all i wanted was you

      Она отключает несколько будильников один за другим. Она с трудом заставляет себя выбраться из кровати, когда до первой пары остается едва меньше часа. Она с горечью осознает, что ей уже никак не успеть.       Она ненавидит опаздывать. Ненавидит переписывать чужие конспекты. Ненавидит оправдываться перед преподавателями. Ненавидит саму себя. Ненавидит за то, что всю ночь она занималась непойми чем. Зубрила конспекты, вытаскивала пули из незнакомых людей, до утра приводила свою кухню в порядок.       Сегодняшняя ночь все еще никак не укладывалась в ее голове. Действительно ли она была реальностью? Действительно ли этой ночью она самостоятельно провела операцию по извлечению инородного тела? Без наркоза и анестезии? Без ассистента? В таких «полевых» условиях посреди своей квартиры? Просто на кухонном столе? Напрочь позабыв о понятии асептики? Она действительно позволила уговорить себя на подобное безумие?       Наверное, это был сон. Скорее всего. И она бы вот-вот убедила себя в этом, если бы не идеально отмытая от крови пуля, что так ярко сверкала на кухонной полке. Ее блеск завораживал. Почти гипнотизировал. Заставлял обращать свой взгляд на нее снова и снова, раз за разом. Только вот дело было не в пуле. Не в ее блеске. Все дело было в будоражащем осознании того, что этой ночью она вытащила нечто подобное собственными руками из чужого тела. Она действительно сделала это.

      Она выскакивает из квартиры за двадцать минут до начала лекции. Если идти быстрым шагом, она доберется к университету за семнадцать минут. Если срезать маршрут через дворы и избежать лишних светофоров по пути, она сэкономит еще три минуты. Неужели она все еще могла успеть?       Она выскакивает из подъезда, не глядя по сторонам. Выскакивает из подъезда, тут же врезаясь в кого-то на полном ходу. Выскакивает из подъезда, почти сбивая его с ног.       Подумать только, она едва не сбила его с ног, а он лишь улыбался. Улыбался так, словно бы травматический шок все еще давал о себе знать, ведь иного объяснения для его глупой улыбки у нее просто не было.       — Что ты здесь делаешь?       — Тебя пришел увидеть.       — Не нужно, — резко отрезает она.       — Не нужно что?       — Приходить сюда, чтобы увидеть меня.       — Так категорично?       — Так категорично, — она уже собирается обойти его, когда ее взгляд внезапно опускается на его правый бок. На то самое место, которое он так отчаянно зажимал своей окровавленной ладонью на пороге ее квартиры лишь несколько часов назад. На то самое место, где этой ночью она оставила несколько свежих швов.       — Я попросила тебя соблюдать постельный режим всего лишь три дня. Три, сраных, дня. Неужели это звучит так сложно? — ее голос звучит почти агрессивно. Озлобленно. Она буквально сама его не узнает.       Только вот парня перед ней это нисколько не заботило. Скорее, даже забавляло?       — Переживаешь обо мне? — он все еще продолжал улыбаться вопреки ее нравоучениям.       — Я переживаю только о том, что вся моя работа пойдет насмарку, понятно? — и голос ее звучал крайне неубедительно. Она даже сама себе не верила. — Господи, я эти швы наложила три-четыре часа назад, а ты уже здесь шляешься вовсю с утра пораньше, — контраргументы сыпятся один за другим. Она пытается занять выгодную позицию. Пытается не позволить загнать себя в угол. Не выглядеть глупо.       — Может быть, я пришел сюда с важной миссией? Может быть, мне было жизненно необходимо узнать имя моей спасительницы? Может быть, я думал об этом всю ночь?       Он улыбается и обводит ее своим взглядом с ног до головы. Только вот от его взгляда не было мерзко, как это обычно бывало. От его взгляда что-то приятно трепетало внутри. От его взгляда становилось тепло. Жарко. Дурно.       — Хочешь сказать, что Турбо не назвал тебе моего имени?       — А я у него и не спрашивал. Хочу, чтобы ты сама мне его назвала.       — Тогда обойдешься.       — Не обойдусь.       — Обойдешься.       — Ты разве никуда не опаздывала? — на его губах вновь появляется улыбка. Только вот она больше не завораживает ее. Она отрезвляет. Приводит в чувство. Заставляет вернуться к реальности и опомниться.       Она вспоминает о том, что в ее запасе было лишь семнадцать минут. С ужасом осознает, что они уже наверняка истекли. Что она уже наверняка опоздала. Только вот на сколько? На пять минут? Полчаса? Час? Сколько вообще времени они уже здесь стояли?       Больше она ничего не отвечает. Просто обходит его и направляется в нужную сторону, восстанавливая прежний темп.       — Я провожу? — его шаги оказываются такими широкими, что ему даже не нужно было ускорять свой темп, чтобы нагнать ее за считанные секунды.       — Нет, — она вдруг резко останавливается посреди тротуара, чтобы смерить его своим пресекающим взглядом, но, стоило ей двинуться с места вновь, как он тут же нагонял ее по пятам. — И идти за мной тоже не нужно, уговор? — на этот раз она не останавливается. На этот раз она даже не смотрит в его сторону.       — Уговор, — он улыбался. Она не видела его лица, но уже была готова спорить, что в этот самый момент он улыбался.       Через несколько секунд она краем глаза замечает его силуэт поодаль слева от себя. Он не провожал ее. Не шел за ней следом. Он оказался куда умнее. Просто перешел на другую сторону улицы. Теперь он шел по противоположной аллее, сопровождая ее на расстоянии. Все еще не отставая ни на шаг. Нога в ногу.       Глупая улыбка внезапно появляется на ее губах, но она тут же набрасывает на голову капюшон, чтобы скрыть ее. Чтобы не позволить ему увидеть.

