ни берега, ни дна

***

На сбор Витька пришел уже с вещами — как в поход. Майское солнце пробивалось через густую крону старых ясеней, прохладный ветерок поднимал пыль и катал прошлогодние листья по замшелым крышам гаражей. Пацаны из его возраста завистливо поглядывали на удачливого товарища: Витьке единственному перепало свободное место в машине со старшими, его единственного брали с собой на дело. Вокзальная молодежь завидовала, а Витька внутренне ликовал. — Вот ты лошпед, Малой, — хохотнул Шуруп, в миру Шурик, завидев его поклажу. — Там же дом на озере, нахера ты палатку спаковал? — Родаки, — Витя пожал плечами, сгружая тяжеленный походный рюкзак себе под ноги. — Они-то думают, мы в поход с классом премся. Никита, которого все звали исключительно Клещом, хмыкнул, подходя к ним поближе. — Оставь это позорище тут, в гараже полежит. Моя ласточка и так нагружена до пизды, багажник забит, а место в салоне на вес золота. Витька понятливо кивнул и потащил брезентовое недоразумение в гараж. Колян с погонялом Кольт появился позже всех, как и положено авторитету. Провел собрание быстро, сквозь зубы раздал своим задания, шуганул младший возраст и нетерпеливо кивнул в сторону машины. Отряхнув ботинки от весенней слякоти, забрался на пассажирское. Клещ — на водительское, а Шуруп с Витькой заняли свои места на заднем сидении. В салоне ощутимо пахло бензином и хвойным освежителем, со стороны Вити заедало окно, и он поскорее поднял стекло назад, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Он и так попал на дело, потому что им требовалось пять человек, а трое из старших валялись в больничке с сотрясом и ножевыми после недавней стрелки, и потому в машине оказалось лишнее место. Кольт перекинулся парой слов с Клещом, объясняя дорогу, и машина, покружив в районе Северного вокзала, остановилась у ничем не примечательной пятиэтажки, отчаянно просившей хотя бы какого-то ремонта. Трещину в стене прямо над подъездом какой-то неизвестный шутник заклеил черной изолентой и подписал «домик, не болей». — А че не у школы? — спросил Шуруп, откидывая голову на сложенные руки. — Тут как-то тухловато будет. Или о, музыкалка. Там просто бомбезный улов! — Примелькались, — лаконично ответил Кольт. — Хорошо тут старперы не сидят, лишние свидетели, — Клещ кивнул на пустую лавочку у подъезда, земля под которой была плотно усыпана черно-белыми очистками от семечек. — Ты же знаешь, что будет происходить, Малой? — уточнил Шуруп, оценивающе поглядев на Витю. Тот, подумав, покачал головой. Об этом шушукались младшие возраста, но рассказывали они такие небылицы, что повторять их вслух он бы точно не отважился. — Вы че, вообще с улицы пацана взяли? — Шуруп расширил глаза на Клеща и авторитета. — А если он болтать будет? — Ты же знаешь, что он наш, Вокзальный, — отмахнулся Клещ, — из своего возраста самый бойкий, пиздеть точно не станет. Смутился, да? — он глянул на Витьку в зеркало заднего вида. — Мы едем культурно отдыхать на природу. Тамир вот уже там, шашлыки нам маринует, а мы ждем подходящую компанию, чтобы скрасить досуг. Обычно с нами Барс ездит, но… Барса Витька знал — все знали. Главарь группировки и бизнесмен с депутатской крышей, один из самых влиятельных людей в этом городке. — Но ему недавно хвост подпалили, — продолжил флегматично Кольт, — покушение, в общем, было, и он дома пока отсиживается, без целого полка охраны никуда не выходит. Так вот, у Барса есть договор с таким же уважаемым человеком из ******горска, они оба держат бордели и меняются шлюхами, чтобы запутать ментов, если те задают слишком много вопросов. Нет человека — нет проблемы. — Кольт хочет сказать, не привыкай к нашему гостю на вечер, — пояснил Клещ, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю. — Он поедет работать в соседнюю область, а Барсу по обмену достанется другой омега. У нас в Барсовском борделе, кстати, нихуевая такая скидка. Витька часто закивал, стараясь утрясти в голове услышанное. Слухи оказались правдивы: старшие, выходит, крадут омег прямо с улиц и продают их в бордели, и всё под крышей Барса и при попустительстве милиции. В районе, который они и держат! Разве цель Вокзальной группировки не в том, чтобы на районе был порядок, чтобы всё было по справедливости? — Так что ты просто слушай всё, что тебе говорят, без лишнего сотрясания воздуха. Мы сказали — ты сделал. И тогда наконец перестанешь быть зачуханным девственником, — хмыкнул Шуруп. — Завтра утром проснешься новым человеком. Сперва им не везло. Из подъезда выходили старички, омеги с колясками, альфы, семьи с детьми. Старшие вполголоса обсуждали зреющий конфликт с соседствующей группировкой, но Витька не прислушивался — пусть не думают, что он кому-то растрепать может, он пацан, а пацаны своих не сдают. Слова о потере девственности его здорово примирили с незаконностью их дела. Витька давно хотел, но всё как-то не складывалось. Чтобы омегу трахнуть, надо замуж позвать, а на это ни денег, ни желания. Кто женится в восемнадцать? А на свиданки тоже деньги нужны, да и зачем они, какой смысл? Сидеть, потеть в чухонской белой рубашке, мило улыбаться, делая вид, что ему интересно слушать бессмысленный омежий трёп. В конце перепадёт лишь пара скромных поцелуев, а потом едь злой домой и дрочи в кулак. А если силой взять и метку поставить, то эта неблагодарная сука еще к ментам пойдет, объясняй потом, кто прав, кто виноват. Менты — тоже люди, посадить не посадят, но нервы потреплют знатно. Словом, Витька давно подумывал про подпольный бордель, но боялся, не мог решиться. Дверь в подъезд, под которым они стояли, лязгнула. Витька очнулся, вытянул шею, чтобы увидеть вышедшего паренька. Затаив дыхание, оглядел его, боясь увидеть знакомые черты, но этот молодой омега был ему незнаком. Русый, щупленький, одетый в рубашку с закатанными до локтей рукавами и шорты по колено. — Во! — оживился Клещ. — Лучшего мы уже не дождемся, наш клиент. — Не твой одноклассник? — Кольт пригнулся, чтобы лучше видеть парня с пассажирского сидения. — Да ему лет шестнадцать! — оскорбился Витька, краснея щеками. Ему же еще зимой восемнадцать стукнуло, вот доучится, и осенью — в армию! — А ты — второгодник, — отрезал Кольт. — Я вопрос задал. — Нет, не знаю его, — послушно отрапортовал Витя. — Из этого дома в нашей школе никого нет, там одни неблагополучные живут, а этот, наверное, в ПТУ уже. Кольт кивнул, и Шуруп бесшумной тенью выскользнул из машины, оставив дверь открытой. Омега не