Чернознамённый

Когда она встретила Его, он был один. Юный, дёрганный, замкнутый – он диковато озирался по сторонам, когда она смеялась над его рваными шутками, находя их чрезвычайно остроумными. Тогда он мечтал о мире во всем мире, не любил долго смотреть в глаза и избегал чужих прикосновений. Их любовь была случайностью. Зародившаяся в неизвестный момент человеческой вечности, она тлела в их сердцах, когда они сами ещё не знали об этом. Под покровом студенческих общежитий, в годы ученического затворничества и болезненных провалов в памяти – Он долго не решался взять Её за руку. По крайней мере, пока был в своем сознании. Он любил, когда Она слушала его. Всегда внимательно, как ещё никто и никогда его не слушал, даже Олег. У Серёжи захватывало дыхание, когда он видел, что Она слышит каждое его слово, и в эти моменты он чувствовал такое воодушевление, что начинал нести полную чушь в попытках совладать с мечущимся сердцем. Она смеялась. А он погибал. Время от времени она дивилась его переменам. Обычно очаровательный и тихий, Он мог внезапно начать громко смеяться, шутить развязные шутки, целовать её у всех на виду и вызывающе сверкать желтыми глазами. Она не любила такие дни. Тогда Он чаще всего пропадал на некоторое время, а затем возвращался прежний. Шли годы, и эти редкие вспышки стали учащаться, а желание Птицы прятаться – таяло на глазах. Скрывать это стало бессмысленно, и тогда Серёжа всё Ей рассказал. - Знаешь, о чем я думаю? – Он открыл глаза, лежа головой на её коленях. - О чём? - О том, что ты – моя Маргарита. А я – твой Мастер. - Почему? - Потому что я страдаю. А тебе приходится страдать из-за меня. И это мучает нас обоих. Она улыбнулась, откинув прядь волос с Его лба. - И мы обретём покой только после смерти? Сергей вдруг поднялся, сел ровнее и посмотрел ей в лицо. Его руки сжали её, дыхание сбилось. Он молчал, будто бы не знал, как выразить все те мысли, что шумно роились в его голове. Пауза затянулась. - Послушай, - Её ладони легли на его щеки, и она тихонько погладила его кожу большими пальцами. Нежно поцеловала в уголок губ, - Если он – это ты, значит я буду любить вас обоих. Мы справимся с этим. Их любовь была страданием. Они жили в башне. Вместе. Посреди картин Боттичелли и скульптур Микеланджело её любимым произведением искусства всё ещё было Его лицо, в профиль обращённое к закатному солнцу. - Встань вот сюда, - попросил Он воодушевленно. Она повиновалась, послушно вытянувшись посреди его кабинета. Ждала покорно, любовалась и знала – он придумал что-то новое, потому что лицо его лучилось той радостью, которую способны испытать лишь изобретатели. - Взгляни, - он указал на большой экран, загоревшийся вдруг слишком ярко в свете потухающего дня, - я создал прототип нашего голосового ассистента, полностью безопасного, анонимного и развивающегося быстрее, чем мы могли бы представить. Она смотрела на изображение симпатичной анимированной дамы с одобрением. Задала ей пару вопросов по Его просьбе и выдала несколько простых команд. Затем заключила с улыбкой: - Очень хорошо. - Я назвал её Марго. Она покосилась на Сергея, с сомнением выгнув бровь. Что ж, гениев трудно понять, но несложно предположить, что таким жестом он хотел сделать приятное Ей – прошло много лет, но Он всё еще сравнивал их с героями знаменитого романа. Расцвет Его империи пришелся на этап буйства Птицы, занимавшего теперь равнозначное положение в сознании. Что-то тёмное зарождалось внутри башни, и Она не могла этому помешать, потому что Птица не считался с её волнениями. Он исчезал слишком часто, Серёжа – слишком плохо спал. А она во всем этом круговороте безумия терзалась мыслями о неминуемом страшном конце. Однако, обещание своё сдержала. Она любила Его любого. Любила распалённого, развязного психопата, падающего пред ней на колени в минуты злостного отчаяния. Взъерошенного, маниакального, улыбающегося по-змеиному, выплёвывающего слова ядом – такого, который возникал пред ней неожиданно в ночной тьме. Когда Он нависал над ней смолистой тенью, когда рычал и смеялся в их постели. Оглушительно-громкого, разъярённого, опасного. Любила так же, как любила её нежного, хрупкого гения, способного изобрести что угодно, кроме лекарства от собственной болезни. Каждый день, лежа с ним в постели, Она гадала, каким Он будет, когда проснётся, и что сотворит сегодня. - Я прошу тебя, не надо! Это слишком! - Ты такая же, как они! Ждешь что всё просветлеет само, не