♪ Сова – Гроза ♪ хочешь дружить – я с радостью хочешь любить – я со всей страстью не хочешь, ладно, я только за

      Они идут в таком синхронном темпе вплоть до здания университета. Она даже не смотрит в его сторону, когда наконец сворачивает к нужному корпусу, но, в какой-то момент он все же резко перебегает через дорогу, чтобы окликнуть ее, прежде чем она успеет скрыться из виду.       — Может быть, все-таки назовешь свое имя? Неужели я зря нарушил свой постельный режим, подвергая риску собственное здоровье и твой труд над моим телом?       И она останавливается. Только вот поворачиваться не спешит. Пытается согнать глупую улыбку со своего лица, прежде чем наконец к нему обернуться.       — Может быть, мы начнем с того, что твоего имени я тоже не знаю?       — Зима? — он словно бы не понимал ее. Даже звучал как-то неуверенно, мол «ты ведь и так это знала».       — По паспорту тоже Зима? — с улыбкой переспрашивает она.       — Так тебя интересует мое имя или твоя будущая фамилия? — он улыбался ей в ответ. Только вот ей уже было не смешно. Она больше не улыбалась. Не улыбалась, ведь контраргументов для ответной шутки у нее так и не нашлось. — Вахит Зималетдинов, — вдруг неожиданно произносит он. — Для своих просто Зима.       — Тогда просто Весна.       — Что? — теперь он действительно ее не понимал.       — Анжелика Веснова.       — Нет, — на этот раз он улыбался как-то странно. Даже слишком.       — Что «нет»?       — Тебе это «погоняло» совсем не подходит.       — Пацанам своим «погоняла» будешь давать, понятно? — она вдруг резко разворачивается, поднимаясь по лестнице к главному входу, когда вдруг вновь слышит его голос.       — Понятно, Синеглазка.       Он снова улыбался. А голос его звучал беззаботно и легко. Он улыбался, пока ее сердце выскакивало из груди. Пока ее душа трепетала от его голоса. Пока она теряла контроль над собственными чувствами.       Она теряла здравый рассудок, а он всего лишь улыбался.

