Blitzkrieg

Бутхилл не хочет вспоминать, когда это началось. Нет и смысла, если всё равно привело к единственному возможному результату. Он старательно избегает слова «война», предпочитая называть это ситуацией, чертовщиной или ужасом — всё звучит ближе, чем это холодное определение. Аргенти тоже избегает слова «война». Он называет это геноцидом и никак иначе. Жестокое слово режет уши, а потом добирается до сердца и превращает в кровавое месиво. Впрочем, то, что происходит внутри, ничем не отличается от вещей снаружи. — Война означает возможность сопротивляться, — произносит Аргенти. — У нас её нет. Люди лежат кучами, и ни у кого нет желания их оттаскивать, чтобы похоронить с достоинством. Оно было утеряно в тот момент, когда человечество решило, что наличие оружия у одних означает моментальное поражение других. Даже с желанием и волей бороться — всё это тысячу раз бессмысленно. Бессмысленно, когда маленькие дети лежат в лужах крови своих родителей. Бессмысленно, когда Бутхилл своим протезом пытается закрыть глаза девочке, которая только недавно начала искренне смеяться. Аргенти не пытается его утешать. Он лишь помогает копать холодную землю, думая о том, что даже она кажется теплее, чем живые тела ещё дышащих людей. Но пока он может хоть немного заставлять их чувствовать себя принадлежащими этому миру, продолжает работать. Он перевязывает раны — те, что можно перевязать, где кость не совсем вышла наружу. Поет колыбельные собравшимся у костров детям и взрослым. Перетаскивает растения в пошедших трещинами горшках в подвалы, понимая, что они всё равно завянут без солнечного света. Он давно не видел солнца. Тучи вечно висят над городом, и Аргенти не думает, что они произошли благодаря круговороту воды в природе. Полумрак сопутствует ему последние несколько месяцев, став совсем привычным. Это несколько помогает скрываться в полуразрушенных зданиях, когда становится совсем невмоготу. Бутхилл целует его рвано и нервно, будто бы пытаясь урвать последний вздох. В поцелуях нет любви, и Аргенти не печалится. Она просто не успевает зародиться. Чертовски мало времени. Это единственное, о чём Бутхилл сожалеет, вглядываясь в чужие глаза, затуманенные усталостью и отчаянием. Он знает, что Аргенти красив, что его взгляд когда-то был ясным, словно то самое небо, которое стало им недоступным будто бы по щелчку чьей-то чересчур властной руки. Это не может продолжаться вечность. В конце концов, завершение приходит. Совершенно несправедливое, загрязняющее сознание чёрным маслом, заглушающее мысли рёвом двигателей. Бутхилл тянет руку к сердцу. Вернее, к тому, что осталось от этого органа. Заржавевший механизм протеза плохо чувствует импульсы тела, и требуется много усилий, чтобы сделать это простое движение. Аргенти кивает, отводя взгляд, поджимая потрескавшиеся губы. Над ними разрываются бомбы.