В саду колокольчиков

      Чтобы решиться, порой достаточно посмотреть и послушать. Свернуть с главной улицы, не пытаться заглушить мысли очередной песней в наушниках, пройти мимо людей, которые норовят поставить тебя рядом с собой и заставить плестись следом, — нырнуть глубоко в себя.       Падать не страшно, страшно — сделать шаг.       Но, если подумать, страх появляется из неизвестности, а когда всё уже давно предрешено, в нём нет смысла. Именно поэтому она сейчас стоит на краю моста и именно поэтому она не боится.       Подтянуться, перескочить, поставить.       Перегородка упирается ей в грудь и колется не успевшим остыть за вечер металлом. Как на зло, единственный фонарь неподалёку сегодня не работает, и поэтому под ногами зияет самая настоящая пустота.       Забавно, ведь даже днём, второпях проходя в этом месте, она никогда не позволяла себе смотреть вниз и держалась ближе к проезжей части. Будто если глянет — неведомая сила ухватится за острые коленки и уже не отпустит. А она искренне хотела передумать. С отчаянием уходила, не оборачиваясь, корила себя за холодные ладони и вспотевшую шею и молила всех, кого только можно, чтобы то чувство, что удавкой повисло у шеи, отступило.       Тело упадёт на изъеденные эрозией камни или ветки деревьев — сколько секунд у неё останется в запасе, умрёт ли она сразу или будет мучиться в вязкой черноте до утра?       Можно прийти завтра, когда будет светлее. Губы трогает кривая, некрасивая улыбка. Ещё одна ночь, чтобы взвесить все «за» и «против» и попытаться найти смысл для собственного отражения в зеркале.       Подтянуться, перескочить, поставить.       Она всё-таки оставит после себя весточку. Неровные края листка, вырванного наспех из блокнота на работе, трепыхаются в руке. Он исписан вдоль и поперёк, во всех строчках и дважды между ними, словно кому-то действительно будет интересно узнать, как всё к этому пришло.       Ей приходилось много думать о том, как человеку в один момент приходит мысль проститься с жизнью и почему эти размышления вообще стали занимать её воспалённый мозг. И вывод напрашивался сам собой: не все в эту жизнь вписываются. Кто-то хотел услышать патетичное признание, наполненное страстью, драмой и слезами? Нет, тут всё гораздо проще.       Некоторые изначально входят в эту жизнь, растут и развиваются, чтобы не справиться.       Не ошибка, не сбой в системе, не упущение и не погрешность — они такие, какие должны быть. Слабейшие. Мир не может состоять из одних счастливчиков, иначе смысла в них не будет. Вселенная стремится к балансу, — сука.       Подтянуться, крепко ухватившись за перегородку, перескочить через неё сначала одной ногой, затем другой,поставить ступни, удерживая равновесие, пятками кроссовок толкнуть забор.       Остаётся только одно: разжать пальцы и полететь головой вниз.       Да, как бы ни было горько признавать, похоже, она одна из таких. Из недотянувших. Из тех, кого всем сердцем ненавидят лишь за то, что они посмели показать своё бессилие. Потому что человеку свойственно презирать тех, кто хуже, ниже и беспомощнее, будь то букашка или другой человек.       Нет, прыгать лицом в никуда она не хочет — ей хватило девятнадцать лет блуждать вслепую — поэтому, ухватившись за возникшее из ниоткуда желание, поворачивается спиной к обрыву. Когда будет падать, над ней будет луна. Раньше её никогда не заботили подобные вещи, и красоту в них она едва ли способна увидеть, но это лучше, чем облезлый мост, сырая земля и грязный Токио. Действительно, последнее желание должно быть у каждого, почему бы не попробовать насладиться ночным небом, в котором плескаются звёзды?       Ей… правда нравилось жить. Просто вскоре стало невыносимо.       Прощай, Токио.       Она отпускает чёртову перегородку, широко раскрывает глаза, и тело безвольно падает в пропасть.       Падает, но не летит.       Всего за пару секунд на фоне пустого неба появляется высокая фигура, хватает за запястье и рывком перекидывает обратно на дорогу, выбивая весь воздух из лёгких.       Ни лёгкости, ни свободы, ни тысяч звёзд перед глазами. Есть только две — холодные, пустые, мерцающие под густыми белыми ресницами.       Она успевает выставить ладони, и тут же сбивает их до крови. Это не то падение из её мыслей — сейчас она не должна видеть кровь, не должна чувствовать, как после неудачного приземления ноет бедро, и, чёрт возьми, не должна быть снова по ту сторону от края. — Я не умерла? — Ты что, головой приложилась? Мёртвые разве разговаривают?       Нет, не разговаривают, так какого хуя?       