14:10

      Она старается не думать о нем. И у нее почти выходит.       Она старается думать не о нем, а о своих чувствах. Пытается сконцентрироваться на собственных ощущениях и мыслях. Пытается понять, почему едва знакомый парень заставлял ее испытывать все те чувства и эмоции, на которые она давно наложила табу. Только вот ответа она так и не находила. И осознание этого чертовски ее настораживало.       Когда после занятий она наконец выходит из университета, у подножия корпуса она вновь встречает его.       Он стоял все на том же месте. На этот раз с цветами в руках. На этот раз она даже решает не игнорировать его. Напротив, подходит к нему напрямую.       — Ты здесь все шесть часов простоял?       Но ее вопрос остается без ответа. Ведь уже в следующий момент его голос вновь наполняется выразительной интонацией. Он вновь читает Есенина. Точно с того самого места, на котором его прервали последний раз.       — Молодая, с чувственным оскалом, я с тобой не нежен и не груб. Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?       Она улыбается, но ничего не отвечает. Чувствует, как начинает краснеть, когда вдруг замечает, что на них уже были обращены десятки любопытных глаз студентов, толпами снующих вокруг главного корпуса.       — Всего лишь пять часов и сорок пять минут, — наконец отвечает на ее вопрос Зима. — Пришлось отлучиться, чтобы сбегать за цветами.       — Зря бегал. Я их все равно не возьму.       — Точно?       — Точно.       И он больше ничего не говорит. Даже не пытается спорить или шутить. Не ищет глупого повода заставить ее принять цветы. Вместо этого он оставляет ее лишь на несколько секунд, чтобы перехватить случайных студенток, проходивших мимо них. Она не слышит, что он им говорит, когда вручает цветы, но они смеются. Смеются так звонко, что это почти начинает раздражать. Неужели это и должно было ощущаться так неприятно?..       — Скажи, что я хотя бы до дома заслужил тебя проводить, — уже через мгновение он возвращается к ней. На его лице очередная улыбка, только вот на этот раз она ее раздражала.       — Может быть, их следовало проводить? Вдруг цветы украдут? Обидно будет. И прекрати уже наконец улыбаться, — как-то даже резко добавляет она.       — Не могу, — это казалось невозможным, но его улыбка все еще продолжала расти. Казалось, что его лицо вот-вот должно было треснуть. — Ты ревнуешь.       — К случайным девчонкам, которым ты отдал мои цветы? Сгораю от ревности, — не без сарказма передразнивает его девушка, после чего она все же разворачивается и уходит. Уходит, лишь бы не позволить ему лицезреть собственную уязвимость. Собственное поражение. Лишь бы не позволить ему убедиться в своей правоте.       — И все же, я провожу, — он ожидаемо нагоняет ее по пятам. — Только вот твой дом, кажется, еще утром был в другой стороне?       — Я и не говорила, что иду домой. У меня, вообще-то, еще работа есть.       Он лишь как-то обреченно вздыхает в ответ на ее слова.       — Что? — сразу же интересуется Лика.       — С восьми до двух у тебя учеба. Потом сразу работа. Когда же мы на свиданки будем ходить?       — Разве я давала тебе повод думать, что согласна с тобой куда-то ходить? Как насчет того, чтобы допустить мысль о том, что у меня есть парень?       — Нихера. Если бы он был, ты бы меня еще утром отшила.       — Вообще-то, целый день только этим и занимаюсь.       — Ага, я заметил, — он снова улыбался. И эта улыбка, которую можно было прочувствовать, даже не глядя на его лицо, раздражала сильнее всего.

