regain

      музыкальный фестиваль проходит поистине пламенно.       на сцене чувствуешь себя таким же счастливым, как и в первое выступление. смотря словно с вершины на собравшихся людей со светящимися лайстиками в руках, оценивая масштаб мероприятия, физически ощущаешь, как в глазах вспыхивает ярким пламенем азарт. время на сцене — здесь и сейчас, и если ты действительно поглощён происходящим — не даёшь себе в нём отчёт, предпочитая наслаждаться тем, что творишь. шум толпы захватывает дух, порождает всё новые и новые незабываемые эмоции и воспоминания, побуждает разнести сцену, и всё это — ради впечатлений, своих и чужих.       и только сойдя со сцены, осознаёшь, что от происходящего голова идёт кругом, а мысли в заложниках так надоевшей уже тревоги. ребята давно разошлись по площадке, приветствуют другие группы и наслаждаются мероприятием. отдых они определённо заслужили: выложились на выступлении на полную и явно валились с ног от усталости и недосыпа.       бонхёк тоже устал. но не физически.       он продолжает стоять на месте, откуда они разошлись, и нервно сжимает в руках телефон, смотрит в одну точку. слабо заметные кровоподтёки от содранной кожи создают эффект алых губ, а сами они — неспешно становятся обветренными. это странное состояние. вроде и хочешь чего-то, а вроде желание единственное — проваляться где-нибудь в коме месяц-другой, откиснуть в непредсказуемых грёзах от накопившегося, а ещё желательно, чтобы о тебе никто не вспоминал всё это время.       хёк сглатывает. возможно, где-то он перестал понимать, зачем выполняет какие-то конкретные вещи. он убирает телефон в карман небесно-голубого костюма с мягким ворсом, который стилисты завершили в кратчайшие из возможных сроков, и осматривается. направление выбирает первое, за которое цепляется глаз.       он искренне любит то, чем занимается. когда-то он подарил свою душу танцам, а те придали ему сил двигаться дальше. и то, в какой жизненной точке он сейчас находится — результат его собственных, и не только, усилий. рвать голос на сцене в высоких нотах равносильно ощущению бесконечной свободы. и он готов даже поклясться, что его состояние ничего общего с его деятельностью не имеет — просто не может. его микрокосм не обладает такой установкой, более того — она звучала для него как пустое противоречие, не имеющее под собой почвы. он не знает, как это — уставать от того, что любишь, если у твоей любви есть безоговорочная отдача.       возможно, нужно поговорить с ханбином. с ним диалоги, особенно ночные напролёт, ощущаются как глоток чистого воздуха, лёгкий порыв ветра и бесконечные полёты. накхын — ослепляющее своим ярким сиянием солнце в невероятно красивом небе, названном «tempest».       жизненно необходимо найти накхына.       бонхёк ходит по узким проходам в толпе, внимательно в неё всматриваясь. вариантов, с кем сейчас может быть ханбин, не так много, потому он осматривает группы его приятелей на наличие в их кругах своего хёна, но так никого и не обнаруживает.       внезапно кто-то опускает руку на его плечо. хёк вздрагивает от страха и рывком оборачивается. в голове уже успели пронестись миллионы страшных мыслей и картинок.       — выглядишь так, словно следишь за кем-то, — хихикает ханбин. у него в руках — ванильное мороженое с шоколадным сиропом, половина которого уже с довольством была съедена.       вдох. выдох.       ладно, то, что ханбин сам его находит, действительно возвращает ему хотя бы съеденное тревожностью самообладание.       — у тебя дыхание нестабильное, — обеспокоенно замечает накхын и касается рукой артерии на шее. пальцы холодные — от десерта, и бонхёк едва заметно морщится, но не отстраняется. — снова тревожно, да?       бонхёк мычит в подтверждение и глупо всматривается в черты лица парня напротив. не замечает за собой, но это почему-то возвращает ему прежний настрой и тянет уголки губ вверх. возможно, потому что накхын — сам по себе как препарат от всего негативного. его улыбка лечит. всегда лечила.       ханбин, заметив перемену в настроении младшего, улыбается ещё шире и тянется рукой к его макушке, устраивая художественный беспорядок.       — вот, другое дело! — бонхёк не успевает отстраниться и с наигранной грустью принимает поражение.       — неужели ты, хён, не боишься, что тебя или меня за это сожрут с косточками стилисты…       — на сцене ты вертел головой как ошпаренный, пытаясь взлететь, ничего с твоими волосами не будет, — заливисто смеётся старший, но всё равно поправляет хёку причёску с особой аккуратностью. — в следующий раз просто найди меня, если будет тревожно.       — ханбин-хён, я тебя и искал как раз.       — а, да? тогда ты идёшь со мной, прогоним твою злую фоновую тревогу, — и хватает чужое запястье, утаскивая за собой куда-то вглубь толпы.