Голос до ужаса спокойный, даже чуть надменный. Она прилагает большое усилие, чтобы перевести взгляд. Перед ней не ангел и не спаситель — обычный человек. Высокий, заслонивший собой луну, которую она рассчитывала увидеть, с растрёпанными белыми, как снег, волосами. — Ты меня спас? — А ты неплохо соображаешь.       Он равнодушно пожимает плечами и убирает руки в карманы брюк. И тут-то и накрывает осознание того, что сейчас произошло. Она хватается за голову, пока бурлящий в венах гнев достигает кончиков пальцев. — Нет, нет, нет, зачем?! Кто тебя просил вообще? — А? — Шёл бы себе мимо, нет, надо влезть! Я что, просила о помощи?       Она вскакивает с колен, напрочь игнорируя боль, потому что ею движет самая настоящая концентрированная обида. Именно она заставляет тело напрячься, а плечи расправиться. Единственный по-настоящему самостоятельный поступок, всё, что она могла предложить, — превратилось в ничто.       У него на лице написана растерянность, и на неё он смотрит глазами, сочащимися интересом. Она бы и сама от себя удивилась, если бы эмоции не взяли верх: нечасто она так открыто выражала протест. Вспомнить бы, когда был последний раз, но обрывки памяти затёрлись и обуглились временем.       Крошечное желание — и то не смогла осуществить. Этот звон у неё в ушах — наверняка отголосок истеричного хохота Вселенной.       Наверное, стоило тогда подумать — как сделал бы любой на её месте — а как вообще у него получилось поймать её, если за одну сотую секунды «до» рядом никого не было? Не было слышно шагов, не было видно теней. — За спасение жизни обычно благодарят. — Он склоняет голову, будто бы чётче выражая свою заинтересованность и слегка поджимает губы. — Ты мне всё испортил, за что тебя благодарить? — О, я, кажется, сообразил. Так ты хотела умереть? — Да, хотела! И это не твоё дело!       Многие верят, что, закончив сейчас, дальше что-то будет. Путешествие на небеса под ручку с добрыми серафимами, залитыми белым светом, или перерождение в свою лучшую жизнь. Солнечное, яркое, спокойное.       Всё это полная чушь.       Если бы всё было так легко, полчеловечества уже давно пошло и прыгнуло бы с крыши. Лучшего на всех не хватает. Можешь убивать себя сколь угодно раз, но твоё счастье не будет там, за новой дверью. Ты должен изначально родиться достойным. — Ну так вперёд. Я не буду больше тебя останавливать.       Что он такое говорит? На его губах цветёт усмешка, от которой по коже пробегает мелкая дрожь. Она инстинктивно оглядывается, но видит только пустынную улицу и несколько горящих окон в домах.       Никто не услышит. Никто не поможет. Не то чтобы раньше было как-то иначе и она не привыкла, но, глядя на него, пропадает всякое желание быть одной. — Что, остатки смелости растеряла? Как тебя такую зовут?       А может быть такое, что она уже мертва? Он же не вытащил её с края, он поймал, когда она успела прыгнуть. Может ли быть такое, что всего за одно мгновение до того, как он схватил её, в мозгу что-то навсегда сломалось?       Большинство, падая, осознают ценность жизни и думают о том, что хотели бы вернуться на несколько секунд и уйти. А она хотела? Успела передумать?       Не помнит.       Не может сосредоточиться, когда рядом есть он.       Сначала мерещится, что в чистой голубизне радужек плавает ровно такое же презрение, как у всех прочих, но потом осознаёт: в сто крат хуже и возведённое в бесконечность. Он вытягивает её из лап смерти, а выглядит так, будто сам столкнёт и не дрогнет. — Никак. — Что, серьезно? — с издевательством тянет он, вытаскивает из кармана помятый листок, замечая быструю перемену. — Скажешь своё имя, и я, может быть, его отдам. — Для тебя точно никак, — огрызнувшись, она подскакивает к нему, но стоит ему вытянуть руку над собой, и достать бумажку практически невозможно. Когда он успел её стащить? Её макушка едва ли выше его плеч. — Отдай. Это тебе не принадлежит. — Кому тогда? Этот клочок всё равно бы нашли, только твоё тело могло валяться с пробитой головой. Это ты писала? Что-то вроде предсмертной записки, в которой ты обвиняешь в своих проблемах всех, кроме себя? — Самый умный, да?       Оно так просто соскальзывает с губ и так подходит ему: на лице не прыгает ни одна морщинка, будто он слышит это каждый день. Он наверняка и есть один из тех самых-самых, которые не просто идут под ручку со своей судьбой, а нагибают её раком и упиваются своими силами. Иначе бы не стал спасать и тут же предлагать прыгнуть снова.       Для таких всё вокруг — игра и декорации к ней. — С меня хватит.       Пусть всё так и останется. Два незнакомца без имён — как встретились, так и исчезнут из жизней друг друга. Она разворачивается и быстрым шагом летит по тротуару в противоположную сторону, как и всегда, не оглядываясь.       Токио, тебе придётся потерпеть меня ещё немного.