      Уже через несколько минут они оказываются у городской больницы неподалеку от университета. Она даже не думает останавливаться для того, чтобы попрощаться с ним или поблагодарить за то, что он ее проводил. Просто направляется к главному входу, когда он вдруг вновь ее окликает.       — Во сколько ты заканчиваешь?       — Не нужно меня караулить, понятно? — даже сейчас она не спешила на него оборачиваться.       — Понял, буду ждать на этом самом месте до конца рабочего дня.       Но даже эти слова не заставляют ее остановиться. Она скрывается в стенах больницы, так и не удосужив его своим взглядом. Очевидно же, что он говорил не всерьез. Что всего лишь хотел привлечь ее внимание. Получить ответ на свой вопрос. Человек в здравом уме не стал бы выжидать ее под больницей при минусовой температуре до самого вечера.       Только вот здравость его ума однозначно подвергалась определенным сомнениям.       Уже через несколько минут она поднимается в ординаторскую, чтобы переодеться, когда замечает около окна Наташу.       — Тебя Вахит провожал? — первое, о чем спрашивает ее девушка.       — Никто меня не провожал, — Лика упорно игнорирует глупую ухмылку на лице подруги, сразу же принимаясь переодеваться. — Хотя, знаешь, если преследование по пятам завуалировать в «провожал», то да, меня провожал Вахит.       — Да ладно тебе. Хороший же парень.       Через несколько минут она наконец заканчивает переодеваться, но замечает, что Наташа по-прежнему стоит у окна.       — Господи, он что, до сих пор там стоит? — она подходит к подруге, чтобы взглянуть в окно. Парень действительно стоял на том же самом месте. Теперь ей даже казалось, что он говорил всерьез. Что он действительно намеривался караулить ее под больницей до самого вечера. Это даже звучало как безумие.       В какой-то момент она все же внезапно открывает окно, чтобы его окликнуть.       — Эй, не нужно здесь торчать, понятно?       — Уйду, как только скажешь, во сколько ты освобождаешься, — он моментально находит взглядом окно ординаторской. На его лице вновь сверкает самодовольная улыбка.       Но она даже не думает отвечать. Хочет караулить ее на морозе три с половиной часа? Да пожалуйста. Его пневмония будет исключительно его проблемой.       Только вот у ее подруги было совсем иное мнение на этот счет.       — Она заканчивает в шесть. Каждый день! — Наташа неожиданно пододвигает ее в сторону, чтобы протиснуть голову в приоткрытое окно и докричаться до парня.       — Слушай, какого черта? — Лика тут же закрывает окно, но по взгляду на Вахита она уже понимает, что он все услышал. Уже через несколько минут он скрывается из виду, покидая территорию больницы.       — Да ладно, я же видела, как у тебя глаза горят, — с улыбкой подмечает девушка.       — Что? — ее голос звучал даже слегка оскорбленно. — Ничего у меня не горело, и вообще… — она вдруг резко сменяет тему. — Мне уже на обход пора.       — Ага, — как-то двусмысленно ухмыляется подруга.       — Что «ага»? — Лика почти повышает голос, когда начинает закипать на месте, но девушка лишь игнорирует ее вопрос, возвращаясь к заполнению медицинских карт. — Эй, что это еще за «ага» такое? — все никак не унималась она, даже не догадываясь о том, что в этот самый момент она своей излишней эмоциональностью закапывала саму себя.       Но Наташа все так же молчала.       И это молчание несказанно ее раздражало.

      Она выходит из больницы ровно в шесть. Он встречает ее ровно на том же месте, как и обещал. На этот раз без цветов.       — И ты каждый вечер так поздно возвращаешься домой одна? — уже на обратном пути интересуется Зима.       — Обычно меня парень встречает, — она не знает, зачем она лжет. Наверное, просто хочет вывести его на эмоции? Посмотреть на его реакцию? Только вот она превосходит все ее ожидания.       — Так странно, — он снова улыбался. — Мы знакомы едва один день, а ты уже называешь меня своим парнем. Серьезный подход.       Лика резко останавливается посреди тротуара. И ей бы сейчас съязвить что-нибудь в ответ. «Урыть» бы его, если по-хорошему. Только вот в голову ничего не идет. Проходит несколько секунд, а она все так же стоит в оцепенении собственных мыслей. Проходит несколько секунд, прежде чем он вновь ее окликает.       — Предлагаю тебе просто согласиться с моими словами, — он улыбается. Снова.

