Первый снег: тогда и сейчас

— Папа! Папа, снег! — Сын восхищенно смотрел на улицу и чуть ли не подпрыгивал на месте. — Да, выпал, — подтвердил Жан, откладывая газету и мельком взглянув в окно. — Пойдем сегодня лепить снеговика? — Конечно! Пойду сестрёнке расскажу! Ребёнок выскочил из кухни как ураган, чуть не сбив по дороге стул. И маму. — Что за шум? — улыбнулась Микаса, поцеловала Жана в губы и прошла к плите. — Кофе сварить? — Предложение, от которого я не могу отказаться. У тебя он всегда получается лучше моего. Жена зажгла огонь и поставила турку на него. Полезла в шкафчик в поисках нужной баночки с напитком. Бережно засыпала порошок на дно — ровно столько, сколько Жан любил — и залила водой. Она шипела, нагреваясь, а Микаса посмотрела наружу: — Снег. Уже скоро зима — как летит время. … Снежок прилетел Жану прямо в грудь, стоило ему лишь выйти на порог. «Плохая реакция, Кирштайн! — засмеялись на улице. — Тебя так точно первым титаны сожрут!» Жан аккуратно отряхнул свою куртку. Если этот самоубийца думал, что сможет спровоцировать его принять участие в такой детской глупой забаве, то… Следующая порция снега прилетела Жану уже в лицо. А вот его соперник мастерски уворачивался от всех запущенных в него снарядов и громко хохотал. «Не поймаешь, Жан, ловкости не хватает!» «Эрен. Застегни пальто». Микаса возникла словно из ниоткуда и принялась застегивать пуговицы ему на куртке. Тот раздраженно попытался отмахнуться от нее, отвлекся тем самым от слежкой за линией огня и в итоге поймал своим лбом метко пущенный Жаном снежок. Микаса вздохнула и принялась стряхивать с волос налипшие снежинки, а Жан встал как вкопанный и наблюдал, изнывая от ревности. К Эрену. К Эрену же? … Жан отогнал от себя вставшее комом в горле воспоминание. — Прогуляемся? — спросил он, принимая из рук Микасы чашку восхитительного крепкого кофе. — Дети мечтают о лепке снеговика. — И я знаю, кто их на это надоумил, — Микаса ласково потрепала Жана по волосам, — так что сбор детей на тебе! Их нужно было умыть, причесать, одеть и обуть — и только после всех этих манипуляций выходить наружу. Пока Жан поймал их обоих, пока собрал, утро успело подойти к концу и уступить место солнечному морозному дню. Микаса уже полностью оделась, заправила свои давно отросшие волосы в куртку и сейчас завязывала на шее шарф. Не этот шарф. Другой. Этот бережно лежал в шкафу, на отдельной полке, напоминая о себе каждый гребаный раз, когда Жан этот шкаф открывал. Много раз он срывался, просил, умолял, кричал на жену, чтобы она выбросила его или сожгла. Или хотя бы переложила в менее заметное место. «Он умер много лет назад, дорогая, пожалуйста, хватит». Микаса молчала. «Он не такой судьбы для нас… для тебя хотел». Она смотрела на него с таким же холодным равнодушием, как в день их знакомства когда-то бесконечно давно, в прошлой жизни. «Ты не можешь знать, что он хотел, Жан». А ты? Дети наконец были готовы и радостно выбежали в прихожую, обняв маму. Жан тоже подошел и ласково поцеловал её в щеку. — Пошли? — спросила она. — Конечно. Они вышли в холодный зимний день. Солнце приятно играло своими бликами на свежевыпавшем снегу, а лёгкий мороз тут же начал щипать лицо. Дети с бесконечным восторгом нырнули в особенно глубокий сугроб, а затем начали кидаться снежками друг в друга. Микаса прижалась к Жану, положила свою голову ему на плечо, и вдвоём они наблюдали за этой идиллической мирной картиной. — Люблю тебя, дорогой, — сказала она не ему. — Я тоже тебя люблю, — ответил он не ей. Ведь они уже много лет были счастливы.