Алый закат на Тирии YD58

Пенакония. Вечер. Ночь. Неоновые огни отражаются в круглых бокалах над стойкой. Бармен в мятом галстуке наливает посетителю стакан старого виски. Посетитель хватает его недрогнувшей железной рукой, крутит по стойке. - И я вылетаю оттуда прямо через окно - всё в осколках стекла, КММ-щики палят мне вслед, картинка бланманже. А передо мной, представь себе перспективу, озефирительный алый закат, прямо как кровь, и будто присыпан розовым глиттером типа того, что ты подмешиваешь к коктейлям, чтоб лучше расходились. Бывал когда-нибудь на Тирии YD58? Вот там прям такие. Особенно в межсезонье, когда приходят пылевые бури — на полнеба, эклером буду, висит огромная такая звезда, половина в небе, половина за горизонтом, и ни туда ни сюда. И я влетаю мордой в этот закат, и слышу знатное такое БЗДЯММ. Я ещё, помню, успел подумать, это с какого трюфеля теперь закаты делают такими твёрдыми — и тут он поворачивается, и я вижу самое, жевать мой макарон, озефирительно красивое лицо во всей вселенной. Железная рука отправила пустой стакан обратно бармену, сопроводив его универсальным жестом, который в любом баре любого уголка вселенной читался как «ещё два раза по столько же». — И тут у меня над головой проносится — вжух!.. — лопасть от геликоптера. Ладно, мне показалось, что это была лопасть от геликоптера. На самом деле это было копьё. И он вертел его в руках, как соломинку для коктейля. Я сразу подумал, что этот парень знает, как произвести впечатление. Но знаешь, что купило меня с шестерёнками? Он, конечно, был красавчик, спору нет, но когда он достал батистовый платочек, чтобы обмахнуть лезвие... Вот тогда-то у меня в башке и зазвенели серебряные колокольчики. Ну, у меня всегда так, когда антифриз вскипает, там пружинка одна, цепляется за трубопровод... а, неважно. Важно вот что, самая важная мармеладка в жизни, после справедливости, разумеется — держать в порядке своё оружие. Я знаю, о чём говорю, у меня в руке ствол, видишь, да? Прям тут. Знаешь как чешется, когда приходиться его чистить?.. а, ладно, проехали. В общем, я стою, пялюсь на него, разинув рот, а он поворачивается — и смотрит на меня так, будто увидел картину в музее. Я прям шляпой почувствовал, как сверху — блямс — и прожектор, будто я самая главная ириска этой конфетной вселенной. Знаешь, я обычно за словом в карман не лезу, но тут я даже специально пошарил - ни одного не нашлось. Но я же понимаю, что надо что-то сказать, когда на тебя так смотрят, и я говорю ему, короче, небрежно так, типа к слову пришлось, я ему говорю: — О... Посетитель ткнул пальцем в шляпу, чтоб сидела повыше, обежал прицельным взглядом верхние полки бара, будто прикидывал, к чему ещё приложиться. — Случайно вырвалось, понимаешь? Я не имел в виду ничего такого. А он глянул на меня — и тоже говорит: — «О!..» И я тебе клянусь своим девятимиллиметровым, такого впечатлённого «О!..» я не слышал даже от начальника департамента статистики КММ, когда мармеладный ублюдок понял, что я собираюсь выкинуть его в шлюз. Это было такое «О!..», как будто этот парень в сверкающих доспехах увидел то, чего никто из живых уже не застал — то, что было когда-то вот тут, вместо карбона и стали. И я думаю — «штрудель». Я думаю — «вафельный сахарный штрудель». Нет, я, конечно, сразу взял себя в руки, раз мне удалось зайти с верного тона, так что я прямо сказал ему: типа, детка, типа, ну ты просто, конечно, весь из себя, в общем, я сказал ему — и ещё кивнул так, — сказал ему: — Эй. И тут он шагает ко мне. А там такие плечи, такие глаза, и этот конфетный закат в волосах, и он говорит... говорит: — «Я рад нашей встрече, благородный скиталец. Я чувствую в тебе родственную душу, посвятившую себя поиску справедливости. Скажи мне, незнакомец, согласен ли ты признать Идрилу прекраснейшей из всех?» А я не тирамису, кто такая Идрила. Я смотрю на него и чувствую, что мне звезда. Такая звезда, что я сейчас могу ею накрыться, и меня под ней просто будет не видно. В общем, я говорю: — Сахарочек, если твоя Идрила хоть на сотую долю так же хороша, как то, что сейчас на меня смотрит, то ириской буду, она прекраснейшая из всех. А он улыбается, радостный такой, вжух у меня над головой, блымс копьём в землю, и руку к сердцу прижал: — «Тогда позволь мне узнать твоё благородное имя, скиталец, ибо моё - Аргенти, и я имею честь вызвать тебя на битву во славу Идрилы!» И знаешь, что я тебе скажу... Это было самое эпическое идрилово в моей жизни. И сдаётся мне, этот сын прекрасной женщины вышел из него с моим сердцем.