сразу почувствовал подвох: несколько драгоценных секунд он шел по тротуару по своим делам, только украдкой глянув на припаркованную шестерку, а когда понял, было уже слишком поздно. Подскочивший Шуруп сгреб мальчишку в охапку, как мешок, поволок к двери. Омега заверещал, растопырил руки и ноги, замахнулся авоськой с пустой стеклянной бутылкой, но Шуруп уже крепко держал его за шею и поперек живота, не давая вырваться. Витька сдвинулся к середине, помог втащить сопротивляющееся тело внутрь, а Шуруп забрался следом, перекрывая омеге путь к побегу. — Отпустите, вы что делаете! Помоги-ите! — заорал он во всю силу своих легких, а Клещ резко дал по газам. Машина, хрипло ругаясь на прибавление еще одного пассажира, дернулась с места. Дверцу захлопнули, а омегу силком усадили между Витей и Шурупом, втиснули за плечи в сиденье, вцепились в обе руки, зажав рот. Авоська с пустой литровой бутылкой упала куда-то в ноги. — За молочком вышел? — Кольт обернулся с пассажирского, оглядел его цепким взглядом и знаком показал Шурупу убрать ладонь, чтобы дал мальчишке ответить. За грохотом машины, даже если он закричит, с улицы будет почти не слышно. Витька прижимал его теплую руку к коленям, хрупкое плечо — к сиденью, вблизи сладким букетом раскрывался омежий запах. Не то свежие булочки, не то печеные яблоки с корицей — не просто сладко, а так сочно, так зовуще, что хотелось запустить зубы в шею и пить, пить этот запах прямо с кожи. — Отпустите, пожалуйста, — паренек задрыгался, бешено замотал головой, отбиваясь от держащих его рук. — Имя, фамилия, под кем ходишь? — так же пристально разглядывая омегу, спросил Кольт. — Юра… Ковалёв, — выдавил тот, — пожалуйста, не трогайте меня! Мне даже семнадцати нет, вас посадят, пожалуйста! Голос его сорвался в жалобный скулеж, большие зеленые глаза наполнились слезами. — Под кем ходишь, Юрочка? — нетерпеливо рыкнул Шуруп, сжимая его запястье до боли. — Я не… Пустите, пожалуйста, не надо, не… Кольт с Шурупом переглянулись, и Витька отлично мог представить их логическую цепочку: попавшийся им мальчик — вроде как не сын кого-то важного, незнакомая фамилия, в группировке таких нет, да и дом самый простой, понурая пятиэтажка. — Ну, а с кем гуляешь? — уточнил Кольт на случай, если вдруг это омега одного из пацанов, своих или чужих. — Перед кем свои хорошенькие ножки успел раздвинуть? — Ни с кем! Я… — Ну, тогда выезжай на трассу, — он кивнул Клещу и вытянул ноги вперед, располагаясь поудобнее. — Надеюсь, ты додумался заправить машину заранее. — Выпустите меня отсюда! — заорал омега, ударив коленями в передние сиденья. — Не трогайте! — Успокойте истеричку, — бросил Кольт сидящим на заднем сидении Витьке с Шурупом. — Пусть не отвлекает водителя. — Обе руки держи, Малой, — Шуруп, усмехнувшись, полез за изолентой, — сейчас Юрочке звук немного приглушим. Юра, слабый, как большинство омег, бессильно трепыхался в его хватке и звал на помощь, пока руки и рот ему не заклеили от греха подальше. В салоне тут же стало тише, но извиваться и брыкаться мальчишка не прекратил. — Строптивый, — одобрительно заметил Кольт, обернувшись назад, — если бы не был глубоко женат, я бы… — Так что мешает взять любовником? — усмехнулся Шуруп, облапывая худенькие коленки их добычи. — Мало что ли мы мужей и любовников себе таким образом ловили? — Да у меня их и так до пизды уже, всех не прокормишь, — кисло улыбнулся Кольт и добавил, заметив ошарашенный взгляд Витьки. — Ну да, Малой, если нам кто-то очень нравится, мы не делимся со всеми, а себе забираем. — И они замуж соглашаются пойти? — А какой омега выберет роль общей подстилки и бляди в борделе вместо роли мужа? Мой вприпрыжку в ЗАГС бежал, аж пятки сверкали. Уже второго вынашивает. И старшие все при омегах, живут душа в душу, потому что знают — после развода их в каждой подворотне будут драть. — А я… я могу себе забрать — вот этого? — Витька, осмелев, указал на Юру. Мысль была импульсивной, странной, но омега перед ним сидел красивый и юный, одуряюще вкусно пах печеными яблоками с корицей, да и жалко как-то было: такого домашнего, нежного — в бордель. — Не дорос еще, Малой, — отмахнулся Кольт. — Много на себя берешь. — Тем более, — добавил Клещ, сочувственно глянув на Витьку в зеркало заднего вида, — нам к концу месяца еще двух надо Барсу сдать, мы в прошлом заняты были другими делюгами, задолжали. Витька вздохнул, повернулся к омеге. Тот жалобно скулил через изоленту, отпихивал связанными руками от себя Шурупа, который пытался стянуть с него шорты. Красивый, очень. Еще даже не раскрывшийся в полную силу своей красоты, сохранивший по-детски нежные пухлые щечки и большие зеленые глаза. С пушистыми волосами чуть короче плеч, светло-русыми и очень мягкими на ощупь. Малахит и мёд. Витя подвинулся к нему вплотную, погладил мокрые щеки, лизнул шею, дурея от сладкого запаха. — Не стесняйся, лапуля, я просто потрогаю чуть-чуть, — Шуруп прикусил губу, запуская руку Юре в шорты. — Хорошо, что Барса сегодня не будет, омежка к нам совсем свеженьким попадет. Целочка еще, сладкий какой. Хорошенький… — Ты не особо там усердствуй, — заметил Кольт, наблюдая за его приставаниями. — Доедем спокойно, тогда поиграешься. Ты мне водителя отвлекаешь. Лапать омегу Шуруп не прекратил, но болтать перестал. Витька, понаблюдав, как он лез пальцами прямо Юре в трусы, и сам втянулся. Между ног у Юрочки, как у всех омег, оказалось очень жарко и мокро. Витя не знал, ему не с чем было сравнивать. Шуруп притиснул связанные руки Юры к груди, чтобы не мешались, прижал трепыхающегося омегу своим телом, обездвиживая, и дал Витьке самому всё изучить. Волосы Юра не брил, но они и не мешались особо, не до эстетики было. Подрагивая от восторга, Витька пальцами распихал нежные половые губы в стороны и засунул указательный внутрь, в шелково-мягкое и обжигающее. Юрочке эта идея совсем не понравилась; он взвизгнул, задергался, попытался сжать ноги. Повертев пальцем еще немного, Витька поднялся выше, где омегам, вроде бы, должно быть приятнее. Потирая, чуть сжимая и пощипывая чувствительное местечко, он надеялся выбить из Юрочки хоть один вздох удовольствия, но упертый омега надрывно плакал и старался отбиться от чужих рук. — Зря упрямишься, лапуля, — заметил Шуруп, засовывая свою руку поверх Витиной и с силой пихая палец в рыдающего мальчишку, — Малой у нас романтик, единственный, кого реально ебет, понравится тебе или нет. А у нас ограничение одно — довезти тебя живым до борделя.

