которого — небольшая площадка, наполовину скрытая средь деревьев. Пока Эндрю, словно в первый раз тут (что точно не так), смотрит вокруг, я облокачиваюсь на железную ограду, ограничивающую площадь. За оградой, которую несложно перескочить — довольно высокий холм, засаженный короткой газонной травой. Именно на этот обрыв и выдается из контура площади постамент статуи. На уютной площадке внизу лишь парочка — парень и девушка. Если играть в ту мысленную забаву, где ты представляешь, кем является случайный, незнакомый тебе человек, то я бы сказал, что они провели ночь вдвоем, и медленно плывут, полуобнявшись, по этому укромному местечку, лишь бы растянуть последние моменты их нахождения вдвоем. И после такой идеи, что окончательно закрепилась в моей голове на них, мне уже небезразлично смотреть на них. Я отшатываюсь от перил со сместью кипучей зависти и жалкого отвращения. К счастью, чувства проходят моментально. Позвав Эндрю коротким окликом, я, не без его помощи, взбираюсь на постамент. По вечерам на нём часто тусят раздражающие, громкие подростковые компании. И как бы они меня ни раздражали, мне хотелось быть похожим на хоть кого-то из этих молодых студентов. И по сути, я стал. Я же влез на постамент. — Эндрю, не дашь маркер? — Если расскажешь, в каком конкретно действии ты закрываешь гештальт. Хочется попросить признания в ответ, мол «только если ты скажешь, о чём думаешь последние полчаса», но это будет несправедливо. Да и я не хочу вклиниваться так резко. Почему-то верится, что он расскажет сам — когда будет подходящее время и место. И когда начнет доверять мне, возможно. Удивительно лишь то, что примерно этого же ждёт любой человек, который хочет поцеловать своего возлюбленного, но боится проявлять инициативу — доверия, нужных времени и места. Какое курьезное совпадение. — Да без проблем. Я просто хочу чуть нарушить закон, а заодно что-нибудь испортить, чтобы хотя бы на предсмертном рубеже перестать потакать своему чудаковатому перфекционизму. Доволен? — И что ты собираешься нарисовать на ноге статуи? — Эндрю вскинул брови, хотя глазами будто остался в своих размышлениях. Впрочем, нет — какая-то вовлеченность в нём появилась. Как бы не восхищал меня его образ, не может не бесить то, что мне постоянно приходится бороться за эту вовлеченность. Я и так всю жизнь был с друзьями, с которыми мне приходилось говорить, а иначе мы бы молчали, пока не поссорились бы на пустом месте. — У меня туго с рисованием. Так что отдам художества тебе, а сам просто, не знаю, напишу что-то. Просто дай маркер, и я что-то придумаю. И он протянул маркер. Но после крепче вцепился в него пальцами. — Уговор. Раз уж мы решили заняться вандализмом, без проблем, но и у меня есть кое-что подобное в планах. Так что договоримся так. Преступление для тебя… — и он чуть выдвинул пальцами маркер из плотно сжатой руки, намекая, что он имеет ввиду под ёмким словом «преступление» — преступление для меня. — Раз уж заговорили об этом, то дай выпендриться разок: вандализм — это административный проступок, а не уголовное преступление. — Я рад твоим «глубоким» школьным познаниям, но ты понял, что я имею ввиду. — сказав это, он отправился на край постамента, свесив ноги над травянистым склоном. Пока я еще только думал о том, во что ввязываюсь, он уже закуривал во второй раз. Маркер чуть не выпал из моей несобранной кисти. Я принялся писать что-то, особо не обдумав таки, действительно ли я хочу помогать Эндрю в его «преступлении». Надписью расслабления оказались строчки из песни. Первое, что пришло на ум. Вот уж действительно, музыкальный я человечишка. «Пока духи огня поджидают меня, Духи огня пожирают меня…»¹¹ И духи огня правда буйствовали. Правда, пока не во мне — они распаливали солнце, которое, как раз через пару секунд после того, как я оставил свою нелегальную записку, взглянуло на это безобразие ярким лучом, пробившимся наконец через огромные деревья, растущие на холме. Я глянул на время и осознал, что уже шесть. Расслабившись, решил хоть попытаться поболтать с Эндрю — с таким Эндрю, какой он сейчас. «Хаски»⁹ — русский рэп исполнитель. «Вокруг пустая площадь…»¹⁰ — Референсом места является реальная площадь в городе Ставрополе, названная Солдатской. «Пока духи огня поджидают меня, Духи огня пожирают меня…»¹¹ — из песни «Духи огня», исполнитель — Аигел.