      Это продолжается несколько дней. Это продолжается целую неделю.       07:30. Он встречает ее около подъезда, чтобы провести до университета.       14:10. Он встречает ее после занятий, чтобы провести до больницы.       18:00. Он встречает ее после работы, чтобы провести домой.       Каждый день он приходит к ее университету с новыми цветами.       Понедельник. Красные розы.       Вторник. Розовые гвоздики.       Среда. Белые лилии.       Четверг. Желтые хризантемы.       Только вот она так и не принимает ни один из его букетов, заставляя его изо дня в день вручать свои цветы случайным прохожим на улице.       В пятницу он стоит около главного учебного корпуса с букетом сиреневых ирисов. Она замечает его еще из окна коридора, когда спускается вниз по лестнице. И замечает его не только она. За спиной звучат напыщенные голоса недовольных одногруппниц, наполненные подавленной злобой и завистью.       — Смотри, как побежала.       — Ага, а цветы сейчас снова не возьмет.       Но она пропускает их комментарии мимо ушей. Даже не останавливается. Притворяется, что ничего не слышала. В какой-то момент она даже задумывается о том, чтобы наконец принять его цветы. Но она все же не делает этого. Ей не хотелось принимать букет от него лишь на зло своим завистливым одногруппницам. Это казалось ей чем-то неправильным.       — И как долго ты еще планируешь таскать сюда все эти цветы?       — Пока не угадаю твои любимые? — он улыбался, но на лице его все же можно было заметить сожаление. Он явно был огорчен тем, что и в этот раз ему не удалось угадать. Снова.       — С чего ты вообще взял, что они мне нравятся? Может быть, я ненавижу цветы.       — Пытаешься обвести меня вокруг пальца? Попытка не засчитана. Я же ведь видел, что у тебя на кухне дохрена горшков стояло.       — Да неужели? И что же еще ты успел рассмотреть на моей кухне?       — Только самое прекрасное, — он улыбается и вновь отлучается на несколько секунд, чтобы вручить букет ирисов случайной прохожей.       — Пионы. Мои любимые цветы пионы, — наконец сознается она, когда он вновь возвращается к ней.       — Звучит как-то сложно, — и его взгляд такой озадаченный, словно бы он прямо сейчас пытался вспомнить, как вообще выглядели пионы. — Разве они бывают зимой?..       — Не знаю, — она лишь улыбается, пожимая плечами. — Видимо, придется мне ждать до весны?