***

Тамир встретил их у ворот, пропахший костром и дешевым пивом. Он тяжело дышал, смуглость лица прятала румянец, но было заметно, что их приезд отвлек его от чего-то важного. — Не серчай, Кольт, я тут не один, — он кивнул в сторону диванчика на небольшой террасе у дома, где куталось в клетчатый плед полуобнаженное тело неопределенного пола. Белое, худощавое, с копной смоляных кудрей на гордо вздернутой головке. — Скучно было торчать тут без вас, я Женечку позвал. — О-о-о! — оживился Клещ, потирая руки. — Женечка собой украсит любой праздник. — Такси к даче не вызывал, надеюсь? — Кольт приподнял бровь и выбрался из машины. — Конечно, нет, босс, — Тамир поплотнее запахнул на волосатой груди расстегнутую рубашку, — всё под контролем. Располагайтесь, я сейчас картошку из углей раскопаю, и можно садиться. — У нас тут есть че поинтереснее картошки, — Шуруп за шкирку вытянул упирающегося Юрочку из машины, Витька выбрался следом, помогая его держать. — Э, не, — Тамир замахал на омегу руками, — сначала жрачка, потом всё остальное. У меня шашлык сейчас остынет, а ваша омега — нет, ну-ка все айда за стол! — Ну, конечно, — заворчав, Клещ пихнул его в плечо, выходя из машины. — Сам натрахался тут досыта с Женечкой, а нам, значит, потерпеть! Кольт фыркнул, но настаивать не стал. Юрочку сгрузили в главную комнату, совмещавшую спальню с гостиной, предварительно связав и лодыжки, а Витьке сказали периодически бегать и проверять, чтоб их пленник никуда не делся. Старшие расположились на террасе, Кольт — во главе стола, как положено авторитету, а Женечка, одетый и чуть отдышавшийся, на коленях у Тамира. Женечка оказался омегой. Высоким, стройным, до одури привлекательным своей особенной, темной красотой: густо подведенными глазами и мечтательными ресницами в комочках туши, кроваво-алой помадой, размазанной на губах после оральных ласк. Колготками в сеточку под короткой черной юбкой, настолько миниатюрной, что ее даже задирать не надо было — нагнуть, и вперед. Он был возмутительно, провокационно красив, но что-то в нём было не так. Покрасневшие глаза, тёмные и блестящие, словно вишни, бегали, тонкие руки подрагивали, и весь он был каким-то дерганым, но не нервным, а просто ебливым, словно под наркотой. Говорил Женечка мало, невпопад, и всё время о сексе: как он мечтает, чтоб его разложили прямо здесь по очереди такие красивые, сильные альфы, как он хочет угодить им и повиноваться, как мечтает доставить им удовольствие ртом, киской и задницей одновременно. Омеги так не говорили — даже на плохо записанных кассетах с чешскими и немецкими порнофильмами, которые Витьке посчастливилось посмотреть со своими пацанами прошлым летом. Там были стоны, даже крики, слова «сильнее, да, трахни меня», но Женечка не был похож на этих сгорающих от киношной страсти омег. Нормальные, живые омеги так себя не вели, даже если очень хотели трахаться. Странное поведение Женечки объяснялось просто: достаточно было посмотреть на его шею. Бледную тонкую кожу украшал сине-фиолетовый страшный цветок — несколько меток сразу, поставленные подряд, одна за другой, прижившиеся, но не зажившие — вечная синюшная гематома из нескольких лепестков-укусов, уродующая лебединую шейку. Их не учили этому в школе, но каждый и так знал. Одна метка — это нормально. Две — случается, хоть и осуждается. В Европе, вон, сплошь и рядом, чтобы у омеги было два любимых человека одновременно. Странно, нескрепно, но пускай. Три метки — позорно, но сама омега особо от этого не страдает. Может, будет иметь мигрени и болезненные течки, может, тяжело будет зачать, но не более того. Четыре метки — бегом к врачу, и всю жизнь на успокоительных, легких нейролептиках и гормональной терапии, потому что психика такой омеги в большой опасности. Почти всегда — полное бесплодие. Но пять меток — а на шее у Женечки Витя насчитал ровно столько — были пожизненным приговором. Такой омега терял себя, свою личность и даже память. Он не становился инвалидом, мог следить за собой, выполнять простые действия, осознавать себя и отвечать на прямые вопросы, но вся его жизнь от момента получения пятой метки сводилась к животному инстинкту удовлетворения альф. — Он из борделя, да? — догадался Витька, насчитав пять меток. — Барс только таких и держит, чтоб не сбежали, да? — Женечка у нас из ******горска, да, — Тамир усмехнулся и запустил руку омеге под юбку. — Один из первых приехал в рамках обмена опытом. А опыта у него — дай Боже. Женечка кокетливо взвизгнул, раздвинул стройные ножки, призрачно-белые под черными рваными колготками в сеточку, поправил волосы. — Понежнее, джигит, — интимным шепотом попросил он, склоняясь к колючей щеке Тамира, — чувствуешь, как я теку от тебя? Потрогай, какая мокрая киска, ей так одиноко без твоего жеребца… — Мы либо едим, либо трахаем шлюх, — оборвал их Кольт, — не совмещаем. Жень, смотайся к нашему гостю, подготовь его там. Не развязывай. — Конечно, босс, — призывно улыбнувшись, Женечка спрыгнул с чужих коленей, напоследок оставив на щеке Тамира след своей помады, — растянуть его, смазать вазелином? — Нет, без этого. Можешь промыть, если найдешь, чем. Не помню, мы вроде не привозили в прошлый раз никаких приблуд. Еще возьми водку, пусть выпьет пару стопок, меньше будет трястись. Провокационно виляя задом в облегающей юбке, Женечка эротично глотнул с горла початой бутылки и скрылся в доме, а все остальные наконец принялись за еду. Такого вкусного шашлыка Витька в своей жизни еще не пробовал, мясо в их семье вообще появлялось нечасто, а тут — ешь, сколько влезет, потому что Тамир, судя по количеству шампуров, готовился прокормить целый полк. Запеченная в мундире картошка с привкусом пепла возвращала в детство, к кострищу у развалин старой церкви, где он с друзьями коротал летние вечера. Салат «Мимоза» напоминал о Новогодней ночи. А холодная стопочка сорокоградусной — сначала одна, потом незаметно вторая и третья — разукрашивали теплый майский день причудливыми, разноцветными фильтрами, точно радужные нимбы росли в уголках его глаз при взгляде на солнце. Наевшись до отвала, Витька пошлепал проверить пленника. Из спальни слышался жалобный скулеж, и парень застыл, не решаясь войти, сунул нос в приоткрытую дверь. — Выпей еще, бельчонок, — уговаривал Женечка, прижимая к губам омеги бутылку беленькой. — Метки на трезвую, еще и без течки, ты не выдержишь, отключишься. — Я не хочу, — хныкал Юра, вертя головой во все стороны. — Отпусти меня, пожалуйста, просто развяжи руки, я не сдам тебя, обещаю! Мы сбежим вместе, пойдем в милицию, они тебя тоже защитят… — Выпей-выпей, давай, смотри, какой ты уже умничка, — продолжил Женя, будто бы не слыша его. Ни один мускул не дрогнул на его просветленно-глупом красивом личике, ни одна осознанная мысль не промелькнула в карих глазах-вишенках. Юрочка, всё еще связанный по рукам и ногам, лежал головой на его коленях, смятая изолента валялась на кровати рядом, снятая, чтобы впихнуть в него водку. Шортики с бельем Юры болтались на его коленях, и Витькиному взгляду открылось то, что он несмело щупал в машине. Белые худенькие бедра, треугольник курчавых