;

      Чонгук раздражён.       Обескуражен, оконфужен и ошеломлён до побелевших костяшек сжатых в кулак ладоней. Белеют, к слову, не только они, но и перед глазами, потому что какого хрена профессор Ким отклонил его эссе, даже не взглянув дальше титульного листа?       Что ему там не понравилось, он даже не объяснил. Шрифт или размер отступа первой линии абзаца, Чонгук так и не узнал, потому что его выгнали из аудитории одним строгим: «Переделай», посмотрев так, словно хотели сказать: «Я даже трогать не буду твоё ебучее эссе, пёс вонючий».       Чонгук не вонючий и совсем не пёс. Он прилежный чистоплотный студент первого курса, который усердно учится с момента, как подписался изучать корейскую литературу, находясь при этом вообще-то на факультете бизнес-управления.       И никто не объяснит, зачем будущему топ-менеджеру литература восемнадцатого века. И уж тем более не докажет того, что Чонгук ходит на эти занятия исключительно из-за бесчестно, бесстыдно, беспощадно и ещё другие эпитеты, начинающиеся на «бес-» (можно использовать и как самостоятельное слово), привлекательного профессора, что любит носить оптические очки с толстой оправой и закатывать рукава рубашек, плотно обтягивающих крепкий на вид торс, оголяя венистые предплечья.       А ещё красноречиво закусывать кончик ручки, задумчиво хмуря кустистые брови, сильно морщить украшенный едва заметной родинкой нос и облизывать аппетитными на всё тот же вид губами ебучий колпак, что прям и хочется подойти и спросить у профессора, не хочет ли он занять губы и язык чем-нибудь другим? Ну, чтобы не мешать бедным молодым студентам, таким же беззастенчиво и безбожно любующимся им с первых парт, добропорядочно учиться, не отвлекаясь на сексуальность преподавателя.       Раздражает.       Так сильно и до иссушённых последних капель терпения, что Чонгук не замечает того, как в поздний вечер того же дня умудрился дойти до кабинета профессора в здании администрации университета. А площадь у него огромная, он определённо должен был устать, пока озлобленно сокращал расстояние между общежитием и кабинетом. Да и свидетелей его злого шага тоже должно быть немало. Значит, в случае того, если Чонгука обвинят в том, что он задушил профессора Кима, без сексуальных намёков, что могли бы быть замечены асфиксиофилами, он станет самым главным подозреваемым.       И плевать, что он не является единственным студентом, сетующим на строгость этого мужчины, что выглядит как боженька, да и карает не хуже, чем создавший себе подобные души бородач.       На Ким Тэхёна жалуется половина университета. На Ким Тэхёна дрочит всё та же половина общежития. А, может, и вторая тоже.       Чонгук уверяется в этой боязливо всеми умалчиваемой теории, когда у двери в кабинет профессора Ким сталкивается с молодой девушкой. Незнакомой ему, наверное, из той самой второй половины их универа. В короткой юбке и с весёлой улыбкой на смазливом лице. Остальные части её тела Чонгук как-то профукал мимо своего пытливого и ревнивого внимания.       — Я позвоню тебе, — бросает она мужчине, когда выходит из кабинета педагога, что стоит рядом и недвусмысленно обнимает её худые плечи.       Смысл тут один, и Чонгук озвучивает его в своих мыслях ровно в ту же секунду, когда убегает вдоль коридора, оставив профессора недоумевающе смотреть в свою вспыльчиво вздымающуюся спину.       — Ким Тэхён спит со студенткой! — громко повторяет он на следующий день, активно жестикулируя руками по воздуху, как если бы хотел ладонями показать, как именно Ким Тэхён спит со студенткой.       — С кем конкретно? — главный любитель обсудить чужую личную жизнь эй кей эй Пак Чимин требует незначительные детали, иначе обсуждение может незаметно превратиться в грязную сплетню, а они, видите ли, не входят в моральные ценности юного ветеринара.       — Ой, я должен был спросить у неё имя, фамилию, отчество и то, в какой позе она любит распутно отдаваться профессору Киму? — язвит Чонгук по максимуму своих выдающихся в этом деле возможностей и мощно закатывает глаза.       Ещё часто пыхтит под нос, скрестив руки на груди, и бросается тихим непристойным матом, потому что ревнует. Потому что позы, в которых он сам готов отдаваться Ким Тэхёну пронумерованы в чертогах его разума, что можно смело публиковать их в двух томах с явным намёком на трилогию.       — Молоденькая была. Может, с первого курса, — с напускным безразличием пожимает он следом плечами, не желая бросаться некрасивыми эпитетами в сторону незнакомой девушки, которую хотелось бы обвинить в том, что корыстная тварь, продалась телом за оценки.       Однако сам же не в буквальном смысле сидит на её месте, образно говоря, надел её туфли (или что там на ней было, он не успел рассмотреть) и находится в её шкуре, старательно избегая обзывательства этим недостойным его строгого воспитания словом в сторону бедняжки, что всего лишь повелась на профессорскую харизму.       На дурацкие спадающие с покрывающейся редкой испариной переносицы очки и оголённые украшенные венами предплечья. А ведь там ещё широкая спина, повёрнутая к аудитории, когда маркер пискляво скрипит по доске, никак не раздражая, потому что ему в аккомпанемент исполняется сладкая колыбельная рокочущим голосом Ким Тэхёна.       — Это же педофилия в чистом виде, — выдаёт вердикт юный ветеринар, открывший в себе ранее неведанные им навыки следователя и обвинителя, что возмущает Чонгука.       Потому что тоже вообще-то является первокурсником, и не давал разрешения называть педофилией свои, даже если только в бушующих мокрых фантазиях в двух томах, отношения с Ким Тэхёном.       — Если достигнут возраст согласия, то не в чистом виде, — вполголоса бурчит в ответ Чонгук и в качестве итога данной беседе театрально захлопывает открытую на столе толстенную книгу, которая так-то и не его вовсе, а по паразитологии, что изучается Чимином.       «А в самом грязном», — шаловливо добавляет уже хихикающий внутренний голос, сразу же получающий по внутренним нематериальным губам, чтобы заткнулся и забыл про то, что Тэхён трахается со студентками.       «Хуй тебе и даже не тэхёнов», — отвечает ему всё тот же забавляющийся внутренний голос, когда Чонгук уже через три дня получает сообщение на электронную почту от секретаря декана. Сначала удивляется тому, что в его смартфоне не просто существует приложение с почтой, так ещё функционирует, затем послушно приходит в деканат и удивляется сильнее прежнего, потому что на пути в офис сталкивается лицом с Ким Тэхёном.       И всё бы ничего. Молчаливо полюбовался чужой красотой, включил на полный контроль всегда ломающее свои рычаги слюноотделение, проверил пол под собой на случай, если капельки слюны или других телесных жидкостей вытекли из его слабовольного тела. Нельзя же, чтобы любоненавистный профессор поскользнулся и сломал себе член. Даже если суёт он его в студенток, а не в Чонгука.       — Добрый вечер, профессор Ким, — вежливо здоровается всё же Чонгук, потому что этого требуют нормы этики.       И получает в ответ хмурый суровый взгляд мужчины, исподлобья выливающего на него густое недовольство, которое выказывается полным игнорированием и молчаливым качанием головой в ярком осуждении.       Чонгук на несколько секунд застывает на месте, пока не решаясь заходить в кабинет декана, потому что, во-первых, туда какого-то хрена вошёл Ким Тэхён. А значит, беседа будет не тет-а-тет и декан вряд ли собирался спрашивать у первокурсника, как ему тут живётся и не хочется ли домой, к мамочке.       Во-вторых, мужчина явно озлоблен и явно на Чонгука. Не совсем пока явно, из-за эссе ли это, потому что не может же он нажаловаться декану на то, что студент в титульном листе своей работы добавил межстрочный интервал не в полтора сантиметра, а аж в целых два. Ну чтобы побольше и побогаче казалось.       — Студент Чон, до нас дошли слухи, что вы бездоказательно обвиняете профессора Кима в сексуальных отношениях со студенткой нашего учебного заведения.       Декан ясным понятным языком объясняет Чонгуку то, что пиздюлей он заслуживает за вещи похуже халтуры с оформлением. Ему приходится вжаться в неудобное кожаное кресло всем телом, не таким мощным, как ему всегда казалось, а ничтожно маленьким и беззащитным. А отяжелевшая из-за волнения голова нехотя поворачивается к Ким Тэхёну, и Чонгук, кажется, слышит мерзкий скрип позвонков, что вынужденно приводили механизм его шеи в нежелательное действие, на которое мозг разрешения не давал.       И не зря. Потому что мужчина, пусть и не смотрит на студента, всем грозным видом показывает свою разъярённость. Ведь Чонгуку же не мерещится пар из раздутых ноздрей преподавателя; уши, покрасневшие до цвета сигнала светофора, означающего «стоп, остановись», и сжатые по бокам на подлокотниках кресла кулаки, что смотреть больно.       Больно за кожу обивки, на которой определённо останутся нестираемые ДНК профессора, что смотрит с беспощадным спокойствием на своём прекрасном лице, от и до изученным Чонгуком во время лекций. Тэхён зол до сорванного колпака, до стиснутых в порошок виниров и до назойливого звона в ушах, который Чонгук также слышит, чем угодно поклясться может.       — Это… это…       Да, надо бы сказать, что это не так. Что его неправильно поняли. Что Пак Чимин ебучее долбоёбище. Что Чонгук друга за такое самолично препарирует, благо обучающих учебников у старшего для этого предостаточно.       — Это так, — почему-то шепелявит язык, до этого не отличавшийся особой непослушностью.       Наказывать его отрезанием как-то не хочется, но, кажется, придётся, ведь Ким Тэхён быстро поворачивает на Чонгука пронзительный взгляд и, ошарашенный услышанным, поднимает ко лбу густые брови, какого-то хрена продолжая выглядеть омерзительным красавцем в испуганных глазах пытающегося вспомнить предсмертные молитвы студента.       — Я видел, как поздним вечером из кабинета профессора Кима выходила студентка, которую он недвусмысленно обнимал за плечи, — нерешительно произносит Чонгук и молодец, точь-в-точь повторил увиденное, что вполне себе мог бы быть свидетелем каких-нибудь криминальных преступлений.       Даже слово «недвусмысленно» использовал в который раз, как если бы других в его скудном вокабуляре не имелось. Интересно, может, поэтому профессор так строг к нему? Потому что Чонгук бездарен в корейском языке?       — Недвусмысленно?!       Профессору Киму это слово откровенно не нравится. Чонгук быстро понимает, что дело тут, конечно же, не в лингвистических способностях студента, а в самом факте беспардонного рассекречивания его сексуальных утех с учащейся. Но от этого ничуть не легче.       — Студент Чон, ваши обвинения крайне серьёзны. Профессор Ким — уважаемый преподаватель с пятнадцатилетним стажем, доктор наук и лауреат многочисленных национальных премий в области литературы. Вы же понимаете, что за такое он может быть с позором уволен из нашего учебного заведения? — произносит в размеренном темпе декан так, словно Чонгук просил его перечислять регалии мужчины, чтобы выдавить из студента остатки совести и посмотреть на то, что же он из-за глупой ревности с ней сделал.       Сжевал, проглотил и ждал, пока переварится, чтобы навсегда покинуть его тело.       — Я… я не обвинял его ни в чём. Пусть спит, с кем хочет. Мне-то какое дело, — сухо усмехается Чонгук, откидываясь на спинку кресла, и даже руки на груди складывает, чтобы показать всё напускное равнодушие к тому, кто есть Ким Тэхён и что с ним будет. Ещё голову в сторону поворачивает, чтобы без интереса рассмотреть висящие на стене однотипные кичливые сертификаты в золотых рамках. — И как вы узнали о том, что я что-то видел? — не дожидаясь какого-либо ответа, который приходит пока в качестве шумного терпеливого вздоха со стороны Тэхёна, спрашивает следом.       В итоге всё же идёт на поводу своего лёгкого любопытства и незаметно зыркает на профессора, надеясь, что сейчас назовут имя Пак Чимина и Чонгук сможет смело взвалить на друга всю ответственность за эту малосущественную ситуацию. Подло, низко и мерзопакостно. Всё как Чимин и заслужил за свой дырявый язык.       — Ты громко обсуждал это в столовой, сидя недалеко от друзей моей дочери, до которой дошли эти слухи и за которые мне пришлось позориться в первую очередь перед ней.       Ким Тэхён впервые за этот ставший слишком утомительным вечер открывает восхитительный рот. Неторопливо льёт в уши вязкий мёд своего мелодичного баритона, одним только голосом надевает на Чонгука смирительную рубашку и беспрепятственно похищает в своё хищное логово. Любовно обнимает чешуйчатыми крыльями, опаляет кожу огненным дыханием, целуя горя…       — Дочь?       Чонгук сам себя реанимирует из потустороннего мира, куда чуть было не упал коматозником, и лучше бы продолжал легкомысленно мечтать о драконах и подземельях, в одном из котором сейчас хотелось бы запереться и никогда оттуда не выходить.       — Вы разве женаты? — Чонгук робко спрашивает первое, пусть и не самое важное, а главное, до неприличия неуместное.       — Что? Хочешь ещё посплетничать с моей мнимой супругой о том, с кем я сплю в нерабочее время в собственном кабинете?       Чонгук мысленно признаётся, что в искусстве ядовитого сарказма Ким Тэхён — вождь. Как и, впрочем, во всём, чего бы ни касалась его изящная рука. Может, попросить его прикоснуться и к Чонгуку, чтобы превратить в золото, если не всего его, так хотя бы мозг, что думал бы перед тем, как что-либо делать?       — Профессор Ким не женат. Но у него есть дочь, которая учится на первом курсе нашего университета, — с заметной усталостью в закатанных глазах объясняет декан и для пущего эффекта ещё виски потирает, как будто Чонгуку недостаточно стыдно за самого себя. Вдобавок ко всему он теперь является причиной чужой головной боли.       — Это была она?       Но профессор Ким не хочет на добром слове отпускать студента и бессердечно добивает тем, что тычет в лицо Чонгука разблокированным телефоном. На фоне стоит их общая с той самой девушкой фото, и Чонгук с трудом удержал себя от того, чтобы с умилением не заурчать от того, что Тэхён поставил совместную с дочерью фотографию на главный экран.       Слово «да» и положительный кивок вырываются из Чонгука на автомате. Уж слишком совестливый он, чтобы врать и говорить, что это не она. Отпустим всё то, что он до этого напридумывал и, как если бы этого было мало, нарассказывал от злости, ревности и просто потому что ебучий неудачник. Что было в прошлом, то в прошлом. Жаль, что такое невразумительное оправдание с профессором не прокатывает.       Мужчина срыву встаёт на ноги, продолжая смотреть на Чонгука убийственным взором. В плохом смысле этого слова, к сожалению. Даже когда безмолвно стоит и кидает взгляд сверху вниз, Чонгуку так и хочется упасть ещё ниже, то есть на колени, чтобы просто уничтожиться под хмуростью его бровей и ослепляющими лазерами, что выстреливают прямо в сердечко из диких раскосых глаз.       — Декан Ли, я накажу студента так, как посчитаю нужным. Вы не против?       Холодом его раскатистого голоса можно было бы Африку превратить в Антарктиду, Чонгук не утрирует. А если и утрирует, то ему можно. У него тут в скором времени неминуемая казнь случится, и палачом выступит разгневанно шагающий вон из кабинета мужчина.       — Как вы могли так легко отдать меня ему на растерзание, декан Ли? — расстроенно бормочет Чонгук, который, в действительности, испуганно причитает в мыслях, просто держится пока на последних тонюсеньких волосиках своей гордости, что всё же не даёт ему просяще упасть на колени.       — Сам виноват, — безразлично пожимает плечами декан, и Чонгук с непониманием щурится, ожидая, что тот ещё высунет язык и добавит заслуженное: «Так тебе и надо, ябеда».       Из кабинета выходит он, пытаясь посчитать в уме сумму своего никому ненужного завещания, потому что той ничтожной суммы хватит только на будущие похороны. Их организатор выжидательно стоит у двери и приценивающе высматривает свою жертву. Чонгук чувствует себя косулей, которая с глупой надеждой не попасться прячется за голым кустом саванн, принадлежащим королевскому льву. Не тому, вместо которого его самка охотится, потому что Тэхён сказал, что жена мнимая, а это чуточку радует после новости о том, что у его (никто ж не запретит называть его таковым в собственных мыслях) профессора есть дочь одного с Чонгуком возраста.       — В мой кабинет, — коротко приказывает Тэхён, и кто Чонгук вообще такой, чтобы отказываться и как-либо оправдываться перед своим жестоким и, чёрт его дери, аморально красивым даже в злом режиме карателем.       — Я думал, вы моложе, — безмятежно бурчит Чонгук, поднимая грузную голову к высокому вычурному потолку, украшенному затейливой лепниной, явно сделанной с целью придать университету изысканного внешнего вида.       Он молится небесам, надеясь, что его видно через толстую бетонную поверхность и атмосферные слои, и просит либо лишить его дара речи, либо сделать этот дар поэтическим и убеждающим.       — Рад, что вместо оценивания лекционного материала, ты оцениваешь мой возраст, — ядовито отвечает Тэхён, идущий впереди него, а всё, о чём может думать Чонгук, понуро плетущийся за мужчиной, так то, что с таким притягательным предводителем он сорок лет бесцельно скитался бы по глухой пустыне и не ойкнул бы.       Чонгук держит в себе неподходящие комментарии о том, что оценить он успел практически всё, кроме лекций. Там и эти пресловутые руки-убийцы, и смугловатость натянутой на мышцы кожи, и передвигающийся вверх-вниз по время частых глотаний слюны острый кадык, и непонятная форма рассказывающих эти самые лекции губ, и фантазии о том, какие же они на вкус.       Серьёзно, если бы темой эссе было написать о Ким Тэхёне, Чон Чонгук получил бы высший балл.       Пока он получает мини-инфаркты, больно колющиеся в груди в момент, когда они молча доходят до кабинета профессора. У него есть пара секунд, чтобы бесславно сбежать. Можно ещё оглушить мужчину чем-нибудь, чтобы не успел догнать. Но Чонгук уже решил, что думать, говорить, существовать в целом — не его фишка.       — Заходи.       В лаконичности Ким Тэхён такой же атаман, ведь Чонгук подчиняется его односложным предложениям с завидной покорностью. И не скажешь, что это профессор по корейской литературе, придирчиво требующий от студентов максимальный набор слов в своих эссе. Наверное, искусство вести за собой, используя по минимуму слов, даётся с рождения и ему не обучить.       Но Чонгук своих попыток в заднице не держит и всё же пытается что-то вякнуть:       — Профессор Ким, вы меня неправильно поняли.       — Что я не понял? Ты прилюдно обвинил меня в отношениях со студенткой из-за своей ко мне влюблённости и появившейся впоследствии ревности?       