маяк

ты — мой. запомни это. весь мир сжимается до твоих ярких голубых глаз, длинных рук и тёплых пальцев, опоясанных металлом. твоя цепочка до невозможности сильно притягивает мой взор. невероятная. такая же, как и ты. каин, помни, что даже если весь мир будет против нас — мы всегда будем друг у друга. будем как инь и янь, как луна и звёзды, как утро и туман. я — заволоченная тучами ночь, а ты безоблачный рассвет, навевающий теплоту и спокойствие. ты герой моих кошмаров и самых сладких снов. ты мой рай и мой ад. ты — нечто особенное, не вписывающееся в мою жизнь. но ты и есть моя жизнь. дышу с тобой одним воздухом, улыбаюсь, когда тебя губами своими касаюсь, и тревожусь, если нахожу тебя в церкви в плохом настроении. не хочу, чтоб тебе было плохо. за окном тревожно шуршит падающий снег. кажется, он тоже чувствует, что что-то совсем скоро изменится в этом проклятом городке, роткове. каин, я боюсь. я ненавижу эти звёзды, что безжалостно смотрят на землю своим холодным взором, всем своим сердцем. оглядывают с головы до пят. я чувствую, что они следят за мной, словно я узнала их страшную тайну и всем-всем сейчас её разболтаю. а знаешь, что? вся их тайна в том, что звёзды — это не романтично и не прекрасно. они просто жестокие убийцы без жалости и сострадания, которые не связаны с любым прекрасным чувством. не знаю, как я перешла от своей любви к тебе до бесконечного страха перед небесами, но ты просто обязан об этом знать. и я абсолютно уверена в том, что ты жаждешь знать обо мне всё. впрочем, как и я о тебе, но пока ты не желаешь открываться мне, а раздевать тебя сама я не планирую. затаясь, буду тихо ждать, пока сам не расскажешь свои тайны. но это потом. сейчас вокруг всё абсолютно немотно и тихо — отряд ушёл в очередной раз искать пропавшего бойца, ника, кажется, а за окном лишь суетливо ложится снег, покрывая белой периной крыши зданий. помню, как раньше, до апокалипсиса и бесконечной работы в «сибири», я любила проводить время с друзьями и семьёй. До всего этого я была душой компании. любила находиться в шумном кругу, ходить на вечеринки, выпивая там алкоголь, и ненавидела рутину. эту нудную, невыносимую атмосферу, когда ты сидишь в душной комнате, выделенной тебе руководством под кабинет, и горбишься в двадцать с небольшим лет над толстенной книжонкой. а не можешь прекратить это делать от того, что понимаешь — помимо тебя человечеству не сможет помочь никто. и, сидя над переводом, я ненавидела себя. чувствовала, как за мной мнимо следят миллионы взглядов, возложивших на меня непосильный труд. я боюсь. я невероятно боюсь того, что будет дальше. и мои страхи оправдываются. думаю, что-то во мне изменилось ещё тогда, когда, сидя над книгой апокалипсиса друзья приходили ко мне, дабы вытащить хотя бы на прогулку, а я лишь отмахивалась от них, хотя раньше бы побежала даже не раздумывая, лишь пятки бы сверкали. но, как же, чёрт возьми, мне стало противно от всего того, что я делала раньше — друзья показались фальшивыми, лежащими на поверхности и требующими от меня лишь одного — быть клоуном в их компании. веселить людей делая то, что мне не нравится, — а если я не делала этого, то они на меня сильно и надолго обижались. почему они могли меня дёргать в любое время, а я лишь потворствовала этому? почему позволяла так к себе относиться? в голове тысячи вопросов и ни одного ответа. если бы у меня удалось тогда выкрасть лезвия из кабинета дмитрия, не знаю, что бы я сейчас сделала. отчаяние достигло апогея. я тону в этом ненавистном чувстве и не могу глотнуть свежего воздуха, — не вижу для себя светлого будущего. я боюсь, что дальше только хуже будет. страшусь, что я перестану даже задумываться о чём-то, и мне на всё будет наплевать. слезаю с кровати на холодный трескучий пол, обхватывая колени, и опираюсь спиной на дерево. холод пронизывает мощно, пробираясь под кожу ледяным хлыстом. хочу кричать, да не могу, но знаю, что молчание всегда было моим громким криком. просто никто меня не слышит. мне очень плохо. хочется забиться в угол, — что я и сделала, — да и просидеть так вечность, чтоб никто не видел меня. закрываю уши холодными трясущимися пальцами, глаза жмурю до чёрных точек. я ненавижу это чувство всем своим нутром, клянусь. Когда нет никаких истерик, никаких слёз. просто молчание. снаружи и внутри. ты уже просто ничего не хочешь говорить, ничего не хочешь чувствовать. ты смирился с этим. и не хочется абсолютно ничего. мысли роятся в голове назойливыми мухами, требуя ответов. «почему выжила?», «как мы с ним связаны?», «что я вспомнить должна?». в ответ молчание. за окном нервно шуршит. сначала списываю это на снег, но когда слышу нетерпеливые стуки по стеклянному витражу — пугаюсь. про себя отмечаю, что еще одна неожиданно новая эмоция разблокирована в моём скудном спектре. дыхание сбивается, а глаза круглыми становятся, на пять копеек похожими. неужели, за мной пришли? нужно связаться с отрядом. срочно. когда судорожно копошусь по полу с зажмуренными глазами, — боюсь их раскрывать, потому что кажется, я сейчас сойду с ума, — неожиданно чувствую к своим плечам теплое прикосновение, а на волосах ощущаю чужое тяжёлое дыхание. ещё сильнее съёживаюсь. — пожалуйста, не надо. рядом легко опускается что-то, опираясь, как и я, на ребро кровати. непонятно почему — стыжусь. в комнате бардак. думается, что сегодня я чересчур щедра на эмоции. пугаюсь ещё сильнее от того, что кто-то берёт мой подбородок в свои когтистые искривлённые пальцы, прося посмотреть. звуки, слетающие с чужих уст слышатся как из-под воды, и кажутся произнесёнными на каком-то древнем языке. латынь? чужие крючковатые пальцы обхватывают щёки, большими пальцами смахивая текущую непрерывными потоками жидкость. когда я успела заплакать? с неимоверной силой трясу головой и захожусь в тряске сама. сейчас этот монстр, что рядом со мной, заберёт меня от отряда, — от него, — и ещё больше разозлившись от того, что я заперла дверь, и он не добрался до меня — будет издеваться гораздо хуже, чем могло быть. он разорвал бы меня на куски, если бы не железный засов тогда, который сдерживал его яростные порывы, но сейчас он пробрался через балкон, и будет издеваться, пока душа не покинет моё тело. но есть ли она вообще у меня? мою голову прижимают к чему-то твердому и теплому, приятно вздымающемуся и постепенно опускающемуся. пахнет домом. прохладой. заботой. так может пахнуть лишь один человек, — думаю я, но себе не верю. распахиваю глаза, и, чтоб не разочароваться в своих догадках, тут же быстро их смыкаю, но перед темнотой успеваю разглядеть цепочку с крестом на запястье, прижимающем меня к себе. бог есть. ангелы существуют. может, и я собой стану. когтистые пальцы больше таковыми не кажутся, а грузное дыхание становится спасающим — из-под толщи воды проглядывает свет маяка.