~🎐~

      меж тем время летит как бешеное. накхын знакомил его с группами, с которыми поддерживает связь и как-либо был связан, они купили фрукты в карамельном стекле и пили вкуснейший кофе, отмечая незабываемую атмосферу на фестивале.       однако кое о чём бонхёк всё же умолчал. например, о том, что скучает.       сидя на каких-то высоких стульях и болтая ногами, они в тихом шуме наблюдают за происходящим. бонхёк довольно доедает такое же ванильное с шоколадным мороженое и отставляет на стойку. близится конец фестиваля, и надо бы найти лу, который уже определённо начинает собирать мемберов по площадке.       хёк непринуждённо осматривает толпу, с интересом наблюдая за снующими туда-сюда людьми. взгляд цепляется за чью-то голубую макушку. бонхёк не может объяснить, но сердце говорит красноречивее: стискивается так, словно что-то родное видит. догадка только одна...       что он здесь делает?..       — хваран… — шепчет неверяще.       он мотает головой из стороны в сторону, желая отогнать навязчивое видение. вероятно, просто с кем-то перепутал, может, это вообще обман зрения... но когда толпа слегка рассеивается, приходит осознание — это не мираж. хёк спускается со стула и дёргает накхына за рукав, придвигая к себе ближе.       сейчас кажется невозможным определить, что становится для него большей пыткой — сдерживать подступающую к горлу истерику или удерживать сейчас себя на месте.       хёк скучает. слишком.       — что? — стремительно оборачивается ханбин. проследив за взглядом, всё вмиг становится прозрачно ясным и очевидным. хёк походит на перенапряженную оболочку, и старший, честно, боится его трогать.       но приходится, поскольку в ту же секунду он срывается в сторону того, к кому сейчас нельзя.       — почему ты меня останавливаешь? — поражённо шепчет хёк. всматриваясь в глаза ханбина, ищет ответ на кромке чужого сознания. — неужели ты не скучаешь…       — скучаю, хёк. мы все скучаем. но не можем ничего сделать. — но хёк его не слушает.       — кто сказал, что не можем, хён? и как, по-твоему, должен чувствовать и вести себя тот, чей любящий человек пропадает с радаров, потому что так сказала компания?       хёк глотает подступающие к горлу слёзы, в глазах немая мольба. ханбин ощущает физически, как чужие сильные чувства его изнутри выжигают, оставляя целое ничего.       он не должен. но он отпускает.       — пять минут, — твёрдым голосом произносит, и бонхёк тут же вырывается из его хватки.       растущий в прогрессии страх потерять в толпе смешивается с неумолимой надеждой его наконец-то увидеть, обнять, коснуться. он хватается взглядом за голубую макушку, завязывает красный тонкий узелок на пальце и преданно идёт по нити, желая обрести вновь то драгоценное, что отобрали у него обстоятельства. воспоминания просачиваются сквозь бесчисленное количество сложенных «сложно» на метафорические полки памяти: нежность чужих касаний, сила объятий, крадущие кислород чувства, руки «замочком» за спинами втайне от других и такой необходимый его душе покой.       хёк налетает с объятиями, стоит джевону только повернуться к нему лицом. стискивает крепко-крепко, всерьёз опасаясь отпустить, ведь знает — сейчас не может быть никаких обещанных «навсегда». это разбивает его душу на осколки, но он ценит каждый миг, каждую секунду, которую он здесь, в этом моменте проживает. он отчаянно хочет запечатлеть этот день, потому что боится, что он станет на долгое время единственным и последним. в руках, что обнимают его так же крепко и водят непроизвольно по спине, рисуя узоры, хочется безостаточно раствориться.       когда он, наконец, отрывается, его взгляд сразу же начинает бегать по родным, вдоль и поперёк изученным чертам лица. бонхёк останавливается на чужих губах и свою закусывает. он знает, что эти губы ему не принадлежат. не сейчас. не в таких обстоятельствах и не в таком месте. здесь и у медиа-оборудования есть глаза и уши, рисковать он не будет. хотя, так нестерпимо хочется…       собственные слёзы становятся ощутимыми, только когда джевон быстрыми и резкими движениями их стирает, смотря с неимоверной заботой, в которой бонхёку хочется утонуть.