хочешь марать руки! Думаешь ты святая? Птица бесновался. Он думал – он чувствовал! – что она любила Серёжу больше, чем его самого, и это вызывало в нём бурю неприкрытой злости. Обделённый, покинутый – он не мог с собой совладать. Он хотел её. Он ненавидел её. Его мучили её глаза, в которых, как Ему казалось, плескалась тоска по хлипкому и слабому рыжеволосому простаку. Птица отталкивал её руки, а затем льнул к ним снова. Он исчезал, но всегда возвращался к Ней. Он сжимал Её в своих руках до боли, оставлял следы губ на Её коже, чтобы назавтра другой Он увидел их поближе. Он испытывал от этого странное удовлетворение и ждал, когда сможет ударить побольнее. Это было мучение. Их любовь была избавлением. Серёжа обнимал Её со спины и глухо дышал в ухо. Не мог надышаться Ею, насытиться – у него было так мало времени. Когда Птица выкинет его из сознания и займёт своё место? Сейчас или позже? Сколько минут у него есть? Будет ли он обнимать Её так же нежно или швырнёт на кровать без малейших раздумий? Сергей не знал, и оттого эти короткие минуты счастья и тихой ласки были такими тягучими, такими болезненно прекрасными. Он жался к Ней и дрожал, ощущая Её тело через ткань жесткой рубашки, и разум мутился, выворачиваясь наизнанку. Зажмурив глаза, Он утыкался носом в Её шею и боялся взглянуть на их отражение в окне – уже тогда там оказался бы кривой рот его альтер-эго. Так же как в юности, он любил лежать на её коленях и чувствовать, как Она гладит его лоб и мизинцем очерчивает горбинку носа. Иногда Она тихо пела, растягивая какие-то мотивы, напоминающие старые колыбельные – тогда он спал, не видя снов, и был свободен от кошмаров. В иные ночи Он готов был сойти с ума от любви, когда они сидели на кровати, обнявшись – обнажённые и молчаливые. Его щека лежала на её плече, и руки гладили Её спину. Она прятала Его от страха и боли, и тревога будто бы сдавалась и отступала. Ровно до утра. Пока чёрное знамя Чумного Доктора снова не падало им на головы. И шелест его походил на шёпот… Их любовь была безумием. Дверные решётки психиатрической клиники скрипели омерзительно звонко. Зеркало на стене дребезжало, как назойливая муха, и Ей казалось, будто бы она Алиса. Только Чеширский кот – рыжий и улыбается почему-то губами её Серёжи. - Пришла мучить меня по его указке? – прокаркал Он, вспоминая пилюли доктора. - Нет, пошёл он к чёрту. Она подошла к решетке вплотную. Всмотрелась в его осунувшееся сухое лицо, поймала взгляд жестоких желтых глаз. Он расковано облизал губы и дёрнул бровью. - Ненавидишь меня? За то, что я сделал? - Нет. Я сожалею, что не остановила тебя. - Остановила меня? Ты? – он вдруг захохотал гортанным, резким смехом, - Ты не имеешь надо мной власти! Я – не он! - Ты так думаешь? Она протянула к нему руки – Рубинштейн запретил, но плевать она хотела на его запреты – поманила к себе. Птица резко опустил глаза на Её ладони. Он ненавидел её и любил одновременно. Это была пытка, битва с самим собой. Может ли быть раздвоение личности у раздвоенной личности? Вопрос с подвохом. Его тело захрустело, когда он сделал шаг, наклонился и потёрся шершавой щекой о её пальцы. - Остановись. Давай вернёмся домой. Хватит смертей, Серёж, - взмолилась она шепотом, поглаживая его всклоченные волосы, - Только ты и я. Я и ты. Птица шумно втянул носом запах её кожи. Лгунья. Она была его лгуньей. Пришла бы Она к нему одному? Пришла бы, если бы в нём не было того, другого? Нет, он был уверен, что, если бы им с Серёжей дали выбор, они бы отказались от него, Птицы, без раздумий, и стали бы жить, не сожалея об утраченном. А ведь он старался для них, он один сделал то, что никто другой не мог и представить! Он сделал город лучше! И где его награда? Мягкие стены, да рубаха, ушитая ремнями? Внезапно Он толкнулся всем телом в решетку, ударившись об нее, что есть силы. Прутья загудели. Она отшатнулась, выдернув руки из-под его тяжелого тела. - Это ты виновата! – зашипел он, брызгая слюной, - Если бы ты любила меня так же, как Его, то всё было бы иначе! Она продолжала ходить к Нему. Так часто, как того позволяли правила и лечащий врач. Иногда сидела у решётки, гладила Его по спине и закрывала собой зеркало, давая Серёже поспать без страха, иногда смотрела издали, как Птица разрисовывает листы, расчерченные в шахматную доску. Он силился с ней не говорить. - Скажите, - обратился к ней однажды доктор Рубинштейн, - Так которого из них вы на самом деле любите? – и тут же