      Но ждать до весны не приходится.       Уже этим вечером он встречает ее около больницы с пышным букетом бледно-розовых пионов. Этим вечером она впервые ловит себя на мысли о том, что она наконец была готова принять его цветы. Наконец была готова к чему-то большему? Была готова пригласить его на чай? Сходить на свидание? Она наконец была готова узнать его получше.       Она выходит из больницы ровно в шесть.       Она спускается по лестнице с глупой улыбкой на лице, когда ее внезапно окликает знакомый голос. Голос, выбивающий землю из-под ног. Голос, заставляющий мир вокруг остановиться. Рухнуть в одночастье.       Улыбка тотчас спадает с ее лица. Что-то в груди вдруг неприятно щемит. Отвратительное чувство пронзает каждую клеточку ее тела. Липкое ощущение страха предательски крадется по пятам, нагоняя ее за считанные секунды. Окутывая целиком. С ног до головы.       — Зачем ты пришел? — она наконец находит в себе силы обернуться на знакомый голос.       — Помощь твоя нужна, — коротко отзывается парень.       — Ты прекрасно знаешь, что я отвечу. Нет.       — Лика, хорош. Я бы просто так сюда не приперся. У нас безвыходная ситуация, понятно?       — Для безвыходных ситуаций существуют больницы. Кстати, вот она, если ты вдруг не знал, как они выглядят, — Лика кивает в сторону здания за его спиной.       — Ты прекрасно знаешь, что мы не можем обратиться в больницу.       — И меня это должно волновать?       — У тебя все в порядке? — Зима неожиданно подходит к ней со спины. Его мягкий голос возвращает ее к реальности. Заставляет чувствовать себя в безопасности.       — Да. Да, все в порядке.       И ей хотелось верить, что на этом моменте их инцидент будет исчерпан. Что сейчас она просто возьмет его под руку и они уйдут. Что эта глупая встреча ни на что не повлияет.       Только вот она повлияет.       Повлияет на них.       Повлияет на все.       — Вижу, ты уже с «универсамовскими» снюхалась, — с явным упреком в голосе произносит парень, явно не желая мириться со своим «поражением» и уходить молча.       — А тебе есть, что предъявить? Или ты попутал чего и уже забыл на чьей улице находишься? — голос Зимы больше не звучал мягко. Он звучал столь сурово и озлобленно, что она едва его узнавала.        Незнакомый парень лишь скалит зубы и демонстративно сплевывает ему под ноги вязкую слюну.       — С веником приперся, — он взглядом окидывает букет в руках Зимы, после чего вновь переводит свой взгляд на нее. — Он же в курсе, что ему здесь ниче не перепадет? Или нет? Че, своих девок мало, так вы уже на чужих кидаетесь? — он вновь обращает свой взгляд на Вахита.       Воздух между ними накалялся с каждой секундой. Почти электризовался. Казалось, что вот-вот они оба были готовы взорваться.       — Я тогда пойду, а вы здесь сами разбирайтесь.       И она уходит. Уходит, прежде чем они успеют наброситься друг на друга. Прежде чем они начнут выяснять отношения у нее на глазах. Прежде чем ее заденет этой взрывной волной.       Но ничего из этого не происходит. Не происходит, потому что уже через несколько секунд Зима вновь догоняет ее следом. Только вот цветов в его руках больше нет.       — Ты объясниться не хочешь?       — А разве я должна перед тобой оправдываться? — она не останавливается. Даже не смотрит в его сторону.       — Хотелось бы, знаешь.       — Да мало ли чего тебе там хотелось.       — Ты че, с «хадишевскими» трешься?       Но она ничего не отвечает.       — Ты вообще в курсе, что они заказными убийствами промышляют?       — Да неужели? А «Универсам» типа нет?       — Нет, — и его «нет» звучит так оскорбленно и уязвимо, словно бы его задевала одна лишь мысль о том, что она позволяла себе допускать подобные мысли. Позволяла себе сомневаться в нем.       — Я все равно не должна тебе ничего объяснять, понятно? Тебя это вообще не касается.       Она больше ничего не говорит. А он больше ни о чем и не спрашивает.       Они идут к ее дому молча. Даже сейчас, когда он узнал о ней то, чего знать не должен был, он все еще шел рядом. Все еще провожал ее домой. Так, словно бы ничего не случилось.       Она не останавливается даже около дома. Просто направляется к подъезду, оставляя его позади. Оставляя его наедине со своими вопросами.       — Эй, Синеглазка.       Его голос вновь мягкий. Спокойный. Тихий. Его голос такой нежный, что она не может ему противиться.       Она все же оборачивается.       Только вот он уже не стоял на обочине тротуара. Он стоял прямо перед ней.       — Пойдешь со мной завтра в ДК? Там дискач вечером будет.       Она не верит своим ушам. Почему его голос все еще звучал так спокойно? Почему он вел себя так спокойно? Так, словно бы еще полчаса назад не произошло ничего из ряда вон выходящего.       — И тебя больше не волнует, что я…       — Если ты захочешь, то сама мне расскажешь, — он лишь перебивает ее на полуслове. — Я неделю этого вечера ждал, и не позволю какому-то ублюдку все испортить.       И в груди ее вдруг вновь что-то странно сжимается. Но не от страха. Не от тревоги. Не от волнения. От внезапного тепла, заполняющего ее изнутри. От тепла, исходившего от него. От тепла, которым ее окутывал его голос. Блеск его глаз. Улыбка на его губах.       — Я пойду, — наконец отвечает она.       — Здорово.       Он неожиданно целует ее в щеку.       Его горячие губы приятно обжигают ледяную кожу.       Его губы ощущаются как спокойствие. Как тишина в голове. Как десять часов непрерывного сна. Как ромашковый чай. Как то самое чувство, когда к тебе наконец подсаживают мальчика, в которого ты влюблена не первый год.       Только вот ему не стоило приглашать ее на дискотеку.       А ей бы не стоило соглашаться.       И они оба это прекрасно осознавали.

вечер следующего дня

      Она была на подобной дискотеке лишь однажды. И одного раза оказалось предостаточно, чтобы понять: сюда приходили не танцевать, а подраться.

      «Казанские пацанские дискотеки прославились кругами из танцующих – у каждой группировки был свой. Заходить в него незнакомцу или представителю другой группировки было чревато дракой».