Тэхён, зайдя в кабинет, включает настольную лампу, тускло освещающую помещение. Снимает очки, кладёт их на стол, трёт переносицу, сохранившую красноватый след от оправы. Поворачивается в сторону двери и усмехается пленительным дьяволом, что Чонгуку, застывшему многовековым камнем на пороге, приходится громко сглотнуть комок слюны, смешавший в себе его достоинство, вину и инстинкт самосохранения. Увы, в этой солянке чувств не осталось места для вожделения, поэтому оно застревает в глотке и рвотными рефлексами выталкивается наружу.       — Это… это слишком громкое и верное заявление, профессор Ким, — нервно улыбнувшись уголком губ, отвечает Чонгук онемевшими губами, нижнюю из которых усиленно покусывает, чтобы привести в чувства.       Тэхён повторяет его улыбку, более искривлённую и не менее зловещую, что Чонгуку приходится попятиться назад, потому что на него дует мощным обаянием, аж до сильного озноба. Но он успевает сделать лишь один трусливый шаг, потому что мужчина внезапно сокращает между ними сантиметры и одной ладонью резко закрывает дверь за его спиной. Громкий звук захлопывающейся двери становится олицетворением начала заточения Чонгука в логове дракона, который на коротком от его лица расстоянии смотрит так, что вполне себе мог бы облизнуться и прошептать пугающее: «А вот и свежее мясо».       Чонгук, понимающий, что превращается от такого Ким Тэхёна в бесформенное месиво из мяса, костей и крови, теряется в совершивших в его менталке революционный бунт эмоциях. Прижимается к профессору всем телом и внаглую кладёт трясучие ладони на широкие плечи, скрытые под старческим пиджаком, что на Ким Тэхёне называют «это винтаж, ты ничего не сечёшь в моде и стиле». И, услышав слабый смешок за секунду до, прикрывает остекленевшие глаза и тянется красным лицом к искривлённым в уголках губам.       Вкусные.       Так Чонгуку кажется, даже когда он просто впопыхах чмокает сухие губы и быстро отстраняется. Глаза сильно жмурятся, но их приходится раскрыть, так как кроме шумного тёплого дыхания мужчины, он ничего не слышит и не чувствует.       Картинка перед собой восторгает. Потому что это же Ким, мать его, Тэхён, стоящий в микроскопических миллиметрах от его лица, оно не может не восторгать. Хоть и больше не улыбающийся, как секундами ранее. Больше сердито насупивший брови и выжидательно играющий желваками.       — Вы знали, что у вас на кончике носа умилительная родинка, профессор Ким? — кокетливо хихикает Чонгук, почему-то слыша свой голос совсем не кокетливым, а напуганным и беспокойным, что вполне мог бы сойти за судорожный всхлип.       — Знаю ли я о родинке на самом видном месте своего лица?       То, что Тэхён не молчит, тоже радует. Хоть и говорит он в унижающем тоне, что Чонгук должно быть по-настоящему влюблён, раз не ощущает себя идиотом, кем взаправду является. Профессор же отчаянно хочет научить его находить свои ошибки, а Чонгук слепо отказывается работать над ними, в очередной раз доказывая, что он необучаемый болван.       Чонгук прикусывает нижнюю губу, чтобы хотя бы она перестала по-глупому улыбаться. Ведь мышцы лица, да и всего тела в принципе, не слушаются. Он продолжает стоять в нарушающем чужое, да ещё профессорское, личное пространство расстоянии, дышать профессорскими выдохами, осязать на коже теплоту профессорской желчи.       Наверное, Чонгук добивается исключения. Может, учёба в университете — не его предназначение, и по-хорошему, чем раньше он с этим смирится, тем лучше для него же. Надо бы сказать профессору Киму спасибо за то, что раскрыл ему глаза. Пусть и такими нечестными методами в виде того, что родился обалденным красавцем и нахально похитил сердце первокурсника.       Скорее всего, именно это и скажет ему мужчина, который сейчас поднимает к его лицу губительную руку и несильно сжимает пальцами подбородок Чонгука. И по той же, пока не совсем ясной ему причине, Тэхён тянет вниз кожу большим пальцем, чтоб высвободить прикушенную передними зубами нижнюю губу.       Заботливый, думается Чонгуку, а потом не думается совсем. Белый шум и бинауральный ритм на тета-частотах мозга вместо мышления. Зачем оно существует, если есть Ким Тэхён, неторопко целующий его в губы. Не так, как до этого пытался сделать Чонгук. По-взрослому, как мужик, чёрт его дери.       В мерном темпе посасывая каждую из губ, обильно смачивая их своей клейкой слюной, звучно причмокивая и довольно хмыкая ему в рот.       Руки Чонгука, которые, оказывается, всё ещё лежат на чужих плечах, прочно обвиваются вокруг крепкой шеи и помогают ему углубить поцелуй. Молодцы. Всё правильно делают. Ему на физическом уровне нужно убедиться в том, что это не очередной мокрый сон, после которого он проснётся с болезненным стояком и будет получать издевательские комментарии соседа по комнате.       На ментальном уровне Чонгука нет в живых, да упокоится его нечистая душа. Его немилосердный каратель только что привёл приговор в исполнение. Начал почему-то не с исключения или хотя бы заниженных оценок. Но Чонгук всё ещё простой студент, не смеющий как-либо пререкаться с подобными методами наказания.       Он может только остервенело отвечать на мокрый поцелуй казни. Иногда вздрагивать от того, как Тэхён, опустив руки, уверенно обнимает его талию, чтобы что? Притянуть ближе к своему устойчивому торсу? То самое, из-за чего подкашиваются слабые ноги, кружится глупая голова и безрассудно вырываются утробные полустоны.       — Профессор Ким, — пищит и никак иначе Чонгук сквозь долгий поцелуй, который вполне себе может ему сниться и, если сосед по комнате услышал его бормотания в дрёме, то позор ему.       — У тебя под губой есть родинка, ты знал? — усмешка в исполнении Ким Тэхёна становится любимой медитативной музыкой для абсолютного слуха Чонгука, который ближе тянется телом к мужчине, желая ощутить его всего.       Вместо этого его дерзко толкают к стене, да с такой силой, что рамки, неустойчиво висящие на ней, опасливо шатаются на своих местах. Чонгук даже поднимает к ним голову, чтобы посмотреть, чем же профессор Ким хвастается в свою очередь. У декана вон всякие сертификаты на тему «лучший универ» и прочее были.       Чем гордится Ким Тэхён, Чонгуку узнать не дают. Потому что вновь утягивают в поцелуй. Требуют всего его внимания падкими властными губами и изворотливыми руками, прокладывающими себе торопливый путь вдоль его бёдер.       Кажется, сегодня Чонгук сломал любимого профессора.       Сделал его страстным, ненасытным, возбуждённым до неприличия. Убил всю его неприступность и закопал под толщей рыхлой земли его суровость. Не улыбаться от проделанной шалости не получается, и Чонгук, довольный собой, дьяволёнком хихикает в потерявшие контроль губы.       Он прижимается спиной к стене, сминая пальцами толстую ткань пиджака, и хорошо представляет себе, что же под ней скрыто. Не просит, унизившись, и не приказывает, обнаглев. Сам хватается за воротник пиджака и тянет его вдоль твёрдых плеч. И ему подчиняются. Позволяют снять пиджак и ничуть не отвлекаются от безбашенных поцелуев, которые плавно перетекают к линии челюсти. Смачивают языком кожу, прокладывают кривые влажные дорожки к шее, небольно царапают её тупыми зубами.       Дурацкий пиджак глухо падает на пол, открывая перед Чонгуком совсем не дурацкую красоту мышц на напряжённых руках, обтянутых тонкой хлопковой тканью белой рубашки. Он откидывает голову назад, больно ударяясь затылком и рад этой боли. Раз она есть и не разбудила его от предполагаемого сна, значит, не во сне он вовсе и Ким Тэхён в самую реальную взаправду вылизывает его шею, оставляя опрометчивые засосы.       Хочется съязвить в стиле профессора, поглумиться над ним и шутливо спросить, плохо ли его кормят, раз он так рьяно практически пожирает бедного студента под собой. Но Чонгук вовремя успевает заткнуться и не испытывает судьбу, позволяя ей творить всё то, что она сейчас сотворяет между ними.       — Вы обещали наказать меня, профессор Ким, — всё же вырывается из Чонгука, который вот сейчас прям точно обещает вырвать самому себе язык за несвоевременную болтливость.       Из-за неё Тэхён останавливает поцелуи на изгибе шеи. Останавливает танец пальцев, возбуждающе гуляющих вдоль его бёдер наверх. Останавливается сам с опущенной головой, что длинная одинокая чёлка падает на бровь и делает его ещё более сексуальным, напрочь отрицая все существующие нормы сексуальности и создавая отдельную единую градацию с высочайшим уровнем позолоченной подписью именуемой «ранг: Ким Тэхён».       Мужчина немного отстраняется от тяжело дышащего Чонгука, который в уме умоляет всех богов, начиная от тотемов стихий и животных и заканчивая летающим макаронным монстром, чтобы Ким Тэхён не пришёл в себя и не вспомнил внезапно о том, что минутами ранее неутолимо целовался с первокурсником.       Декан же сам сказал, что за такое с позором увольняют. Хотя за поцелуи, может, и не увольняют, ведь тогда речь шла о сексе со студенткой. Может, увольняют за секс со студентками, а не со студентами. Чонгук на досуге обязательно изучит матчасть и нужные себе аспекты в этом деле, а пока, затаив дыхание и скрестив пальцы на сжатых по бокам руках, ждёт, когда Тэхён отдышится, и надеется, что не остынет и не одумается.       