волос, чуть темнее, чем на голове, поджавшийся от плача животик под задравшейся рубашкой. — Мы тебя промыли хорошо, ты теперь чистенький, наши альфы будут довольны, — приговаривал Женечка тоном, более уместным при укладывании ребенка спать. — Они любят, когда ты чистенький и послушный, они тогда добрые, не бьют, дарят красивые блестящие колечки. Я научу, как им понравиться, ты на меня смотри, и делай всё, как я, хорошо, бельчонок? Витька отступил, и старая половица под ним надрывно скрипнула. — Проходи, красавчик, — Женечка поднял голову и обольстительно улыбнулся, — Помоги хрупкой омеге, мне сил не хватает… Подержи голову нашего маленького гостя, он ещё слишком трезвый, — он хихикнул, потянул подошедшего Витьку на постель рядом с собой и Юрочкой. Общими усилиями они влили в сопротивляющегося Юру еще несколько глотков. Женечка поглаживал младшего омегу по заплаканными щекам, трогал волосы и губы, то ли стараясь успокоить, то ли пугая неизбежным. Вблизи Витька уловил Женин запах: химозные ягоды с ментолом, дерзкие, горчащие, как вишневые леденцы, от которых чешется горло. Юрочка пах нежнее, мягче: печеными яблоками с корицей, немного жженым сахаром и карамельками, прилипающими к зубам. — Я не видел тебя раньше, — Женечка сделал глоток сам, карминно-красные губы оставили смазанный след на горлышке бутылки, — я бы запомнил такого притягательного, такого сильного и горячего альфу, как ты… — Я — Винт, — старшие упорно звали его Малым, но перед умопомрачительно красивым омегой хотелось казаться круче и взрослее. — А я — Женечка, — кокетливо представился омега, — Женечка Три-в-одном. И вовсе не потому, что я люблю растворимый кофе… Витька почувствовал, как позорно краснеют кончики ушей. — Разве ты не с Тамиром? — спросил он, чтобы не молчать, как дурак. И ежу понятно, что блядь из борделя Барса со всеми, с кем скажут. Вместо ответа Женечка потянулся к нему и поцеловал. Толкнул языком остатки водки, обжигая Витьке рот и пачкая его помадой, запустил пальцы в короткий ежик на затылке. Встал у Витьки мгновенно — как солдат в карауле. — Хочешь выебать меня в рот? — шепнул Женечка прямо ему в губы. — Сбросишь напряжение, чтобы позже, перед пацанами, когда начнется самое главное, не спустить слишком быстро? — На колени, — альфьим тоном приказал Витька, ошалев от собственной наглости. Женечка стек на пол, точно подтаявшее на солнце вишневое желе, ловко расправился с застежкой на чужих штанах, облизал губы и одним плавным движением заглотил напряженный член до самого горла. Витька подавился слюной и на несколько мучительно-долгих мгновений забыл, как дышать. Голова взрывалась, а в паху горело еще сильнее. Он хотел было схватить омегу за волосы, сжав черные кудри в кулаке, прижать его носом к лобку, перекрывая воздух, но не мог пошевелиться. Женька начал сосать: мокро, жадно и громко, размазывая остатки помады и хлюпая слюной, щекотно стекающей к Витькиным яйцам. Его горло издавало клокочущие, булькающие звуки, а кровь в голове Витьки шумела так сильно, что он их практически не слышал. Оргазм накрыл его слишком быстро и плотно — как волна на море в шторм, силу которой не рассчитаешь, пока она не ударит. — Бельчонок, ты видел, как надо сосать? — проглотив сперму, Женечка запил горечь водкой и вернулся в постель к связанному Юре. — Если в первый раз не рассмотрел, ничего, научишься. Ты только выпей еще хоть пару глоточков, хорошо? Водка делает послушными даже самых упрямых омежек… В коридоре раздались шаги, Витька выпрямился, быстро заправил мягкий уже член в штаны, и в спальню ввалилась вся компания, присвистывая и улюлюкая. — О, наш Малой уже какой довольный, — фыркнул Шуруп, почесывая рябую рожу, — это ты Женечку попробовал, надеюсь? Если пролез в мелкую сучку раньше Кольта, тебе пизда. — Не трогал я Юру, больно надо! — Витька показательно отсел от омеги на противоположный край кровати. — Ну, ты не переигрывай, — Кольт прошел вглубь комнаты, на ходу снимая кожанку, — знаю, что его тоже всем хочется, немного терпения. Люблю объезжать строптивых лошадок. Кольт подсел к Юре ближе. Тот задергался, принялся хватать ртом воздух, напрягая горло, словно для крика, но не издавая ни звука. — Кис-кис-кис, — позвал Кольт, заправив прилипшие к лицу прядки золотистых волос. — Женечка тебе объяснил, как надо, и как не надо себя с нами вести? — Да, альфа, — с придыханием ответил за Юру Женечка. — Я не к тебе обращаюсь, блядь, — рыкнул авторитет, сделав знак заткнуться. — Займи пока своими дырками тех, кому невтерпеж, и не пизди, когда не спрашивают, а то пиздеть будет нечем. Женечка тихо выскользнул из постели, прошелестев извинение, тут же попал в руки Тамира. Витька тоже поднялся, интуитивно почувствовав, что Кольту сейчас лучше на глаза не попадаться. Втроем они расположились на диване в углу общей комнаты. Кровать с их места проглядывалась, но отгороженный шкафом угол создавал впечатление некоторого уединения. Тамир не стал долго церемониться: скинув брюки и приспустив белье, он пихнул Женечку вперед, безмолвно указывая на высокий подлокотник. Тот, просияв, перегнулся, по-кошачьи изящно прогнув спинку, застонал, когда альфа одним слитным движением вошел по самые яйца. — Можешь на клык ему дать, — разрешил Тамир сбившимся голосом, — Женечка талантливый, он много дел сразу может делать. Витька, не желая дразнить судьбу, подскочил к омеге и с готовностью высвободил член из штанов. Стояло так же крепко, как и пять минут назад, хотя остатки электрически-горячего удовольствия от прошлого оргазма еще плавали в крови. Женечка лизнул выступивший предэйякулянт, дунул на горящую от прилившей крови головку, заставляя Витьку зашипеть, потом перестал дразниться и взял в рот. — Юрочка, — раздался вкрадчивый голос Кольта, — не надо волноваться, сопротивляться, драться с нами и показывать характер. Это всё бессмысленно, только нервные клетки потратишь. Жизнь — русская рулетка, и тебе просто не повезло. Смирись с этим: всё, что будет происходить дальше, так же неотвратимо, как уже выпущенная из пистолета пуля. Его увещевания потонули в беспомощном крике. Шуруп и Клещ по знаку главного схватили омегу и со всей силы вжали в постель. Юрочка не затыкался, не успокаивался; бешено бился в чужой хватке и оглушительно вопил и звал на помощь. — Мы на природе, до ближайшей деревни срать и срать, простите мой французский, — устало заметил Кольт. — Мне твои крики не мешают, мне даже нравится, но если у моих пацанов голова разболится, они тебе спасибо не скажут. Никто с ним больше не церемонился. Изоленту с лодыжек сняли. Шорты и нижнее белье омеги быстро оказались на полу, рубашку порвали, и пуговицы брызнули белыми кругляшками во все стороны. Шуруп цепко держал Юру за связанные руки, Клещ, впившись пальцами в белые колени, удерживал их разведенными для Кольта. Авторитет медлил. Погладив поджавшийся от крика живот омеги, он спустился легкими касаниями к лобку, больше щекоча, чем лаская клитор, потом потер соски. — Ты бы не тратил последние часы своей осознанной жизни на крики, бельчонок, — посоветовал он, использовав ласковое прозвище, которое придумал ему