      Этот вечер не стал исключением. Он и не мог им стать.       Что хорошего можно было ожидать от дискотеки, где пересекаются враждующие группировки? От дискотеки, где она должна была бы быть в кругу «хадишевских», но при этом весь вечер танцевала с парнем из «Универсама»?       Они с Зимой почти забывают об инциденте вчерашнего дня (по крайней мере, они пытаются делать вид). Он знакомит ее с парнями из «Универсама», он не отходит от нее ни на минуту, этим вечером он забирает себе каждый медленный танец. Этим вечером он заставляет ее забыть обо всем.       Его нежный голос. Его теплый взгляд. Его крепкие руки на ее талии. Все это вырывает ее из реальности. Заставляет ее забыть о том, что она должна была бы находиться не здесь. Что ее место было где-то там, в дальнем конце холла, совсем в другом кругу.       Когда очередная медленная композиция сменяется зажигательной песней Ласкового мая, парочки вновь распадаются по своим кругам. Их движения вновь становятся ритмичными и сплоченными.       Но даже сейчас она чувствовала его теплые пальцы, нежно обхватывающие ее ладонь. Даже сейчас, когда они танцевали в огромном кругу, где никто не держался за руки.       Он держал ее за руку, а она снова думала о его губах. О спокойствии. О тишине в голове. О непрерывном сне. О ромашковом чае.       Думала о том, что этим вечером она поцелует его сама. Обязательно. Вот только немного подождет. Совсем самую малость.       И вот она возвращается к реальности, когда их круг внезапно размыкается. Когда кто-то посторонний так нагло и бесцеремонно пересекает его ровно по диагонали. Когда этот кто-то движется прямиком в их сторону.       В какой-то момент парни в кругу перестают танцевать. Но никто не дергается с места. Никто не спешит бросаться в крайности и начинать драку первым. Они лишь сдержанно наблюдают за происходящим. Позволяют «чужаку» подойти достаточно близко. Позволяют ему совершить эту глупую ошибку.       Уже через несколько секунд парень останавливается в считанных миллиметрах от Зимы. Их взгляды вновь испепеляют друг друга. Воздух между ними вновь накаляется. Вот-вот произойдет очередная взрывная волна. Только вот на этот раз она ее заденет.       «Чужак» наносит первый удар прямиком по лицу Зимы, провоцируя начало массовой драки. За считанные секунды от чужих кругов не остается и следа. Парни из различных группировок перемешиваются, бросаются друг на друга, принимаются мериться силой и выяснять отношения на кулаках.       — Че встали? Забирай ее и валите отсюда, — Турбо ловко откидывает «чужака» от друга, выигрывая для них пару секунд.       Она даже в себя не успевает прийти, когда Вахит уже хватает ее за руку и тащит к выходу.       — Бежать быстро сможешь?       — Я постараюсь.       Но долго бежать не приходится. Уже через несколько метров от ДК они наконец сбавляют скорость, переходя на шаг. За ними никто не гнался.       Никто из них не произносит ни слова. Они молча движутся в сторону ее дома, игнорируя друг друга.       Он надеялся, что она заговорит об этом сама, пока она надеялась, что он не станет ее ни о чем спрашивать. Но все произошло с точностью до наоборот.       — Ты рассказать ничего не хочешь? — наконец первым отзывается Зима. — Или ты сейчас снова скажешь, что меня это не касается?       Она молчит.       Понимает, что его это касается.       Понимает, что ей все равно придется ему рассказать.       Понимает, что без ответов ее уже никто не отпустит.       — Это был мой брат, — коротко отвечает Лика. И ее сил сейчас едва бы хватило на более содержательный ответ.       — Кто?       — Тот парень, что ударил тебя. Тот парень, что вчера приходил к больнице. Это был мой брат.       Теперь молчал он. И молчание это ранило похлеще любых слов. Его взгляд ранил похлеще любых слов. Его взгляд говорил сам за себя.       — Уходи, — ее голос предательски дрожит. — Проваливай, слышишь? — горячие слезы катятся по ее щекам, но даже сейчас он ничего не говорил. Даже сейчас он не двигался с места. Даже сейчас он смирял ее своим осуждающим взглядом, полным разочарования. Огромный ком встает поперек горла. Дышать становится слишком трудно. Почти больно. — Пошел вон, — ее голос звучит почти изнемождено. Словно бы она тратит последние остатки своих сил на эту жалкую фразу. Она тратит последние остатки своих сил на то, чтобы со всей силы ударить его кулаками в грудь, но даже это не заставляет его пошевелиться.       Его холодный взгляд пронзает ее насквозь.       Его холодный взгляд ощущается беспокойством. Помехами в голове. Бессонницей. Горьким кофе, что она так ненавидела.       Она сдается. Она уходит первой, оставляя его позади.       Только вот он ее не окликает. Не идет за ней следом.       Он все так же не двигается с места.

♪ Папин Олимпос – Темно-оранжевый закат ♪ ты так хотела рассказать ему, насколько тяжело ты так хотела показать ему прокуренный балкон у тебя слезы на глазах, у него – целый горизонт