Чонгук не хочет сглазить и кричать в собственных мыслях, оглушая и пугая своих тараканов возгласом о том, что боги сегодня на его стороне. Потому что буквально находился на волоске от исключения. Поэтому заворожённый восхитительным зрелищем, опускает глаза и наблюдает в замедленной съёмке за тем, как Ким Тэхён медленно, с тягучей интригой расстёгивает пряжку кожаного ремня. Смотрит при этом с самодовольной ухмылкой на взволнованно облизывающегося студента, намеренно растягивая самое главное событие в жизни Чонгука, словно ведущий шоу, где вот-вот должен объявить победителя пройденного испытания.       Никаких испытаний Чонгук не проходил, а в том, что стал абсолютным победителем, уверен, как ни в чём другом в своей жизни. Громозвучно колотящееся сердце пропускает удар в момент, когда он слышит звонкое вжиканье молнии брюк. А ещё зычное «на колени», которое беспрекословно выполняет в эту самую секунду.       Тело, кажись, годами бессознательно готовилось услышать именно такой приказ этим тэхёновым басом. И Чонгук бесхарактерно падает перед выпуклым пахом профессора. Благо на мягкий ковролин. Всё же профессор Ким очень заботливый, кто бы что бы там ни говорил и ни сплетничал о нём.       Чонгук смотрит на него снизу вверх, как на спасителя, который так-то не спасает, а карает, жадно испивает остатки юношеской гордости и претенциозно улыбается так, будто назначил себе миссию уничтожить Чон Чонгука одним только своим существованием.       Чонгук с большим удовольствием присоединится к исполнению чужой миссии, даже если она противоречит его собственному бытию.       Он решительно хватается за края брюк мужчины и швырком тянет их вниз, так как нетерпелив в порыве поскорее получить свой райский суицид. Пока всего лишь в виде выпяченного под чёрной эластичной тканью нижнего белья внушительного возбуждения перед своим раскрасневшимся лицом. Глаза неосознанно жмурятся, потому что сердце бешено ёкает, тараня грудную клетку.       Ведь перед Чонгуком находится член профессора Кима. Была мимолётная мысленная вероятность, что вдруг он обкурился на какой-нибудь студенческой вписке, и член не профессорский, а чей-то другой, но его в данную и желанную реальность возвращает сладкозвучный тенор пленяющего голоса:       — Сними футболку, Чонгук.       Тот самый Чонгук чуть ли не взвизгивает от восторга аки позорная фанаточка, когда называют его имя, и сразу же повинуется, неаккуратно стягивая оверсайз футболку, чуть было не запутавшись в широких рукавах и воротнике. Чёрт с ней, он готов отныне ходить на лекции профессора Кима топлес, если ему прикажут. И посмей кто обвинить Чонгука в том, что бесхребетная тряпка половая.       И словно намеренно вызывая в Чонгуке разрыв внутренних органов, чтобы он кровью плевался, Тэхён стоит в ничтожных сантиметрах от пылающего лица и мнёт пальцами сквозь ткань боксеров член. Чонгук не уверен, чем бы именно хотел сейчас стать: одним из этих пальцев или боксерами, которые проводят на члене профессора целые сутки. Унизительно даже для половой тряпки, но Чонгуку за свои мысли не стыдно.       Он тянется трясущимися от волнения руками к резинке нижнего белья и даже успевает провести кончиком указательного пальца вдоль широкой полоски жёстких волос, что дорожным знаком указывают нужный путь туда, откуда уже сейчас ни в какую не хочется возвращаться.       — Ты отсосёшь мне…       — Да-да, — горестно умоляет Чонгук, невежливо перебив уважаемого профессора, который нагибается вниз и одним махом достаёт из шлёвок приспущенных к лодыжкам брюк ничем непримечательный ремень.       — …без рук, — в итоге довершает своё предложение, на что Чонгук неосознанно охает.       Но больше по причине того, что Тэхён наклоняется над его голой спиной. Одним только этим движением вынуждает полоске холодного пота пройтись вдоль позвоночника. Без слов хватает Чонгука за запястья и укладывает на изогнутую поясницу. И спокойно так, без каких-либо замечаний или разъяснений, туго застёгивает ремень вокруг его скрещённых кистей.       Сознательно Чонгук вообще не сразу находит себя со скованными на спине руками, потому что вынужденно утыкается носом в пах нагнувшегося над ним мужчины. Трётся щекой о полувставший член и шепчет мечтательное: «Профессор Ки-и-им».       — Можешь начинать. Время пошло.       Этот самый ублюдочный профессор Ким заставляет его вернуться в реальность, когда выпрямляется на месте. Смотрит на с непониманием хлопающего ресницами студента, меняющего взгляд от одетого в нижнее бельё вожделенного члена к напыщенной и всё такой же нелегально красивой роже.       Он что, блять, на экзамене себя почувствовал? Потому что Чонгук да, почувствовал. Да так, что захотелось высвободить натирающие кожу руки от кандалов. Кажется, ремень дорогой и очень качественный, ведь вызывает дичайший дискомфорт и адский зуд. А ещё помогает Чонгуку окончательно понять то, что попал он без шанса на спасение.       — Но… — хочется на остатках гордости возразить, смотря на чуть толкающийся в воздух пах мужчины, но Чонгук в последний раз поднимает глаза с серьёзным выражением лица и понимает всё без слов.       За такое можно поставить автоматом высокий балл. Но Тэхён ждёт. Молча следит за потугами Чонгука зубами стянуть с него боксеры, идеально прилипшие к его мужеству, что аж завидно их гармоничности с кожей, солоноватость которой приходится ощутить кончиком языка в процессе.       Попытки стянуть бельё с Тэхёна, кажется, тихо хохочущего там, сверху, словно создатель, ржущий над своими творениями, увенчались успехом лишь наполовину. Удивительно то, что член мужчины не падает, продолжая твёрдо удерживать ткань белья и мешать Чонгуку.       — Профессор Ким, может, поможете, а? — смущённо ворчит Чонгук, поднимая наверх полные обиды глаза и замечает, как порывисто меняется взгляд мужчины.       Строгое и самодовольное выражение лица смягчается, делая мужественные и не один десяток лет формировавшиеся черты более нежными. Он ласково гладит Чонгука по щеке, и тут уже без выбора приходится ластиться преданным щеночком к хозяину, который даже не кормит, просто за ушком чешет, ничего не обещая.       Но Чонгук всё ещё не пёс. Пусть и смотрит на оголяющийся из-под приспускаемых Тэхёном боксеров налитый могуществом и желанием член, как побитая собака на лакомую кость. Тянется лицом вперёд, едва резинка белья доходит до середины бёдер, и целует в основание, отрывисто вдыхая запах возбуждения, которым пахнет погладивший его по макушке мужчина.       Чонгук всё ещё не пёс? Скулящий, просящий и высовывающий язык в желании облизать своего человека.       Облизывает он пока только багровую головку, старательно игнорируя неудобство в руках, что так и зудят в жизненной необходимости потрогать. Но может только обхватить губами, провести круговые движения вдоль уздечки, радостно поиграться с уретрой и чуть было постыдно не кончить от того, как Тэхён шипит сквозь зубы, толкаясь вперёд. Используя такой знак, как самый мотивирующий к смелым действиям, Чонгук медленно скользит губами вдоль всей длины толстого члена, ощущая такую правильную и соответствующую заполненность во рту.       Ни стекающая с её краёв вязкими полосками слюна, ни затекающие на спине руки, инстинктивно желающие прикоснуться, не мешают Чонгуку прочувствовать себя на своём месте. На болезненно ноющих коленях в кабинете профессора Кима с его горячим членом в своём распространяющем слухи рту. Ни единая совестливая мысль сокрушающегося рассудка не затрудняет прослушивание нарастающих томных мычаний над головой, дуэтом исполняющимся в унисон с пошлым причмокиванием опухших из-за усиливающегося в скорости трения чонгуковых губ.       Член профессора кажется бесконечным, потому что Чонгук, уплотняющий рот вокруг него, никак не достигнет основания, чтобы в итоге горделиво заявить о том, что нормативы сдал на высочайший балл. То бишь взял в рот на всю длину. Головка уже упирается в стенку глотки, вызывая рвотные рефлексы и порывы вытащить его из себя, но Чонгук почему-то прямо сейчас понял, что упёртый, и продолжает активно сосать, втягивая щёки. Изредка поднимает глаза на мужчину, довольно похмыкивая самому себе; насаживает на горло, почти достигая до основания и резко выпускает, едва успевая ухватиться губами за набухшую головку. Подбородок и рот полностью измазаны в слюне, губы опасно пульсируют, горло побаливает из-за беспощадных толчков, а Чонгук улыбается довольным болваном, потому что доволен профессор Ким.       Он понимает это, когда, вновь вобрав в себя так сердечно полюбившийся член, замечает, что Тэхён упирается ладонью в стену перед собой, находя в ней свою опору. Всё подмечает, ничуть не отвлекаясь от выпирающих из-под тонкой бархатной кожи венок, оглаживаемых языком. В том числе то, как Тэхён инициативнее проталкивается в его измученный рот, словно наглядно показывая студенту, как именно нужно затыкаться в нужные моменты.       Чонгук понял, в ментальной тетрадке записал, обязательно будет применять на практике.       Спасибо за урок, профессор Ким.       И уже когда Чонгук хочет вытащить изо рта член профессора, чтобы вслух также поблагодарить преподавателя за ценный урок, тот, наоборот, глубже проталкивает себя в него. Болезненно ударяется головкой о стенку горла, вырывает из Чонгука долгий глухой стон и забирает всё его слюнявое дыхание, что приходится резко вспомнить о том, что дышать можно ещё и носом. Он отчаянно вдыхает спасительного воздуха через расширенные ноздри, раскрывая глаза на максимум, и понимая, что у самого член стоит смертоносным колом. Смерть, конечно, в их случае наступит только у Чонгука, который боится умереть от недостатка кислорода и самообладания.       — Профессор Ким, — тянет он, когда наконец отстаивает себе свой же рот, обещающий никогда больше не закрываться и окаменеть окружностью, диаметром до миллиметра соответствующим члену Ким Тэхёна. — Я… я… не могу больше… — завывает, глотая смешавшиеся с брызнувшими из глаз слезами слюну и сопли, и ощущает то, как вся эта жижа огромными порциями капает ему прямо на выпрямленную оголённую грудь.       — Открой рот, Чонгук, — требует Тэхён так, будто молительно просит то, о чём всю жизнь мечтал и что только Чонгук может ему это дать.       Иначе просто не объяснить того, почему у него сжимается сердце и он, такой вот сердобольный и эмпатичный, безропотно открывает истерзанный рот.       Получает в ответ, конечно, не вновь беспощадно вдалбливающийся в глотку гигантский член, а слабые удары тяжёлой головкой по щекам. Тэхён водит влажным членом вдоль его лица, как будто хочет оставить на Чонгуке свой биологический след, не догадываясь, что его имя уже криво выцарапали во внутренней стороне черепной коробки.       Так и написано: «Тут был и впредь будет Ким Тэхён».       Чонгук, чуть сгорбившись на месте, безудержно дрожит. Не от холода, а от величественного зрелища, которое перед ним предстаёт. Профессор Ким, собирающий с его подбородка остатки слюны и ладонью доводящий себя до разрядки. Профессор Ким, в быстром темпе дрочащий у него на немигающих слезящихся глазах. Профессор Ким, рвано стонущий в предоргазменных судорогах.       Надо соответствовать произведению искусства. И Чонгук высовывает перед ним язык, прося, нет, капризно настаивая на том, чтобы стать завершающей частью процесса создания шедевра.       Подпись под ним: «Профессор Ким Тэхён, уважаемый преподаватель с пятнадцатилетним стажем, доктор литературных наук и лауреат национальных премий, щедро изливается на прожорливый язык студента-первокурсника из факультета бизнес-управления Чон Чонгука. Картина маслом на холсте жизни, руками не трогать, фотографий со вспышками не делать».       Однако насладиться часовым любованием экспоната в вымышленном музее не дают тёплые руки, поднимающие его опущенную от восторга челюсть.       — Глотай, — говорит страж музея, и Чонгук безотказно глотает тёплое кисловатое семя, на вкус ощущаемое деликатесом.       Размашисто облизывает губы, показывая, что хочет добавки, и послушным ребёнком (или же пациентом психушки), высовывает язык, доказывая, что проглотил.       — Профессор Ким, развяжите мне руки, — хриплым лепетом бормочет Чонгук и снизу вверх смотрит невинным взглядом, понимая, что выглядит в данный момент анти-невинно.       Отрицательное значение непорочности и простодушия. Тэхён тоже это понимает, оттого, наверное, и бесшумно смеётся, самолично по одному вкрапливая в обнажённую кожу Чонгука по тонкой иголочке мурашек.       — Вставай.       Чонгук радостно вскакивает на ноги. Ему так кажется. Потому что ноги затекли, колени атрофировались, а возбуждённый член вообще-то всё ещё твёрдо стоит насущным вопросом. На ноги он, конечно, встаёт, но сразу падает туда, куда его манит вселенскими магнитами. Нет, не на пол. На мужчину, который хватает его за плечи и удерживает на своём теле. Чонгук уже думал о том, какой Тэхён, оказывается, заботливый?       Самый лучший.       Целует так ласково, тщательно вытирая большим пальцем непонятно что именно высыхающее на подбородке Чонгука. Поддерживающе обнимает за талию, проскальзывает пальцами к его прижатым к копчику ладоням, даже на долю секунду переплетает их с чонгуковыми в замочек.       Просто олицетворение взрослой мужской милоты.       — Нет.       Самый плохой в самом лучшем значении этого слова Ким Тэхён отстраняется от едва стоящего на родных, годами взращиваемых и месяцами тренируемых ногах Чонгука. Улыбается своей спесивой ухмылкой и щурится, выдавая на лице танцующих над адским костром демонов. И всё так же сейвится в глазах Чонгука лучшим, даже когда сделал всё ради того, чтобы доказать обратное.       Смотрит с голодным выражением, кричащим о том, что не наелись, не набили живот свежатиной, не напились юношеской кровью.       И объявляет о своих очевидных намерениях продолжить, когда торопливо расстёгивает ширинку джинсовых брюк Чонгука. Сам он едва сдерживает себя от желания прокричать торжественное «йес», ведь страдающий из-за мук неудовлетворённости член наконец освободят от одежды.       А Чонгук безмолвствует, пытается почесать щемящие запястья еле протискиваемыми под ремень ногтями, усиленно глотает слюну, всё ещё ощущая вкус Ким Тэхёна на рецепторах языка. И следит за тем, как создатель, считай шеф-повар, этого самого блюда расстёгивает на нём брюки и с педантичной осторожностью опускает вдоль бёдер.       Чонгук не решается что-либо сказать. Да и найдутся ли слова, способные выразить весь спектр испытываемых им сейчас эмоций, — он сомневается. Вон, даже лауреат всяких ебучих премий, ничего не говорит, а значит, слова теряют свой сакральный смысл и блекнут на фоне того, как ладони оглаживают затвердевшие мышцы ног, как затем поднимаются к тазовым косточкам, как большие пальцы цепляются за кромку нижнего белья, больно натирающего своей некачественной и намокшей тканью прижатый к лобку член.       Чонгуку так и хочется прошептать маленькому Чонгуку, что мало осталось, мой хороший, этот дядя сейчас позаботится о тебе. Позаботиться же, ведь так?       Тэхён заботится, и вправду. Не снимая с него боксеры, полностью, просовывает пальцы под ткань, властно обхватывает широкой ладонью ствол, как будто царский скипетр в руки дали, и давит большим пальцем на сочащуюся жаждой головку.       — Профессор Ким, не мучайте, — взвывает Чонгук, энергично двигая плечами, потому что руки просятся за что-то удержаться.       — Мой нуждающийся мальчик, — скалится мужчина и делает пару круговых движений вокруг головки.       А затем вытаскивает из белья ладонь и облизывает большой палец, с глухим мычанием пробуя на вкус предэякулят Чонгука. Закатывает ещё глаза, как хренов гурман, и, словно акула, на язык которой попала капля крови, звереет за секунду. Срывается с крючка и одним резким рывком стягивает бельё с Чонгука, который тягуче взвизгивает от приятной боли, не понимая ни самого себя, ни уж тем более профессора.       Высвобожденный налитый сталью выдержки член без дела болтается в воздухе, когда ступни отбрасывают остатки брошенной на пол одежды в сторону. К слову, пиджак свой Тэхён успел поднять, зараза, а вещи Чонгука, как будто показывая, где ему место, бесформенной кучей лежат на ковролине. Но не суть, проблема только в том, что Тэхён вновь приступает к любимому (Чонгуком, а может, и самим мужчиной тоже) делу.       Стоит перед Чонгуком, голым и честно-честно нуждающимся, и неспешно расстёгивает пуговицы своей, кажется, на размер меньше рубашки, которая до этого так блядски липла к его телу, что Чонгук мог бы приревновать и к куску ткани. Не судите строго, он просто влюблён и основательно обезумел.       Стеснённые руки готовы вот-вот оторваться от плеч, чтобы ладони могли хоть как-то прикоснуться к разболевшемуся члену или к отяжелевшим из-за скопившегося влечения яичкам.       Чонгук, ещё когда на коленях сидел и горло драл, не мог больше, профессор Ким не понял, что ли? Тупой, что ли?       Конечно, нет.       Самый умный и всё такой же лучший. Хитрющий, коварный, карающий. Знает, что делает. Знает, как страдает пожирающий его одними глазами студентишка, который часто щёлкает веками, словно фотокамерой, чтобы запомнить каждую чёрточку рельефных грудных мышц, каждую точечку нательных родинок, каждую выпуклость поджарого пресса, каждый оттенок переливающихся на свету сосков, каждый миллиметр натянутой на сухие мышцы кожи.       Чонгук возмущённо раскрывает рот и мог бы как негодующая девица потерять сознание, приложив ко лбу ладонь тыльной стороной, если бы они не были скованы ремнём. Потому что университетскому профессору с дохулионлетним стажем нельзя быть ещё более сексуальным и привлекательным.       Чонгук вытекал омерзительной лужей от Ким Тэхёна в одежде. Чонгук вновь падает на болящие колени перед полностью голым Ким Тэхёном, стоящим в позе мраморной греческой статуи, высеченной лучшими артистами античности. В ментальном музее Чонгука появился новый экспонат, принимайте очередной шедевр мира изобразительного искусства.       — Профессор Ким, — сипло зовёт Чонгук, не решаясь смело дышать одним воздухом со своим идолом, и тот поднимает бровь, заметив, как же в нём нуждаются.       — Чонгук, сегодня в рот я тебя больше трахать не буду, — предупредительным тоном произносит Тэхён, с такой бережностью, что Чонгук как-то неосознанно пропускает мимо внимания слово «сегодня», сказанное с намёком на завтра, послезавтра и после-после-долго-и-счастливо. — Встань и подойди к дивану, пожалуйста, — с аристократичной вежливостью просит так, как будто не его член херачил чужую глотку до охрипших голосовых связок и разодранных в кровь коленей.       — Профессор Ким, мои руки, — пугливым зверьком напоминает Чонгук и добивается не того эффекта, которого ожидал.       