поспешно добавил, - Конечно, это строго между нами, будьте уверены. Она взглянула на него почти что безучастно, с выражением глубокой тоски и разочарования: - Так вы всё еще ничего не поняли, доктор? Они оба – одно целое. В дни, когда Серёжа чувствовал себя достаточно хорошо, Она добивалась того, чтобы им давали возможность поговорить за столом, вне камеры и в отсутствии зеркал. В те дни она обнимала его крепче, чем когда бы то ни было, оттягивала ворот смирительной рубашки, чтобы дать ему подышать полной грудью и целовала впалые щеки до появления слабого живого румянца. - Я больше не могу, - шептал он, тихо плача, - Я устал. Он сильнее, чем раньше, он изощреннее, чем раньше. Бороться с ним становится невыносимо. Серёжа полулежал на столе, уронив голову на её протянутые ладони. Мелкие скупые слезы катились из уголка его глаза вниз, пересекая переносицу. Она чувствовала, что Его силы были на исходе. - Я заберу тебя отсюда, - сказала она, мягко вытерев Его лицо, - Потерпи немного. Твои лекарства, они помогают? - Я не знаю, - он немного помолчал, - Ты приходишь к нему тоже? - Да. - Он говорит с тобой? - Больше нет. - Я знаю, что он задумал что-то нехорошее, - Серёжа поднял голову, - Он часто в сознании. Не дай ему навредить тебе. Я не смогу его остановить. - Этого не будет. Я люблю тебя, слышишь? И я что-нибудь придумаю. Она купила дом. Далеко, в самой недоступной части света. Теперь ей казалось, что таблетки доктора Рубинштейна не помогали, что это всё было лишь жестоким экспериментом, потому что прошел почти год, а Серёже не становилось лучше. Что он Ему давал? Чего этот доктор в итоге хотел? Узнать пределы Его возможностей? Сверхчеловек – так Рубинштейн сказал однажды. Что ж, любой сверхчеловек прежде всего – человек. Она хотела увезти его и дать возможность, дать время, чтобы разобраться в этом вместе. Но Она не успела. Их любовь была. - Игорь, если придется отдать свою жизнь – я это сделаю. Лодка резала Неву, как нож. Сидя на тонкой жерди старого сиденья, продуваемый всеми ветрами, Сергей с ясностью видел – этот день он не переживет. Он глотал пилюли, думая, что они помогут снять боль, но плацебо только размазывали её изнутри грудной клетки. Та боль – она была внутри, в водовороте воспоминаний и сожалений. - Только, не возвращай меня в ту лечебницу. Куда угодно, только не туда. В душе вдруг дёрнулась слабая искра надежды. А может быть, зря он так? Может быть, всё получится? Тогда было бы здорово, если бы его отдали Ей. Может быть, дали бы лекарств, разрешили бы им жить где-нибудь далеко, очень далеко от этого города? Он был бы счастлив. Он вел бы себя тихо и до конца жизни оберегал бы Её от Птицы, и… Нет. Какие глупости. Сергей потускнел. Хмуро взглянул на город – его нужно защитить, потому что где-то там Она. Она в безопасности? На лицо упали рыжие пряди. Да чёрт с ним. Он станет для них сопутствующим ущербом – злодея не жалко. Для этого ведь Его вытащили из лечебницы? Сергей поднял воротник тонкого рыбацкого плаща, затем натянул капюшон на голову. - Отдай меня Ей, - попросил Он, и Грому не понадобилось пояснений к этой короткой инструкции. Потом город горел. Игорь позвонил ночью. Попросил забрать тело Серёжи. Она приехала без промедлений, сухая и выцветшая, как забытое на солнце полотно. Немедленно стянула с него мерзкого вида ткань, в которую его обернули доблестные хранители закона и замерла, глядя на изрезанное, но безмятежное лицо, еще сохранившее тень драгоценной улыбки избавления от осточертелых мук. Коснулась его пальцами. Провела мизинцем по горбинке носа. Холодный. - Кто его убил? Ты? - Да, - Гром болезненно дёрнул щекой, - И Чёрная Марго. Игорь не понял, почему Её лицо вдруг еще сильнее осунулось, став похоже на смазанное творение Мунка. А Она стояла, чувствуя, как дыры в Его груди медленно переползали с мертвого тела на Её – живое. Тихо утёрла слезы и, хрипя, подоткнула ткань под Серёжино тело, как будто хотела согреть его ласковым движением. - Спасибо, Игорь, - голос глухой и треснутый, - Что отдал Его мне. - Он просил. На похоронах она накрыла Его черным саваном – вот во что превратилось знамя их любви. Место выбрала тихое, обособленное, продуваемое ветром. Он это любил – простор и одиночество. Долго стояла над гробом, не в силах дать команду могильщикам, и тихо плакала. Она думала о том, что все эти годы Он врал ей. Никакие они не Мастер и Маргарита. Маргарита никогда не хоронила своего Мастера. А ей пришлось.