Женечка. — Подумай, можешь даже письмо семье оставить, мы передадим. Может, ты всегда хотел сказать что-то застенчивому парню из соседнего дома, но боялся быть отвергнутым? — Не надо, пожалуйста, я не скажу никому, прошу, пожалуйста! — взвизгнул Юрочка, дергаясь от прикосновений авторитета. — Меня же… замуж не возьмут порченным, пожалуйста, не губите, не надо! Кольт улыбнулся как-то нехорошо, по-акульи, похлопал ладонью по промежности омеги, будто успокаивая норовистую лошадь. — Юрочка, бельчонок ты наш ненаглядный, ну как же не надо, если очень надо! Ты видишь здесь другую хорошенькую омежку? Женьку не в счет, Женька уже тысячу раз порченный товар, я вот брезгую, например. — Пожалуйста, — повторил Юра уже тише. Облизнувшись, Кольт раздвинул половые губы Юрочки и ввел палец внутрь. Тот вскрикнул, застонал болезненно, но Витька ему не поверил. Притворяется, как все хорошенькие омеги, набивает себе цену. Палец в Юрочку уже пихали в машине, значит, второй раз не может быть больно. Женечка тем временем старательно отсасывал Витьке, пошло хлюпая языком, пошатываясь от мощных толчков Тамира. Карминно-красная помада еще держалась, но и на собственном члене он заметил яркие размазанные следы. Витька снова был на грани, возбуждение обжигающим электричеством скапливалось в паху, ожидание доставляло физическую боль. Он спустил Женечке в рот, схватившись за спинку дивана для опоры, в глазах плясали искры. Сердце колотилось, у Витьки было ощущение, что всю его душу высосали через член. Он тяжело сполз на край дивана, чтобы не мешать Тамиру, грубо натягивающему Женечку на свой чуть кривоватый член, отдышался, во все глаза глядя на возню на постели. А посмотреть там было, на что. Кольт резко и нетерпеливо запихивал в Юрочку уже два пальца, параллельно выбираясь из брюк и белья. Клещ с Шурупом держали омегу, не давая пошевелиться, а тот кричал — тем отчаяннее, чем меньше одежды оставалось на Кольте. — Нет, ну если хочешь орать, как свинья на скотобойне, пожалуйста, — Кольт переместился, пристроился между его ног, лаская себя одной рукой. — Мне не мешает, кричи. Но хер у меня от твоих визгов не упадет, если ты на это рассчитываешь. Вот, думаю ты уже готов принять меня. Он облизал два пальца, засунул их в Юрочку — глубоко и грубо, до конца, тот вскрикнул, словно ему действительно было больно. — Ну-ну, голосок побереги, бельчонок, — усмехнулся Кольт, заменяя пальцы членом, — тебя еще узлы ждут. Толкнулся он грубо, сразу до конца, и Юрочка заорал — так громко и совсем не по-омежьи, что Витька аж вздрогнул. Женечка поднял на него взгляд, прекратив стонать под Тамиром, но тот парой шлепков вернул его внимание себе. — Ох, блять, блять, вашу ж налево, — захрипел Кольт, закатывая глаза в выражении неземного блаженства. — Как я скучал по целкам, пиздец, как я жил без такой сладкой тесной киски… — Больно, хватит, пожалуйста, вытащи, больно! — лихорадочно забормотал Юрочка замершему внутри альфе. Скривив губы в подобии улыбки, Кольт вытащил член, оставив внутри только головку, и медленно ввел снова под аккомпанемент болезненного скулежа Юрочки. Наружу — и внутрь, медленно и глубоко, смакуя каждый сантиметр. — Сейчас привыкнешь, бельчонок, — пообещал он, похлопывая омегу по внутренней стороне бедра, — крови совсем немного. Член Витьки, заинтересованный происходящим, снова ожил. Витька не видел деталей, только четыре фигуры разной степени раздетости, сплетенные на кровати в странном подобии танца. Тоненькое обнаженное тело омеги, распятое между более крупными, привлекало внимание. Шуруп и Клещ не теряли время даром: пока Кольт драл рыдающего Юрочку всё сильнее и быстрее, они окончательно перестали стесняться. Держать так крепко было уже не обязательно, и пацаны не отказывали себе в удовольствии ущипнуть или засосать нежную кожу Юрочки. Соитие длилось, Кольт хрипло нахваливал узкую и мокрую щелку, а Клещ с Шурупом расписывали остальное тело Юрочки сеткой засосов, укусов и красноты от несильных шлепков. — Хорошенький, — выдохнул Кольт, хватая Юру за волосы. — На меня смотри. Нравится? Сейчас еще тебя выебу. Витька, упершись спиной в диван, дрочил себе рукой, напрочь забыв, что под боком есть безотказный Женечка с его горячим ртом. Женечка нашел его сам: когда Тамир кончил, омега подполз к Витьке поближе и прошептал, несильно куснув за ухо. — Хочешь так же? Взять мою киску грубо, как животное? Я сожмусь так, что ты и не отличишь от девственника. Витька рыкнул, повалил Женечку на диван, распихал стройные ножки в черных колготках в сеточку, засадил со всей силы с непонятной самому себе злостью. Женечка протяжно застонал, сжался на нем — весь горячий и мокрый, стискивающий правильно и крепко. Даже разводы чужой спермы у него на животе картины не портили. Черные кудри рассыпались по коричневому узору потертого дивана, юбка задралась, на лице и груди каплями блестел пот. Витька даже как-то пропустил тот момент, что впервые был внутри омеги. Да, жарко, тесно и очень горячо; да, с кулаком не сравнить, но долго думать об этом мешала кипящая внутри агрессия. — Сука ты разъебанная, — выплюнул Витька в искаженное страстью лицо, покрытое разводами потекшей туши. — Сколько хуев через тебя прошло? Сто? Тысяча? Какой из тебя, нахуй, девственник, ты уже родился, должно быть, дешевой блядью! — Сильнее, мой лев, — проскулил Женечка, ничуть не обижаясь. — Возьми меня, давай, заполни мою жадную дырку до краев. — Женечку и в задницу тоже можно, — доверительно сообщил Витьке Тамир, отдыхающий рядом. — Он говорит, что не дает, но всегда смазан там так, что залетает с разбегу. Женечку вообще надо поменьше слушать и пожестче трахать — вот рецепт успеха. Витька рассеянно кивнул. Ему пока хватало одной узкой дырки; в глазах уже темнело от подступающего оргазма, дыхания не было. Он ускорился, выебывая из Женечки сдавленный скулеж вместо хорошо поставленных стонов, кончил внутрь, не догадавшись вовремя высунуть, за что сразу же получил подзатыльник от Тамира. — Еще раз такую хуйню откинешь — и вылизывать малафью из его дырки сам будешь, щегол. Когда оргазм отпустил его, Витька глянул на кровать. Расстановка сил там немного изменилась, хотя действующие фигуры остались те же. Над Юрочкой пахал Клещ, пока Шуруп держал ему руки, а Кольт курил, опершись об изголовье. — О, блядь освободилась, — он поманил Женечку рукой. — Либо найди мне пепельницу, либо пиздуй сюда и держи рот открытым, я даю выбор. На сигарете был уже приличный отгоревший слой табака. Поднявшись на нетвердых ногах, Женечка засеменил к авторитету, кокетливо поправив юбку. Первую порцию пепла Кольт стряхнул Женечке в рот, а потом омега метнулся на кухню за настоящей пепельницей. Витька мысленно выдохнул. Ему вовсе не хотелось видеть, как эту сигарету об Женечку тушат. Он смотрел на Юру, сложенного пополам, не смирившегося, но изрядно растерявшего прежний пыл. Шуруп зажимал ему рот рукой, бледные ноги некрасиво дергались от рваных движений Клеща. Глубоко затянувшись, Кольт подсел поближе к основному действу, подозвал к себе Витьку. — Ну, молодежь, и какой омега тебя больше привлекает? Такой, как Женечка — доступный и покорный, или тот, за кого надо побороться? — Не знаю, Кольт, я пока только Женечку попробовал, — стушевался Витька. Кольт презрительно хмыкнул, неудовлетворенный ответом, и Витька добавил: — Но все, что мы сегодня делали, напомнило мне охоту. Вон этот — молодая серна, — он махнул рукой в сторону Юрочки. — А мы тогда, выходит, стая волков. Это… интересно. Как охота, как погоня. Греет кровь. — Вот я как раз об этом, — Кольт затушил сигарету, втоптал окурок в кучку пепла, глядя Витьке прямо в глаза. — Мой папаша-охотник всегда говорил, что есть только жертвы и хищники. Без золотой середины и полутонов. Жертва не виновата, что мы голодны, а мы не виноваты, что жертва слабее. Это закон природы. Витькин отец был аспирантом на кафедре химических технологии, поэтому охотничьей мудростью с сыном не делился, но Кольту хотелось верить. Клещ кончил омеге на живот, под осуждающим взглядом Кольта вытер сперму Юриной рубашкой и сдвинулся, давая дорогу Шурупу. — Ну пожалуйста, я больше не могу! — простонал Юрочка, закрывая причинное место руками. — Пожалуйста, мне больно, хватит! Проигнорировав омежий скулеж, Шуруп развернул его за ноги к себе, прижал колени к груди и шлепнул по рукам, чтобы не мешались. Юрочка ладони не убрал, и тогда Шуруп без особых усилий заломил ему руки над головой. — Мне кто-нибудь собирается помочь, блять? Я для всех эту сучку держал, лентяи бессовестные. — Малой, давай, — распорядился Кольт. — А Женечка принесет нам еще выпить и какой-нибудь закуси. Отвлекаться от такой лапушки — грех. Витька послушно вцепился в чужие запястья. Теплые руки, тонкие, с россыпью бледных веснушек на предплечьях, различимых только вблизи. Он прилег рядом с Юрочкиной головой, полубоком, чтобы не смущать Шурупа, оперся на локоть, жадно вдыхая аромат печеных яблок с корицей. Невольно принялся сравнивать Юрочку со своими одноклассниками-омегами. Сравнение как-то не складывалось. Среди них были и такие же красивые, и такие же изящные, да и разница в возрасте в два-три года не влияла серьезно на внешность. Почему тогда с одноклассниками он спокойно учился до самого выпуска, а Юрочку безудержно хотелось трогать, кусать, щипать и шлепать? Почему со школьным приятелем Пашкой, тоже омегой, Витька дрался в средней школе, и тот отвечал на равных, почему Витька без малейшего возбуждения купался с этим Пашкой и его друзьями на речке, ходил после школы списывать математику, оставаясь наедине, и — ничего? Почему именно этого юного омегу хотелось до умопомрачения сильно, до темноты перед глазами и бешено колотящегося сердца? Внезапно Юрочка вскрикнул — это Шуруп вбился в него резко и до самых яиц, а затем тут же поймал грубый быстрый ритм. — Помоги мне, пожалуйста, — между жалобными стонами и шлепками кожи о кожу, Витька различил слова. — Пожалуйста! Юрочка смотрел на него, запрокинув голову назад. Глаза у него были красивые, зеленые и заплаканные. Умоляющие. Витька хмыкнул, сильнее сжав чужие запястья. Как он себе это представляет? Вот сейчас, Витька вытащит из-под кровати припрятанный Эскалибур и защитит честь попавшего в беду омеги, а потом за руку отведет его в ЗАГС и наделает дюжину кричащих карапузов. — Ожидание стоило того? — поинтересовался Кольт, опрокинув стопку. Вернувшийся с кухни Женечка стоял перед ним на коленях, держа бутылку и тарелочку с солеными огурцами и маленькими бутербродами из черного хлеба с сельдью и луком. — Еще бы, — рыкнул Шуруп, стискивая Юрочкины ножки под коленями. — Сладкий, просто пиздец, и течет так, как Женечка ни разу не тёк. А еще жалуется на что-то! — Они всегда жалуются, — Кольт пожал плечами, закусив половинкой огурца. — Если не жалуются, значит, должны признать, что им нравится отдаваться толпе голодных альф, а признать такое омегам сложно. Поначалу. Женечка вот давно признал — и живет, припеваючи, правда? — Да, альфа, — выдохнул Женечка. — Как вы хотите меня в этот раз? — Тебя — никак, — отрезал Кольт, — сказал же, брезгую. Лучше принеси мокрое полотенце и оботри нашего гостя. Когда я пойду на второй круг, не хочу видеть на нем чужой кончи. Женечка поставил бутылку и закусь на прикроватной тумбочке и скрылся в ванной. Шуруп приближался к оргазму: его движения становились более резкими, теряли ритм, Юрочка постанывал, отвернувшись от него, и Шурупу это не понравилось. — Глаза — на меня, бля, эй! — он обхватил шею Юрочки рукой, навалился на него, перекрывая воздух. Юра задергался, засипел, попытался отпихнуть его коленями от себя, но не смог. Шуруп был тяжелее его и гораздо сильнее. Омега забился под ним, вертя головой то на Витьку, то на Кольта, то снова на Шурупа, захрипел неразборчиво умоляющим тоном. Смилостившись, Шуруп убрал вес с его шеи, но руку оставил, и принялся толкаться в податливое тело с удвоенной силой. Когда он кончил и отпустил омегу, на шее Юрочки Витька увидел красный след чужой ладони. — Тамир, очередь подошла, — Кольт кивнул, приглашая его на кровать, но тот отрицательно покачал головой. — Не хочешь? Тогда Малой. Не теряя времени, Тамир поймал проходящего мимо Женечку, утащил добычу на диван и взял, нагнув над подлокотником. Судя по тому, как громко Женька застонал от первого толчка, Тамир воспользовался собственным советом и засадил ему в задницу. Витька повернул Юрочку к себе, погладил мягкие линии бедер, талии и ягодиц. На вид кожа — точно фарфор, но на ощупь — нежная, как подушка после изнуряющего дня, теплая, как остывший до комфортной температуры чай. Витя попробовал пальцами вход. Мягко, горячо. Скользко. Промежность у Юрочки была запачкана смазкой и немного кровью, но розовые складочки всё равно хотелось облизать, укусить, чуть оттягивая зубами. Интересно, какой звук бы он издал тогда? Удивленный писк? Вскрик боли? Жалобный стон? Проверять Витька, разумеется, не стал — пацаны пиздолизов не уважали так же, как вафлеров. — Не надо, — проскулил Юрочка, хватая его за руки, — ты же не плохой человек, я знаю, что ты не хочешь делать мне больно, я вижу. Пожалуста, у меня уже всё натерто и болит, не делай этого… — Хреновый, значит, из тебя омега, — холодно отозвался Витька под одобрительным взглядом Кольта, — если после пары членов уже просишь пощады. Это только первый круг, бельчонок. Витька вошел медленно; рывком не смог, что-то в нем воспротивилось идее натянуть на себя омегу, словно перчатку. Его обступила упругая, жаркая теснота. Шелковые стеночки, горячие почти до боли, сжались вокруг головки. Он добавил слюны и втолкнул член полностью, сжав зубы, чтобы самому не застонать. — С-сука-а, — вырвалось у Витьки, когда его яйца коснулись чужой промежности. — Блять, я… — Не сможешь долго продержаться — мы ржать не будем, — пообещал снисходительно Кольт. — Думаю, что все здесь присутствующие кончили в первый раз, едва смочив член в омеге, разве нет? Но Витька продержался добрых две минуты — исключительно потому, что это был не первый его оргазм за сегодня. Юрочка смотрел на него тем же умоляющим зеленым взглядом, открывая и закрывая рот, точно выброшенная на берег рыба. Юрочка был… нежным. Жарким, тесным, очень податливым и беззащитным, но первее всего — нежным. И