Вместо понимающего взгляда, как если бы забыли освободить кожаные оковы, и торопливого высвобождения от ремня, он получает игривую усмешку и наклонённую к плечу голову.       А ещё чужой твердеющий между ног член и оглаживающую орган ладонь на нём. Чонгуку серьёзно не нужно, чтобы к нему притрагивались. Дайте ему пять минут, и он кончит, просто смотря на то, как обнажённый Ким Тэхён дрочит перед его лицом.       — Твои руки мне не нужны, мой мальчик.       Ауч. А это обидно. Хотя не очень. Чонгук ведь смог отработать одним только ртом, без рук и подсказок, ну может с лёгкой помощью. Но на то он студент, а Тэхён профессор, а не наоборот.       И мальчик профессора, всё такой же преданный и безропотный, встаёт на дрожащие ноги, слегка ужасаясь от вида своих окрашенных в багровые краски коленей, и, шаркая кедами по ворсистой поверхности, подходит к дивану. К счастью, не кожаному, как в кабинете декана, а мягкому, наверное, удобному. Чонгук не знает наверняка, он пока только стоит возле него и ждёт своего горячего палача, готовящего атрибуты для экзекуции. Если быть точнее, достающего из выдвижного ящика своего стола бутыль лубриканта и презервативы.       — Вы храните смазку и резинку в кабинете, профессор Ким? — весело ухмыляется Чонгук, надеясь, что прозвучал не слишком ревниво, как на самом деле себя ощущает, когда думает о том, что он у Тэхёна не единственный такой мальчик.       — Какой же ты любопытный, Чонгук, — невозмутимо отвечают ему, заслуженно ударяя по любопытству, но сразу же смягчают словесный удар, когда подходят ближе и чувствительно целуют в губы.       Чонгук слабодушен. Настолько, что тает приторным водянистым мороженым перед таким Ким Тэхёном и превращается в мягкотелую куклу. Таким обычно непоседливые дети прижигают конечности и на них проводят жуткие эксперименты начинающего садиста.       — Нагнись над спинкой дивана, — мужчина шепчет в губы, а Чонгук, толкающийся в чужое бедро истекающим смазкой членом, хочет жалко захныкать ненасытным мальчишкой, коим его видят, пусть даже если такое видение разрушает всё его чванливое самомнение.       Формально его ещё не нагнули, а Чонгук уже ощущает всю вымотанность послеоргазменного состояния, когда хочется бесцельно лежать в позе эмбриона и размазывать по вялому члену вытекшую сперму. Но думки о будущем прерываются резким движением чужих рук. Одна хватает за ремень на уставших чешущихся запястьях, другая разворачивает за бок спиной к крепкой груди.       А потом эта же рука, блядская беспощадная ладонь, берёт Чонгука за член и в каком-то непонятном спешном темпе надрачивает, выталкивая из его губ нарастающие в громкости стоны.       — Тихо ты! — шикает на него мужчина и поднимает всё ту же ладонь к его лицу, крепко накрывая рот.       Чонгук чуть ёрзает на месте, двигая по сторонам руками, дабы показать, что запрашивает у палача освобождения, однако вместо этого его нагибают к спинке дивана. Убирают с лица ладонь, разрешая Чонгуку вдохнуть ртом в полные лёгкие и облизывать осевший на губы собственный вкус. Затем надавливают на лопатки, чтобы опустился лицом к спинке дивана, и тянут за ремень на запястьях, вынуждая по максимуму выгнуться дугой в пояснице.       Чонгук оттопыривает кверху задницу, раздвигает ноги на ширине плеч, падает коленями на диван и хорошо знает, что выглядит как самая что ни на есть развратная блядь, которая со всех отверстий течёт, не скрывая своей глубокой готовности быть не менее глубоко засаженной на член.       — Если не будешь тихим, я заткну твой рот твоими же трусами, — мужчина предупреждает с нотками угрозы, а Чонгук шепотливо просит с оттенками унижения в своём писке:       — Можно вашими, профессор Ким?       Профессор Ким вместо того, чтобы тихо посмеяться над ним (что он, в принципе, тоже делает), звонко шлёпает Чонгука по мягкой ягодице, боль на которой отдаёт по всему телу и вынуждает его до крови прикусить губу, чтобы не застонать от удовлетворения.       Звук шлепка долго резонирует в его ушах. И из-за свистливого тяжёлого дыхания Чонгук пропускает мимо ушей важные для себя звуки за своей спиной, потому что беспомощен до омерзения и всё такой же нуждающийся, что не слышит ни того, как Тэхён открывает крышку лубриканта, ни того, как выдавливает нужное количество себе на пальцы.       То, что он это всё же сделал, Чонгук понимает лишь по тому, как в него в плавном ритме входит один липкий палец. Без предупреждения или какого-либо там дозволения. Какая наглость.       Ладно, перед кем Чонгук выёбывается? Он о члене профессора в своей заднице давно мечтает, а тут пока всего-то палец. Учтивый такой, аккуратный, сначала до первой фаланги входит, давит на стенки ануса кончиком, нащупывает почву, скажем, а уже потом зовёт к себе второй. Более отважный, нетерпеливый и пронырливый. Чонгук им бы даже имена дал. А что? Будь он обладателем матки, уже придумывал бы имена их будущим детям, потому что потерян в мужчине безжизненно. Или мужчина потерян в нём, судя по третьему пальцу, что, присоединившись к общему кипишу, наращивает их совместную скорость.       Все они входят дружной командой в брыкающегося на месте Чонгука и таранят ему простату, отчего вообще-то приятно и хочется громко, несмотря на оттраханное горло, кричать от удовольствия. Но Чонгук — послушный мальчик. Ему приказали, он выполняет. Вместо этого кусает и практически пожирает обивку дивана, измываясь на месте, корчась от наслаждения и пища невнятное «профессор Ким».       Пальцы связанных рук пытаются за что-то ухватиться, ухватываясь пока только за воздух. И Тэхён, кажется, замечает это. Потому что пальцами свободной руки водит вдоль внутренней стороны его вспотевшей ладони, щекочет кожу, а заодно и нервы, знатно издеваясь.       — Несносный мальчик, стой смирно, — ворчит на него Тэхён, когда Чонгук раскачивается из стороны в сторону, натягиваясь до предела тонкой струной, что вот-вот порвётся, как и его собственное терпение.       Хочется прикоснуться к себе, к мужчине или чтобы мужчина прикоснулся к нему. И стало быть, вот оно его наказание, когда беспощадно трахают пальцами, доходя чуть ли не до извилин мозга, но не прикасаются ни к члену, ни к яичкам, лишь совсем не редко шлёпая по одной и той же ягодице, пусть и не так сильно. Наверное, чтобы громко не было, они же в здании университета как-никак.       Тут недалеко от кабинета профессоров находится круглосуточная библиотека, нельзя мешать студентам пошлыми шлепками, оставляющими жгучие болезненные следы огромной, как Чонгуку кажется, пятерни, и слезливыми вскриками, которые приходится глотать мучительным комом в попытках удушиться мягкой обивкой дивана.       — Про… про… профессор Ки-и-м-м-м, — мычит, ноет, воет, хнычет и чёрт ещё знает, что делает Чонгук, крупно вздрагивая под фрикциями ни на секунду не остановившегося мужчины, который то ли кулаком трахал его, то ли собственным членом, то, может, вообще чем-то инородным.       Он так и не понял, чем именно, потому что перестал ощущать в нижней части своего туловища что-либо кроме крышесносного удовольствия, молниеносной вспышкой охватившего внезапно всё его тело, мощно вибрирующее и без признаков жизни разваливающееся на диван.       — Кончил от одних пальцев? Нехорошо, — задумчивым тоном произносит Тэхён, уже не кажется, а стопроцентно потешаясь над Чонгуком, который без помощи рук пытается всё же вернуться в былое положение.       Но дрожащие и саднящие колени разъезжаются по сторонам, а Тэхён сильнее мешает ему в этом деле, когда обхватывает его запачканный член и небрежно растирает вдоль всей длины позорно выкапывающую из уретры спермы.       — Ещё диван мне заляпал, — добавляет в той же строгой манере и сжимает влажными пальцами мошонку Чонгука, напрягающегося на месте и падающего лицом в изгиб спинки дивана.       Хочется спрятаться пугливым страусом, оставив после себя только растраханную пальцами попку, как если бы такое проявление инстинкта самосохранения помогало в попытках убежать от хищного зверя, нагнувшего его перед своим членом.       — Я всё уберу, — лопочет Чонгук куда-то в диван, но его слышат.       Даже поощряют за такую стремление брать на себя ответственность и вытирать за собой свои же жидкости. Вытаскивают вытрахавшие из него всю душу пальцы и бережливо поглаживают сохранившие остроту шлепков ягодицу, не прекращая играться с яичками и скользить вдоль вновь твердеющего члена.       Чонгук умиротворённо улыбается, ощущая долгожданную расслабленность и успокоение. На мгновение забывает о том, что руки ему никто не развязал, и приглушённо мычит, прикрыв глаза и притираясь щекой к дивану. Состояние отпускающего оргазма убаюкивает и усыпляет его бдительность, которую в присутствии Ким Тэхёна ни в коем случае нельзя было терять.       Чонгук не замечает ни того, как за ремень на запястьях крепко хватаются, ни того, что член перестают заботливо ласкать. Он сидел у себя на мягких облаках и уплетал сладкую вату, неосмотрительно падая в сон. Его достают из него одним рывком члена, на всю длину входящего в специально подготовленного для мужчины нутро.       Монотонный стон бесконтрольно высвобождается из глубин тела, которое донельзя напрягается. Кажется, Чонгук слышал хруст собственного позвоночника, выгнувшегося в пояснице так, чтобы застывшему на месте Тэхёну было удобно. Всё ради профессора Кима, а на что Чонгук рассчитывал? Даже родное кровное тело меняет алгоритмы функционирования и перенастраивается на кайф мужчины.       