это сводило с ума. После того, как Витька кончил, уже освободившийся Женечка принялся обтирать Юру мокрым полотенцем. Витька пересел в изголовье кровати, а Кольт подобрался ближе. — Бельчонок, — позвал он, лениво перебирая растрепавшиеся золотистые волосы омеги, — ну что, могу тебя поздравить, первый круг за тобой, твоя киска сейчас может немного отдохнуть. Женька тебя сосать учил? Не учил? Ничего страшного, всё приходит с практикой. — Я не буду! — крикнул Юра, в ужасе сбрасывая руку авторитета. — Я укушу! Хватит, прекратите, ну пожалуйста, ну за что…? — Укусит, ну вы слышали? — Кольт усмехнулся, обводя взглядом группировщиков. — Тамир, иди, подержи нашего гостя, а то он, видать, не понял еще, что тут происходит. Женя, брысь, уже чисто. Женечка послушно отложил мокрое полотенце, ожидая, кто захочет взять его следующим. Долго ждать не пришлось: Клещ и Шуруп оттащили его в сторону и зажали между своими телами. Шуруп улегся на диван, утянул на себя Женечку, а Клещ пристроился сверху. Их ритмы не совпадали, но драть Женечку в два ствола им это совсем не мешало. Болтающийся между ними омега стонал на все лады и возмущался, пока ему не зажали рот, и в комнате сразу стало тише. Повинуясь приказу Кольта, Тамир забрался на постель и схватил Юру за запястья. Витька нерешительно положил руку себе на член. Несмотря на то, что он только что кончил, возбуждение росло с новой силой. — Переверни его, — отрывисто приказал Кольт, доводя себя рукой до полной твердости. — Задом вверх и держи крепче. Наш бельчонок не знает, как это — по-настоящему больно. Хочет жестко? Будет. Кольт пристроился сверху над Юрочкой, раздвинул ему ноги. Омега, осознав, чем дело пахнет, закричал и задергался под ним, но выбраться ему не дали Витька с Тамиром. — У тебя была возможность отсрочить это, — мстительно напомнил Кольт, проталкивая головку в неподатливую задницу, — но ты, видно, очень любишь кусаться? Удержаться не можешь? Юрочка издал высокий громкий вопль, и вот уже весь член Кольта полностью оказался внутри. — Женя, еб тебя дери! — выругался Кольт, вытаскивая, — я же сказал его не смазывать! — Простите, альфа, — промычал Женечка извиняющимся тоном в чужую ладонь. — Простите, перепутал. Так хотел поскорее получить крепкий альфий член в себя, что всё в голове перемешалось. — Что еще взять с такой тупой бляди, — в сердцах выдохнул Кольт, швырнув в сторону Женьки порванную рубашку, испачканную спермой. Рубашка, конечно, до дивана не долетела. — Всё настроение, блять, испортил, этой липкой жирной гадостью, — он брезгливо стер с члена следы вазелина, кивнул Тамиру. — Пошли, поплаваем, выпьем еще. А Женька пока будет отмывать нашего гостя, раз он такой бестолковый, что не может запомнить с первого раза. Тамир, свяжи Юрочку, перед тем, как пойдешь к реке. Малой, проследишь. Кончив, Клещ и Шуруп вышли вслед за Кольтом, поправляя и застегивая одежду. Тамир связал Юрочке руки за спиной и тоже ушел. Витька глотнул из горла оставленной старшими бутылки, прожевал бутерброд. Селёдку он не любил, но после нескольких оргазмов есть хотелось зверски. Женечка отвел пошатывающегося Юру в ванную, а там, судя по звукам, помог отлить и включил воду. За окном солнце близилось к закату. Озеро блестело серым зеркалом, утратив свой обычный грязно-синий цвет. Витька думал о том, как его отец возвращается с работы, жалуется папе, что зарплату снова задерживают, и им снова приходится выбирать: зимнее пальто или замена треснувшего унитаза, новые туфли взамен дырявым или кружок рисования Витиному братишке. Шум воды стих, и из-за приоткрытой двери Витька различил два силуэта: Юрочка сидел на бортике ванной, опустив голову, а связанные руки в изгибе локтей придавали ему вид ученика воскресной школы с идеально-ровной осанкой. — …и никогда больше не отказывай, если тебе твоя попка ещё дорога, — наставлял его Женечка радостным до придури тоном. — Это несложно, просто соси, как конфетку. И не жалей слюны, бельчонок, а то все губки в кровь сотрешь. Наши альфы любят жёстко. — Зачем ты это делаешь? С тобой тоже произошло ужасное горе, но зачем ты теперь им помогаешь?! — всхлипнул Юрочка. — Ты меня за что-то ненавидишь? Мы ведь даже не знакомы! — Пойдем, бельчонок, — Женечка вытер его лицо чистым полотенцем и потянул за собой в комнату. — Потренируешься сосать на нашем Винтике. Витька нервно оглянулся. Вдруг первым и туда нельзя? Кольта любая мелочь могла разогнать от нуля до ста, от сытого похотливого спокойствия до бешенства. — Нет, я… сидите смирно, а? — гаркнул он на омег, и Женечка поднял руки в знак капитуляции. — Хорошо, мой лев, как скажешь, — он сел, сложив ногу на ногу, покачивая стройной ножкой в колготках в сеточку. Витька заметил, что Женечка успел освежить макияж. Разводы туши исчезли, расплывшиеся по веку линии стрелок стали четче, и губы снова блестели карминно-красной помадой. Юрочка никак не изменился — только с лица исчезли дорожки слез, и с обнаженной груди пропали следы подсыхающей спермы. — Что будет дальше? — спросил Юра, поджав ноги под себя. — Когда они меня отпустят? Он сидел на постели абсолютно голый, на белом теле наливались цветом следы чужой страсти. Сведенные за спиной руки придавали ему сходство с рабом восточном гареме — не хватало лишь золотых цепочек по всему телу. — Не думай об этом, — беспечно ответил Женечка, — думай о том, как получше обслужить наших альф, чтобы они остались довольны. * Кольт вернулся один. С порога скинул кожанку, расстегнул штаны, высвободив мягкий еще член. — Пиздуй к ребятам, Жень, — он махнул головой в сторону выхода, — им там явно не хватает места, куда присунуть. Малой, ты тоже иди, подъешь, пока шашлык остался. — А можно позже? — осмелел Витька. — Я тоже хочу… хочу его в попу попробовать. Кольт коротко, но беззлобно фыркнул, забираясь на постель к испуганному Юрочке. — А у тебя губа — не дура, раскаталась будь-здоров. Ладно, оставайся. Подержишь его для меня сначала. Витька, считав его снисходительность за огромную для себя удачу, повалил Юрочку на живот, придавил плечи к постели. Тот снова принялся кричать и рваться из рук, надежно связанный и придавленный к кровати. Крики быстро подняли Кольту настроение, а заодно и член. Он расположился сзади, послюнявил головку, развел ягодицы омеги руками, критически оглядывая Юрочкин анус, пощупал. Витька же любовался красивой задницей омеги — в меру округлой, лишь подчеркивающей изящный изгиб спины и талию. — Женя, бля, припиздок, — выругался Кольт, сплевывая между ягодиц, — вазелин-то он вымыл, но в процессе растянул ему там всё, теперь хрен отличишь от киски. Но отличить стало очень легко, когда Кольт вошел, потому что Юрочка заорал так надрывно и отчаянно, как никогда до этого. Как завороженный, Витька смотрел, как крупный темно-розовый ствол погружается между белых мягких ягодиц прямо под ямочкой, как натягивается кожа, как напрягаются мышцы. Кольт двигался безжалостно, не слишком быстро, но очень глубоко и сильно, с каждым движением заново утверждая свое право на тело этого омеги. А Юрочка кричал, захлебываясь слезами и мольбами, делая перерыв лишь чтобы набрать воздуха в легкие. Витька придавил его за затылок к матрацу, но заглушить вопли не смог. — Ничего, бельчонок, — Кольт навалился на него всем телом, схватил за волосы, склонившись к самому уху, — и в попку принимать привыкнешь. И сосать будешь сам проситься, как Женька. И дырками своими разъебанными светить. Наслаждайся, пока ты в здравом разуме, прочувствуй всё, что я тебе даю. И кричи — мне нравится, когда кричат. Когда Кольт кончил, тише не стало. Юрочка с надрывом рыдал, поджав ноги к себе, отвернувшись от них. Витька не смог удержаться: раздвинув ему ягодицы, он потрогал красный натертый вход. — А здесь тоже должна быть кровь первый раз? Раз нет — наш гость с кем-то уже гулял? — Нет, здесь так не работает, Малой, — коротко усмехнувшись, объяснил Кольт, затягиваясь очередной сигаретой. — Когда у тебя появится тот самый омега, ты его там не трогай, им правда больно. Но не из-за девственной плевы, как в киске, а просто потому что растянуть нужно и смазать. Хотя порвать омеге задницу и правда несложно… помню, здесь же, на озере… Ладно, не время для воспоминаний. Твоя очередь. Витька замешкался. Правда больно — это насколько? Юрочка орал очень сильно, но он, как любой омега, склонен преувеличивать, чтобы его пожалели. Но если со своей парой так делать не надо, то это, выходит, единственный для Витьки шанс попробовать в задницу, упускать его точно нельзя. — Только держи сам, — бросил Кольт, вставая, — я пойду, искупаюсь еще, пока не похолодало. Витька развернул Юрочку спиной к себе, втиснул колено между сведеных бедер, быстро довел член до полной боевой готовности. Головка проталкивалась с трудом, не хватало смазки. Витька быстро вошел пониже, между горячих розовых складочек, а затем приставил член, уже покрытый смазкой, к анусу. — Остановись! — вскрикнул Юрочка, изворачиваясь, чтобы поймать его взгляд. Витя отвернулся. — Ну хоть ты не делай этого, пожалуйста! Они — кровожадные животные, оборзевшие от свалившейся на них власти, но ты же мой ровесник, у тебя же и братья есть, наверное, и друзья-омеги… Я больше не выдержу, правда, это слишком больно… Замешкавшись, Витька выпустил член из рук, задумчиво погладил плавный изгиб спины Юрочки, идеально ложащиеся в ладони ягодицы, натертый и припухший вход. — Ну, ладно, черт с тобой, — Витька вздохнул, повернув его на бок. — Пососи хотя бы, я же не могу с такой мачтой к пацанам выйти. Юрочка неловко подполз ближе, расположился у него между ног и склонился к головке. Связанные за спиной руки и упавшие на лицо пряди волос мешали Юре, но Витя видел, что он старался. Он облизал круглую головку, попытался насадиться ртом, но уже на половине сдал назад, закашлявшись. По итогу, остановился на осторожном посасывании самой верхней части, и это было неплохо. Женечкиным профессионализмом, разумеется, и не пахло, но это был искренний, наивный и очень приятный минет. Кончить только от этого Витька не смог, поэтому через пару минут дернул омегу за волосы и пихнул на кровать задницей вверх. Подтащив к себе за щиколотку, распихал стройные ножки в стороны и завис, выбирая, куда засунуть изнывающий член. Выбрал киску, не желая нарушать обещания. Когда посторгазменный туман рассеялся, он разозлился на самого себя. Упустить такой опыт — и почему? Потому что стало жалко омегу, которого к понедельнику сделают невменяемым на всю жизнь и продадут в бордель в соседнюю область? Рыцарь, блять, в сверкающих доспехах! Но возвращаться к теме было уже как-то глупо, да и с веранды набежала очередь. Клещ и Шуруп выпроводили его из комнаты, и Витька наконец добрался до остатков шашлыка и салатов. Снаружи уже стемнело. Тамир обсыхал после ночного купания, Кольт неизменно дымил, опершись о косяк. — Метки завтра, да? — Витька, прислонившись к ограде, поглядывал на остатки хорошего армянского коньяка на столе. — Надо пять меток, я знаю, тогда Юрочка станет таким же послушным, как Женька. Меня поэтому и позвали — Барс не поехал, а вам нужен был пятый альфа. — Завтра, ага. Но только Барс их и не метит никогда, у нас просто куча старших в больничке отдыхают, поэтому ты и поехал, — Кольт затянулся, глядя в темноту, где озеро сливалось с небом. — Ну, плесни и себе стопочку, всё-таки снял сегодня клеймо девственника. — А нас по меткам не найдут? — вдруг задумался Витька. — Менты? — Кольт приподнял бровь. — Нет, конечно, они же сами все альфы, им даже если заикнуться про уникальный профиль запаха или еще какие-то методы поиска альф, у них пена изо рта пойдет. Это вмешательство в частную жизнь альф, посягательство на их телесность и всё в таком духе. Тем более, у Барса все прикормлены. — Думаю, они ищут альф по насильно поставленным меткам, только если дело очень громкое, — добавил подошедший Тамир, — ну там, сына депутата пометили или что-то такое. Серийника вот по меткам искали, этого, как его… Ну, в восьмидесятых было, еще при союзе. А обычного омегу нахуй пошлют, если тот предложит им найти своего насильника по запаху. — Хорошо, — Витька осторожно отпил глоточек коньяка и аж вздрогнул, так ему понравилось. Теплое жгучее золото с дубовыми нотками потекло по венам — куда там водке с ее запахом поликлиники и выдохшегося спирта. Спустя еще час, старшие разбрелись по кроватям, а Тамира с Витькой, которым места не хватило, отправили спать в машинах. Витька не возмущался — там было тихо, не воняло мужскими носками, и не скрипела за стеной кровать, где кто-то очень дотошный продолжал трахать то ли Женьку, то ли Юрочку — различить их по стонам было уже слишком сложно. Утром случилось ЧП. Юрочки в доме не оказалось. Совсем. Совершенно. Куда он мог деться — связанный, ослабевший, полностью голый, в крови и сперме — никто не знал. Старшие сперва набросились на Женьку, ведь кто еще, кроме другого омеги, мог помочь бельчонку сбежать? Но Женька всю ночь провел с Тамиром: ушел к нему сразу, как удовлетворил всех желающих, остался с ним в машине на всю ночь и разбудили их утром тоже вместе. Там же в машине Тамира обнаружились их совместные фото из какого-то музея, чек из кафе на две персоны с датой вчерашнего дня, запасная обувь и одежда Женькиного размера и даже упаковка гормональных таблеток, которые прописывали только омегам. У Тамира из-за этого выросла нихуевая туча проблем: Кольт раздумывал, отшивать его от Вокзальных за излишне сильную привязанность к бордельной бляди, или нет, но алиби у них двоих было неоспоримое. Обвинять всех прочих было делом громким, но бесполезным. Ни одной улики, ни одного свидетеля. Омега, обещанный в бордель приятеля Барса из ******горска, исчез, и что хуже всего — исчез без единой метки на своей красивой шее. Кольт был уверен, что в ментовку Юрочка не сунется, если не совсем дурак. Клещ был уверен, что им всем крышка, потому что невменяемых омег с пятью метками менты не слушали, а Юрочка остался полностью вменяем. Шуруп был уверен, что надо разделиться и поискать сбежавшую сучку в лесу — далеко бы он в таком состоянии не ушел. А Витька? Он не был уверен, что не окажется в следующий понедельник под ближайшим отделением милиции, гонимый совестью и раскаянием. Он также не был уверен и в обратном.