Задница по умолчанию толкается назад, не позволяя стенкам ануса как-либо привыкнуть к большому размеру, что благочестиво посетил его недра и который не торопится врываться наглым гостем, если неприятно. Повторять то, какой Ким Тэхён замечательный, нет никакого смысла. Чонгук уже усёк эту аксиому, можно разбудить его посреди ночи, без запинок продиктует выученный материал.       Неудобство позы и практическое отсутствие рук не мешают ему сделать неуверенный рывок назад, прихотливо насаживаясь на играющийся с его терпением член. Как и не мешает тихий смешок сзади, который Чонгук успешно игнорирует и продолжает просительно двигаться, показывая, что привыкли: трахните, пожалуйста.       Ремень на запястьях тянется назад, вынуждая грудь Чонгука выгнуться вперёд, а тяжёлая рука обхватывает его плечо, терзая кожу впиваемыми в неё пальцами, что обязательно оставят свой болезненный след.       Да что там. Всё тело Чонгука сейчас — это одно сплошное место преступления. Весь его вид развязно выдаёт то, что его морально истрахали, нагло выкрали сердце и унизили чувствами. А зачинщик данного криминала ещё только начинает своё бесчинство, осторожно толкаясь в его нутро. Коротко и дёргано, как будто проверяя, не попадётся ли, если сделает лишний шаг.       И Чонгук, как беспомощная жертва преступления со стокгольмским синдромом, ставшая соучастницей этого беспредела, задушенно хнычет. Трётся знойной щекой о диван, жуёт искусанные губы и шмыгает носом по мере того, как Тэхён наращивает скорость своих кровожадных движений.       Чонгук даже сказал бы, что делает он это с утончённой стабильностью, увеличивая темп фрикций на полторы секунды с каждым убивающим по нервной клетке толчком, вбиваясь в него не членом, а всем своим существованием. Не просто трахает молодого студента, а вдалбливает в него новые жизненные устои, незнакомые ранее постулаты, словно пророку, которого посетило божеское озарение, открывает секреты мироздания, что голова пухнет и крыша едет на запрещённых скоростях.       Чонгук забывает обо всём, что знает до этого. Собственное имя, возраст и род деятельности. Если кто-то после этого найдёт его, одиноко сидящим на холодном бордюре и пугливо обнимающим себя за колени, Чонгук будет повторять только: «Профессор Ким». Подумают, наверное, что это его профессия и фамилия, потому что ничего другого говорить он уже не сможет. Высекает на языке только два этих слова, что скулежом вырываются из него каждым хлёстким толчком, так точно попадающим прямо на простату. Как будто головка тэхёнова члена это наконечник стрелы, что легко находит мишенью набухшую железу и многократно вбивается в неё, херача её к чертям собачьим.       Конечно, не своё же. Можно беспечно разорвать чужой зад, а потом, виновато хлопая глазками, пробормотать беззвучное «прости». Ведь именно это планирует сделать грубо трахающий его Ким Тэхён, навалившийся грудью на спину Чонгука, едва держащегося на скользящих по сторонам коленях и без опоры на руки.       Сжимает ещё пальцами издёрганное плечо и натягивает ремень на его запястьях до ебучего свербежа так, что Чонгук ничего больше не просит. Вдруг ещё сделают наоборот. А ему хочется так, как делают прямо сейчас.       Чтобы ебали в прямом смысле этого слова как мартовскую кошку, кусали за загривок и довольным неприрученным котом буйно мурчали в ухо. Чтобы воздух сотрясался из-за оглушаемых шлепков мокрых тел, чтоб слышно было даже как звенят наполненные яйца, опасно подёргивающиеся в бешеном ритме. Туда-сюда, туда-сюда. Чтобы болело буквально всё, даже волосы. Чтобы электрическим зарядом, как на шоковой терапии, распаляло каждый миллиметр кожи, как внешний, так и все её внутренние слои. Чтобы хлюпающий в обильной смазке член так быстро входил в него, что в один момент выскальзывал из него и оставлял разъёбанное отверстие голодно глотать пустоту.       Стоп, что?       Чонгук заполошно стонет, поворачивая задереневшую голову назад, когда его сжимающийся сфинктер ануса обдаёт неприятным холодом и чуть ли не свистит, мелодично требуя заполнить внутренности.       — Хочу кончить, смотря на твоё наглое лицо, мой мальчик, — по-доброму объясняет Тэхён, совсем не милостиво шлёпая его одновременно по обеим ягодицам, что голова Чонгука активно мотается в отрицании.       Так и хочется ответить, что там не на что смотреть. Потное, сопливое, слезливое и изувеченное эмоциями. Но когда профессор Ким вообще слушался своего мальчика, который стал-то таковым меньше часа назад?       Мужчина помогает Чонгуку выпрямиться, к счастью, не потянув за натёрший кожу до крови ремень, а еле ощутимо положив ладонь на его впалый живот, измазанный в предсемени члена, который вот-вот лопнет от желания. Так ему мерещится, когда, встав во весь рост, Чонгук опускает быстрый взгляд на маленького Чонгука, ощущая себя на его фоне ещё меньше.       — Ну же, — подначивает его Тэхён, устало плюхнувшись на диван, и приманчиво хлопает себя по раздвинутым по сторонам волосатым бёдрам.       Чонгук некоторое время мнётся на месте, криво сжав ноги, потому что обнажившийся перед ним профессор Ким, ждущий его на своих коленях, желающий вновь всадить ему и кончить, любуясь его лицом, — апогей его нескромных мечтаний.       Он неуверенно приближается к раскрытым ногам Тэхёна, не сдержав высшего восхищения на своём безобразном олицетворяющем блядство лице, вызывающе облизывается и тяжело дышит одновременно носом и ртом.       — Такой красивый, — шепчет профессор Ким и жёстко обхватывает ладонями его талию.       Тянет к себе, заставляя Чонгука упасть коленями по бокам от себя и безвольной и безрукой секс-игрушкой ожидать того, когда же хозяин соизволит насадить его на свой могущественный член.       Тэхён не торопится с этим, решив, наверное, что за вечер, незаметно перетёкший в ночь, недостаточно потешился над ни в чём неповинном (ну, может, чуточку) мальчишкой. Смотрит на надувшего губы в нетерпении и болезненном желании Чонгука снизу вверх, сверкает озорными глазами, плутовато улыбается сахарными губами.       Чонгук, в этот самый момент решивший, что нет у него больше рук, нахуй они вообще нужны, нагибается ниже лицом, желая поцеловать мужчину. И он добродушно ему позволяет это. Целует сначала с кроткой чуткостью, мягко поглаживая языком язык Чонгука, затем переходит на дикий темп и свирепеет, показывая свою ненасытность тем, как вдавливает пальцы в бедные измученные ягодицы. Широко раздвигает по сторонам половинки, сминает, сжимает, стискивает, как будто сказали: «На, они теперь твои». Может, прямым текстом не сказали, но тем, с какой истомой простонали в мокрые губы, очень жирно так намекнули.       — Прикоснитесь ко мне, профессор Ким. Пожалуйста, — унижается Чонгук, отпрянув от лица мужчины, и смотрит в лоснящиеся губы, не понимая, вот честное слово, не понимая, как раньше жил без его поцелуев.       Он кидает короткий взгляд на свой обляпанный предсеменем член и заламывает брови в мольбе. Пусть Тэхён этого и не видит, даже коряво прижимает ладони друг к другу в молитвенном жесте, чтобы в полной мере выразить то, как его члену жизненно необходимо чужое внимание.       — Ты кончишь без рук, Чонгук, — с дьявольским оскалом на своём чертовски изумительном лице произносит Тэхён и не даёт Чонгуку как-либо возразить против выданного ему приговора. Не потому что ему нечего сказать, а потому что, направив свой член в его дырочку, аккуратно усаживает на него. — Вот так… — с хрипом выстанывает ещё в поощрении и закатывает глаза в заразительном упоении. — Хороший мальчик, — добавляет и коротко толкнувшись вверх, тянет его за шею к своему лицу.       Прижимается покрытым испариной лбом к прилипшей на кожу мокрой чёлке Чонгука и учащённо вбивается в просто захотевшего изучать литературу студента, который не понимает, как вообще умудряется держаться на месте. В сознании и вообще в данных реалиях, не свихнувшись от того, как его сегодня изнурили по полной внеучебной программе.       Чонгук знает, что по щекам предательски текут дорожки слёз, и знает, что Тэхёну они нравятся. Он даже не пытается утереть своё лицо об плечо и просто смазывает влагу о кожу мужчины, чтобы втереть себя в его поры, стать его неотъемлемой частичкой. По мере своих ограниченных возможностей двигается на его члене, каждый раз крупно вздрагивая от безустанно толкающихся вверх мощных бёдер. Тихо шипит сквозь стиснутые зубы из-за сильной боли, которую причиняют пальцы на его ляжке, что объявляет скорый запуск мини-галактик на его коже. Обливается потом и слюнями, насаживаясь на всю длину, и устало падает лбом на плечо профессора, нескрываемо рыдая в изгиб его шеи.       Так хорошо, что аж плохо. Когда объелся любимого десерта, тошнит, тело болит, сам себя ненавидишь, но не можешь остановиться, потому что, сука, вкусно. Потому что жаден, хочешь ещё, и ещё, и, если можно, ещё. Как будто внутри дыра, которую заполняют, а тебе всё мало.       Чонгук мечтает, чтобы Тэхёна в нём было столько, что из краёв вытекал бы.       — Профессор Ким, — сквозь частые непродолжительные всхлипы шепчет Чонгук содрогающимся из-за грубых толчков в своё тело голосом.       Поднимает на него голову, на инстинктах слизывает с виска торопливо бегущую вниз одинокую каплю пота и целомудренно целует в губы.       — Хочешь кончить, мой мальчик?       — Хочу, — как если бы жалуясь, бормочет он и лениво кивает, сдерживаясь из последних сил, которую унция за унцией из него свирепо вытрахивает Тэхён, никак не показывающий того, что хотя бы наполовину насытился. — Можно, профессор Ким?       — Можно, Чонгук-и, — по-доброму улыбается ему мужчина и выглядит в глазах Чонгука выходящим из-за солнечных лучей ангелом.       Ему даже нимб над его головой чудится. Или это звёзды, собравшиеся в обруч. Или под опускающимися веками мельтешит поволока наступающего оргазма, которое из него выдаивает Тэхён. Обхватывает ладонью его член, размазывает по всей длине предэякулят и успевает лишь раз мазнуть вниз, чтобы Чонгук несдержанно извергнулся прямо на кулак, шатаясь на члене и чуть было не падая назад из-за выбившейся из мышц выдержки.       Его вовремя удерживает на месте рука Тэхёна, нежно надавливающая на лопатки, чтобы Чонгук падал лицом вперёд. На лицо профессора, за губы которого приходится зацепиться аж зубами, чтобы в судорожном оргазме не раскачиваться неваляшкой на его замедляющих фрикции бёдрах.       Он чувствует металлический вкус на кончике языка. Чувствует, как длинные пальцы туго смыкаются на его члене, старательно выдавливая из него всё без остатка. Чувствует всежеланную эйфорию, вколотую в вены с намерением сделать из него неизлечимо зависимого. Чувствует догоняющие его толчки в своей растраханной заднице. Чувствует пряный оргазм мужчины перед собой, который суетливо дышит раздутыми ноздрями.       Тэхён прижимает Чонгука ближе к своему взмокшему торсу, торопливо насаживает на член в последний раз и, грубо обхватив пальцами его ляжку, застывает в стабильном положении. Громоподобно кончает и выстанывает в улыбающиеся губы Чонгука неприличные ругательства, неподобающие лауреату литературных наград.       — Вы же говорили быть тише, профессор Ким, — дразнится Чонгук и вынужденно затыкает его собственными губами, которые мужчина незамедлительно сминает пылким поцелуем, забирающим за собой весь созданный им в незапертом на ключ кабинете шум.       Мокро целуясь с профессором, Чонгук не сразу замечает того, как кисти перестаёт больно натирать. Даже успевает обхватить ладонями обжигающие подушечки пальцев щёки. А когда понимает, что заветная свобода подарена, плодотворно пользуется ею. Потому что если и болван, но не глупый же.       Он голодно оглаживает руками шею, грудные мышцы, твёрдый пресс. Трогает, сминает пальцами, царапается ногтями, запоминает на уровне отпечатков. Сев рядом, стягивает с вялого члена заполненную спермой резинку, чтобы спешно прикоснуться к божественной плоти кожей, и даже хрипло стонет, просто кончившись как человек в этот момент.       — Надо обработать твои запястья, Чонгук.       Тэхён своими словами возносится в его глазах на уровень выше уже ставшим ему домом небес, и Чонгук, разморившись, истомлённо растекается на диване. Кладёт голову на то самое место, с которого профессор встаёт, прикрывает веки (перед этим поставив мысленную заметку всё же вычистить мокрый след собственной страсти) и блаженно урчит, вслушиваясь в то, как тихий приятный голос говорит о том, что у него в кабинете где-то должна быть заживляющая мазь.       — Профессор Ким, — погружаясь в бездонную безмятежность, зовёт Чонгук мужчину, не открывая глаза, — а почему вы не приняли моё эссе?       Ответа он не слышит. Зато чувствует, как поднимают его руку, как кропотливо втирают холодную мазь на натёртую кисть, как ласкают подушечками пальцев пульсирующую кожу.       А когда распахивает глаза, видит перед собой сидевшего на корточках у дивана задумчиво сдвинувшего брови мужчину, который увлечённо гладит его запястья. Очерченные возрастные морщинки, расходящиеся вокруг глаз и губ, благородно украшают обворожительное лицо, источающее мудростью прожитых лет. Горизонтальные линии вдоль расслабленного лба выдают следы долгих сосредоточенных размышлений, а носогубные складки рассказывают о насыщенных эмоциях, причиной которым Чонгуку отныне хотелось быть.       — У тебя в титульном листе была лишняя точка с запятой, — бестревожно произносит профессор после долгого молчания, за которое успевает намазать успокаивающей мазью обе его израненные кисти. Даже слегка подул на них, явно извиняясь за них. Какой же он…       — Что?! — сердито взрыкивает Чонгук и привстаёт на месте. Мог бы и на ноги вскочить, но они у него временно не функционируют, и кажется, придётся попросить профессора отвести его в общежитие на своих сильных защищающих руках.       — А, ещё у тебя было сердечко возле моего имени. Я же не мог принять такую работу, — Тэхён улыбчиво пожимает плечами, и Чонгук больше не сдерживается.       Наваливается на него всем весом, демонстрируя это случайно добавленное сердечко на физическом уровне пламенным поцелуем.

♡;

      Затёкшие в скованной позе ноги уже не притесняют Чонгука. Можно официально признавать, что дискомфорт стал неотделимой частью его тела. Благодаря одному харизматичному профессору, так и не прекратившему раздражать Чонгука своей строгостью.       А также доставляющему унизительное удовольствие тем, как надавливает носком своих лакированных классических туфель на его стянутый в тонкий деним возбуждённый член. Вообще не задумывается о том, что Чонгук тут громко обкончаться может. Впрочем, сам Чонгук пытается добиться для него ровно того же, когда, сидя меж широко разведённых ног с приспущенными к лодыжкам брюками, жадно сосёт мясистый член, не оставляя без внимания увесистые яички, перебираемые несдержанными пальцами.       Лёгкое натирание подошвой туфли ступни вдоль паха, и эти пальцы уже прижимаются к лицу Чонгука, накрывая ладонью рот, чтобы не издавал ни звука. Не когда уши прислушиваются к приглушённому голосу декана в нескольких сантиметрах от них.       — Да, изменённую учебную программу для следующего семестра я отправлю вашему… кхм… вашему секретарю, декан Ли, — в спокойном тоне произносит мужчина и умудряется ещё надавить заведённой под стол ладонью на макушку Чонгука, чтобы продолжал сосать. Ничем не выдаёт своего бесстыдства.       — Вы нехорошо выглядите, профессор Ким. Не заболели? — спрашивает декан, и Чонгук готов заржать в голос, представляя себе, как краснеет изумительной красоты лицо мужчины и покрывается капельками предательского пота.       — Всё хорошо. Спасибо, что поинтересовались.       Чонгук хищно вбирает член профессора в рот, старательно насаживаясь им на всю длину, но Тэхён достойно держится. Только протяжно шипит, когда дверь за деканом громко хлопает. И Чонгук хочет уже вытащить голову из-за стола, чтобы спросить у преподавателя, что за нахер новая, определённо усложнённая, учебная программа, которую он придумал, как слышит тонкий девичий голос.       — Папа!       И вот теперь настаёт очередь Чонгука обливаться потом и нервничать. Не только потому что на член не перестаёт давить чужая умелая ступня, вызывая нежданный табун мурашек по знобящему в волнении телу. И не только потому что бесстыжий и аморальный Ким Тэхён обхватывает ладонью его челюсть и надавливает пальцами на щёки, чтобы открыл рот и вернул в него его требующий разрядки член.       Чонгук смиренно принимает свою участь. Даже если шумно эякулирует под столом профессора, доведя самого мужчину до экстаза так, что тот извергнется ему прямо на лицо. И даже если придётся выходить из-под стола, будучи с двух сторон обконченным, законченным как студент, но, само собой, чертовски довольным собой.       Девушка о чём-то там себе болтает, не вызывая в Чонгуке ни единого желания познакомиться с ней в качестве дочери своего мужчины, с которым так-то находится в тайных отношениях. Тайна в их понятии означает, что никакие там Пак Чимины тоже не должны об этом знать, чего уж говорить о дочери, которая Чонгуку ровесница и навряд ли обрадуется такой новости. Рад только Чонгук, да и то, потому что в его рту находится любимый член любимого профессора.       — Сохи, обсудим это за завтрашним ужином, хорошо? — сквозь заглушенное шипение, нервно произносит Тэхён, и Чонгук видит, как тот нетерпеливо ёрзает на месте, крепче сжимая пальцами корни его волос.       — Окей, — слышит он удаляющийся голос девушки. Затем щелчок ручки открывающейся двери и радостное: — Скинешь, кстати, ссылку того, что подарить тебе на сорокапятилетие, пап. Люблю, до завтра.       Тёплая сперма Тэхёна, брызгающая прямо в глотку, одновременно с осознанием услышанного больно бьёт по Чонгуку, который, сначала, как хороший покорный мальчик всё старательно заглатывает так, чтобы не испачкать любимого мужчину. А потом, больно ударившись макушкой об внутреннюю часть стола, вытаскивает на воздух голову и выдаёт перед Тэхёном, как всегда с изящной эстетикой стонущим в оргазме, возмущённое выражение лица:       — Вам что, сорок пять, профессор Ким?!       — А тебе что-то не нравится, мой мальчик? — ублаготворённо усмехаются ему в ответ так, будто не у Тэхёна между ног, перед доведённым ртом до разрядки членом, сидит первокурсник.       Чонгук будет ничтожеством, если скажет, что ему что-то не нравится. Потому что ему Тэхён нравится даже старым, возмущающим и возбуждающим. Даже будучи на пару лет старше его собственного отца, что явно будет недоволен, узнай о том, какими внеклассными учениями его почти восемнадцатилетнего сына обучает привередливый профессор по литературе.